Любовь между мечами

Твой нежный взор лишен игры лукавой,

Но золотит сияньем все вокруг.

Он мужествен и властью величавой

Друзей пленяет и разит подруг.

У. Шекспир. Сонет №20

      Беззаботный смех и зудящая суета собравшихся внизу рабынь с самого утра действовали на нервы, так и подмывая пойти на поводу у невыносимого любопытства, и словно нарочно заманивали неискушённое существо творящимся прямо под боком торжеством, вытесняя укоренившиеся установки неподкупного разума. Несмотря на показное безразличие, кое не уставала демонстрировать новая фаворитка по отношению ко всем без исключения обитателям гарема, изнутри её всё равно съедал непреодолимый соблазн, во власти которого она всё отчётливее ощущала себя игрушкой в чужих руках. И никто, будто дерзко насмехаясь над её неутолимым интересом, не торопился объяснить, в чём причина столь внезапной перемены окружающей атмосферы, так что вскоре порядком раздосадованная всеобщим равнодушием и вконец изведённая почти детской дотошностью Хюррем сдалась на милость собственной любознательности и решила таки выйти в свет, хотя мысль о том, что придётся встречаться с горящими неприкрытой враждебностью взглядами других наложниц внушала ей отвращение. Находится дни напролёт в четырёх стенах пусть и личной комнаты было больше скучно, нежели почётно, поэтому надоевшая ей томительная рутина вынудила независимую девушку покинуть своё новое пристанище и спуститься по деревянным ступенькам вниз к остальным, чтобы развеять гнетущее присутствие нарочно скрытой от неё тайны. Подобно хищнице, выбравшейся из норы на поиски дичи, она беспрепятственно просачилась в общую спальню, некогда служившую ей ночлегом, и невозмутимо слилась с разношёрстной толпой взбудораженных чем-то рабынь, которые были настолько увлечены беспечными беседами друг с другом, что едва ли обращали внимание на появившуюся среди них фаворитку, заметно отличающуюся от них более дорогим нарядом приятного голубого оттенка. С недавних пор Хюррем имела исключительное право одеваться в платья из самых разных тканей самых разных цветов, подчёркивающих её высокий статус, и, хотя роскошь этих одеяний была намного сдержаннее и проще, нежели у настоящих госпожей, она всё равно гордилась своим новым местом в строгой иерархии гарема, прекрасно понимая, что это только начало. Вдобавок ко всему, на безымянном пальце её правой руки теперь грациозно красовался крупный изумрудный перстень – искусная работа самого султана. До блеска отпалированный камень каплевидной формы, с невероятным мастерством вложенный в стальную оправу, богато сверкал и пленительно переливался в контрасте с её бледной кожей, и аккуратно выстроенные по его периметру маленькие жемчужинки только придавали ему утончённости и некого аристократического великолепия, в очередной раз напоминая всем вокруг, как сильно Сулейман ценит свою избранницу. С этим изысканным кольцом Хюррем чувствовала себя гораздо увереннее, словно истинная властительница этого дворца, однако всё это было не более, чем её иллюзией, которая была не так уж далека от правды. По привычке расправляя ссутуленные плечи наподобие величественной осанки, которую столько раз лицезрела у других чистокровных османов, Хюррем плывущей походкой приблизилась к первой попавшейся на глаза девушке в приталенном белоснежном платье с короткими рукавами и чёрными вьющимися волосами, что в свободной манере спускались по её обнажённым рукам, добавляя её с виду непримечательному образу какой-то кокетливой хитринки. Разумеется, стоявшая с ней на одной ступени Хюррем без труда узнала в обладательнице нарочито лёгких движений ещё одну фаворитку султана Айше хатун, живущую с ней в одной комнате. С самого начала отношения двух одинаково упрямых девушек не заладились, однако сегодня Айше была подозрительно дружелюбна и весела, что не могло не удивить знающую её скверный характер наложницу, готовую к новым ссорам и конфликтам по пустякам. Мимо неё то и дело сновали служанки с подносами, разносящие напитки в серебряных кубках и какие-то необычные круглые сладости, от которых по всему гарему разносился сладковатый аромат сдобной выпечки. Как раз тогда, когда Хюррем поравнялась со своей соседкой, та взяла с одного из подносов два наполненных кубка и, к приятному изумлению фаворитки, протянула один из них ей, одарив её непринуждённой улыбкой.       — Хюррем, — вежливо обратилась к рабыне Айше, терпеливо дожидаясь, пока она примет предложенное ей угощение. — Будь здорова, Хюррем. Выпей, и сразу веселее станет. Это вкусно!       Невольно скопировав её приветливую улыбку, Хюррем послушно приложилась губами к холодной текстуре кубка и осторожно отпила малиновую жидкость, по густоте и освежающей кислинке которой она сразу узнала шербет. Вкус, как и прежде, был хорошо различим и бодрил обилием пестревших в нём ноток спелых фруктов, так что наложница немедленно испытала знакомое блаженство, чувствуя, как мягкая сладость растекается у неё на языке, обволакивая глотку тягучей терпкостью.       — В честь шехзаде всех угощают шербетом, — охотно поделилась Айше, элегантно придерживая рукой свой напиток.       — Это в честь Мустафы? — догадалась Хюррем, припомнив имя только одного известного ей наследника, которого видела во дворце всего пару раз, но уже имела представления о его добром нраве и целеустремлённом хараткере.       — Главная наложница султана Махиедвран беременна, — не переставая улыбаться, ответила Айше и в подтверждение своих слов постучала ладонью по металлическому поясу на талии, что прикрывал низ её живота. — Ты меня поняла?       Услышанное пронзило окрылённое беспричинной лёгкостью существо Хюррем жестоким разрядом оглушительного потрясения, из-за чего она на несколько мгновений выпала из реальности, погрязнув в тенистом тумане обезоруживающего замешательства. От неподдельного изумления её пальцы сами собой ослабили хватку на ручках кубка, и выпущенный на свободу сосуд с далёким звоном рухнул на каменный пол прямо к её ногам, расплескав недопитый шербет. Застыв в немом оцепенении, Хюррем молча таращила расширенные глаза на Айше, которая продолжала всё так же надоедливо улыбаться, будто реакция фаворитки доставляла ей несметное наслаждение. Чем дольше она видела перед собой её противную ухмылку, тем сильнее крепчало внутри неё зверское желание стереть с её лица эту издёвку мощной пощёчиной, однако непреодолимая растерянность сковала её по рукам и ногам, не давая пошевелиться. И эта очевидная беспомощность приводила балансирующую на грани нервного срыва Хюррем в ещё большее бешенство, отбирая у неё последнее самообладание. Только ей начало казаться, что путь к вершине свободен, что никто более не способен составить ей конкуренцию, как небеса подкинули ей новое испытание, наградив ничем не заслуживающую такого счастья Махидевран новым наследником — ребёнком, которого должна была родить султану его новая избранница. Пребывая в непозволительном смятении, Хюррем снова и снова против воли возвращалась мыслями к тому, что ей стало понятно уже давно, но она в силу своей упёртости была не способна это признать — ей никогда не удастся добиться безграничного могущества в одиночку. Даже у Махидевран были свои слуги, которые прикрывали её и выполняли всю грязную работу по поручению своей госпожи, на её стороне была сама Валиде Султан, а кто был союзником русской рабыни? Кто может уберечь её в случае беды и выручить в безвыходной ситуации? Кому в этом далёком от рая месте она может без колебаний доверить свою жизнь? Если единственный правильный ответ и посетил её в пучине лихорадочных размышлений, то Хюррем осознанно не стала заострять на нём внимание, боясь даже близко допускать такую возможность. Демонстративно пропустив такое очевидное решение всех её проблем, она предпочла вернуться в комнату, поскольку ненадолго посетившее её праздничное настроение улетучилось без следа, и старалась не думать о том, что когда-нибудь может стать слишком поздно.

♤♤♤

      Струящаяся в объятиях теней мраморная лента Золотого пути покладисто ложилась под ноги спешащей навстречу своему возлюбленному рабыне, и каждый воздушный шаг освещал утопающий во мраке коридор неравномерными вспышками пляшущего на стенах пламени, отчего казалось, будто это сияющее от счастья и предвкушения лицо молодой красавицы привносит в молчаливое царство каменных сводов и холодных ветров толику чего-то светлого и непорочного, что было надёжно спрятано под замком в сердцах ожесточённых обывателей многовекового дворца. За последние несколько дней всё те же острые повороты помнили только одного постоянного гостя, который наведывался в покои падишаха с непозволительной частотой, лишь эта летящая походка отражалась шелестящим эхом от необъятных колонн каждую ночь, возвещая о повторном визите неугомонной наложницы, и даже сама Хюррем давно уже сбилась со счёта, сколько раз за день она наведывалась к Сулейману, чтобы просто увидеть его, услышать его воркующий шёпот, рассказать ему очередную смешную историю из детства и вместе с ним упиваться искренним заливистым смехом. При этом непринуждённое общество Сулеймана ей нисколько не надоедало, как и вся эта муторная подготовка к каждому хальвету, а все девушки в гареме давно уже злобно косились на неё от зависти за исключением преданной Марии, но фаворитке было наплевать на их мнение. Главное, что ей это нравилось, что она чувствовала себя любимой и желанной и сама была способна утолить желание другого. В погоне за этими непередаваемыми ощущениями полноценности и принятия она не заметила, как начала открыто пренебрегать самыми элементарными правилами гарема — являться в покои падишаха строго по приглашению. Они вдвоём давно уже научились обходиться без этих церемоний, вопреки устоявшимся традициям и без ведома самой Валиде Султан, но зато по велению сердца. И не существовало для вновь воскресшей Хюррем никаких преград и препятствий, способных помешать ей заполучить самое сокровенное, и эта ночь не должна была стать исключением. Уверенно преодолевая оставшийся путь до заветных дверей под чутким руководством прилежной Нигяр, наложница мысленно уже млела в нежных объятиях своего султана, купалась в чистых водах его ласки, и от этих сладких фантазий внутри становилось невыносимо жарко и тягостно, так что хотелось поскорее выплеснуть эту страсть и утолить зверское вожделение. Нисколько не заботясь о том, чтобы сбавить темп, фаворитка смело прошествовала по пустому, вылизанному мраком коридору, не сдерживая довольную улыбку, однако в тот самый миг, когда до роскошных апартаментов осталось пройти всего несколько шагов, навстречу ей из неприметного смежного коридора вынырнула чужая широкоплечая фигура, преградившая ей дорогу. Только всплеск бесконтрольного изумления затронул какие-то чувствительные струны в её сердце, как статный силуэт непрошеного гостя вышел на свет прикованного к стене факела и ослепительные искры живого пламени с замысловатым изяществом осветили знакомое угловатое лицо, всегда сосредоточенно нахмуренные брови и выразительный нос с горбинкой, по которому застигнутая врасплох Хюррем мгновенно распознала в обладателе столь контрастной внешности ненавистного ей Ибрагима.       Соткавшийся из матового полотна безликих теней, подобный ангелу смерти, верный страж у дверей своего господина, демон, восставший из Ада, — и всё же он был до невозможности прекрасен. Удивительным образом в его неприступном облике сочетались именно те черты, которые присущи благородным воинам его звания — пугающая решимость в заострённом лице, вызывающая уверенность в любом взвешенном жесте, безупречно выверенная резкость в каждом чётком движении и неизменное хладнокровие, не оставляющее ни малейшего шанса разобрать его эмоции. Вблизи этот искусный мастер игры на скрипке оказался носителем пронзительных сощуренных глаз, безошибочно бьющих прямо в цель, и на свету они почему-то напомнили Хюррем раскалённые антрациты, только блеск их не отличался завораживающей красотой. Слишком цепляющий, слишком хищный, таким тяжело любоваться. И взирали они свысока, надменно и остро, с долей неоспоримой властности и природного превосходства. Те же тонкие губы, окантованные аккуратной линией усов и короткой бороды, были слегка приоткрыты и ярко выделялись на фоне бледной кожи, совершенно гладкой, если не считать глубокую борозду, пролёгшую на переносице от постоянной хмурости. Наряд его не пестрел роскошью и богатством, скорее, стремился к сдержанности, простоте и приглушённости цветов, однако всё равно находилось в этом авторитетном человеке то, что так и кричало о его значимом статусе: прямолинейность и беспристрастность пытливого взора, неприкрытая сила и твёрдость в собранном теле — и это отточенное до блеска умение демонстрировать своё влияние в пределах дозволенного, но всегда на грани преступности, почтительно, но при этом настойчиво и внушительно, без громких слов, но доходчиво и исчерпывающе. Об этом Хюррем догадалась по его непроницаемому взгляду, закалённому множеством кровавых сцен, говорящему больше, чем все известные ей слова, казалось, он давил и проходил сквозь неё, поэтому она только обрадовалась возможности избежать с ним встреч и сосредоточилась на уточнённой аккуратности его лица, на котором каждая эмоция представлялась естественной и будто созданной специально для него. Неожиданно она наткнулась на странное вдавление на его правой щеке, больше похожее на шрам, являющееся единственным изъяном в этом творении, но подумать о причинах его появления не успела, поскольку её вниманием безвозвратно завладели самые красноречивые в мире глаза, в чьи глубины она всё-таки осмелился нырнуть.       Впервые столкнувшись со своим заклятым врагом лицом к лицу, Хюррем, к собственному стыду, растерялась и почти не помнила, какая мысль пришла ей в голову при этом непредвиденном столкновении. Словно во сне она выполнила традиционный поклон, стараясь сохранить величественную плавность движений, но на лице её так и застыла предательская счастливая улыбка, точно губы вдруг перестали ей повиноваться. Никогда ещё она не чувствовала себя такой беззащитной, как в эти секунды мнимого противостояния, но реакция Ибрагима дала ей понять лишь одно — он не намерен терпеть незваных гостей рядом со своим повелителем. Его припорошенный недовольством вопросительный взгляд перебегал с Нигяр на невозмутимо оценевшую перед ним наложницу, в нахмуренных бровях прослеживалось терпеливое ожидание ответа, но настороженная поза выдавала его замешательство. Даже всегда рассудительная и находчивая калфа внезапно растерялась под таким напором, будто только теперь осознала свою ошибку, но было уже поздно: с этого момента Хюррем не могла уйти ни с чем. Повернуть назад — значит признать поражение, склонить голову перед тем, кого она ненавидела всем сердцем.       Я никогда не склонюсь перед тобой, Ибрагим.       — В покои повелителя нельзя без предупреждения, — таким тоном, словно это было очевидно, изрёк Хранитель покоев, и голос его беспрепятственно лился в безмятежной тишине, окрашивая её нотками назревающей угрозы. — Уходите.       — Султан меня ждёт, — самоуверенно бросила Хюррем и с видом полноправной хозяйки шагнула в сторону, вознамеревшись обойти грозного стража, однако тот за долю секунды снова воздвигся перед ней подобно крепостной стене, и ожесточённый взгляд его прикипел к её обескураженному лицу. Не столько явное своеволие воина возмутило её, сколько то, что теперь они находились совсем близко друг к другу, настолько, что она даже сумела уловить какой-то слабый ускользающий запах, исходящий от него мерно пульсирующими волнами. Что это? Его дыхание?       — Ты обязана уйти, когда тебе говорят уходить, — низким предостерегающим голосом отчеканил Ибрагим, склонившись к загнанной в угол рабынее так низко, что его размытая тень резко опрокинулась прямо на неё. — Скажут приходить — должна явиться. Ты поняла? Хюррем хатун. Сейчас говорят уходить.       «Да кто ты такой? Сам султан ждёт меня!»       — Разве султан не может меня принять? — ровно и с долей невинного любопытства спросила Хюррем, твёрдо выдержав его неподкупный взор, и для пущего убеждения гордо вздёрнула подбородок, хотя в глубине души понимала, что это бесполезно.       — Повелитель занят делами гарема, — в властной манере вскинув голову, ответил Хранитель покоев и резко повернулся к притихшей подле фаворитки Нигяр, которая впервые за годы службы терялась в словах. — Нигяр калфа! Уведи её отсюда.       — Хюррем, пошли, — раздался где-то над ухом примирительный голосок справедливой наставницы, и затем бережное прикосновение пригрело её плечо, мягко, но настойчиво побуждая сойти с места.       С трудом заставив себя подчиниться, Хюррем заторможенно отступила от Ибрагима, до последнего удерживая его в плену своего враждебного взгляда, однако любая её попытка оказать сопротивление неизбежно сталкивалась с тем же непредвзятым равнодушием, которое всё сильнее начинало её раздражать. Ни на миг не изменяя своей холодной расчётливости, Хранитель покоев стойко вытерпел мятежный взор взбунтовавшейся рабыни, ничуть не изменившись в лице, и в конце концов она была вынуждена признать поражение. Краем глаза она выхватила неторопливые движения Нигяр, исполняющей прощальный поклон, но демонстративно не стала следовать её примеру, предпочитая уйти с гордо поднятой головой. Даже удаляясь по коридору в смятённых чувствах, фаворитка отчётливо ощущала на себе эти царапающие глаза, чувствуя, как область между собранных лопаток покалывает щекотливым напряжением, и потом, уже скрывшись за первым поворотом, долго не могла отделаться от мерзкого наваждения, будто бесплотная тень Хранителя покоев вьётся за ней по пятам, продолжая буравить спину бесцеремонным взглядом, и от этих пугающих и одновременно интригующих галлюцинаций она изнывала от трусливого желания сбежать, разрывалась между непонятным возбуждением и не менее странной слабостью и за всё это время ни разу не вспомнила о своём султане и своей смертельной тоске по нему. Отчего вдруг сердце споткнулось и запульсировало, словно шальное? Откуда этот туман перед глазами, норовящий свалить её с ног? Почему вдруг она разучилась дышать, почему разучилась говорить и владеть своим телом, что будто бы так и осталось в прочных оковах чужого опасного влияния? В мыслях зияла невосполнимая пустота, и только одна и та же фраза заезженно повторялась в её голове до того ясно и звучно, как если бы произнёсший её властный голос до сих пор доносился до её уха. И теперь, Хюррем была совершенно точно уверена, она никогда больше не сможет его забыть, не сможет от него избавиться даже во сне. Хотя она до последнего пыталась убедить себя в обратном, истинная причина, по которой её сознание упрямо цеплялось за нечто иное, непохожее ни на что привычное ей, всё это время лежала на поверхности и была до смешного проста, вот только само это прозрение уже внушало ей настоящий страх, дурманило не хуже крепкого вина.       «Он впервые назвал моё имя».

♤♤♤

      После долгого насыщенного урока и нестерпимой духоты, что осела в опустевшем классе вместе с дыханием множества наложниц, у Хюррем немного кружилась голова, а виски сдавливало изнутри тупой болью, будто ноющее онемение в уставшем от длительного пребывания в одной позе теле расползалось по затёкшей шее к самому затылку, вонзаясь в него сотнями раскалённых игл. Спустя несколько недель после начала обязательных для всех рабынь занятий она всё ещё не смогла полностью привыкнуть к таким неудобствам — вольнолюбивая душа русской девушки требовала свободы мыслей и выражения чувств, ей было крайне тяжело следовать определённым алгоритмам в математике, улавливать тонкие философские намёки в поэзии и принаравливаться к кропотливому искусству каллиграфии, однако она не сдавалась и продолжала усердно и вдумчиво изучать эти сложные науки, чтобы превзойти в этом всех остальных рабынь. Но сколько бы времени она ни тратила на это, всё ей казалось недостаточно, до предела было явно далеко, а до совершенства — тем более. Единственное, что можно было считать за достижение, — это новые выученные слова и улучшенное произношение, хотя даже в собственной речи Хюррем неустанно находила, к чему придраться, и тут же стремилась это исправить. С недавних пор она часто задерживалась в классе дольше других девушек, не обращая внимания на одервеневшие без движения конечности, а в своей комнате до поздней ночи сидела за какой-нибудь книгой при свете одинокой лампады, въедливо разбирая каждую строчку и стараясь освоить чтение справа налево. Вот и теперь, несмотря на то что все ученицы давно уже вернулись в общую спалню, Хюррем осталась в классной комнате совсем одна, не торопясь покидать своё место возле решётчатого окна, и она бы так и провела там весь оставшийся день, если бы её не заметила наблюдательная Нигяр калфа, имеющая за собой обыкновение проверять аудиторию перед тем, как уйти. Как только её внимательный взгляд безошибочно отыскал крайне усидчивую ученицу в ворохе успокаивающего полумрака, та тут же поспешила отложить перо и вскочить на ноги, внутренне радуясь возможности размять сведённые судорогами мышцы.       — Учёной стать решила? — без тени насмешки или осуждения осведомилась чуткая наставница, приближаясь к девушке с зажатой в руках чёрной папкой. — Урок-то закончен.       — Я хочу много знать, — уверенно отозвалась Хюррем, ответив калфе проникновенным взглядом. — И поведать всё это моему султану. Только он один меня слушает, смеётся. Все девочки злятся на меня.       — Конечно, злятся, — не стала отрицать Нигяр, и в который раз её порой жестокая откровенность задела фаворитку за живое. Неприятное зудящее чувство стыда внезапно обожгло её зверским огнём, вынудив потупить глаза, однако она не стала грубить в ответ и решила дослушать до конца. — Ты ведь ужасно себя ведёшь, ссоришься со всеми. Одумайся, Хюррем. Валиде Султан выставит тебя. Выдаст за старика, и уйдёшь ты из дворца.       — Помоги мне, — стараясь не поддаваться отчаянию, негромко попросила наложница и только потом осознала, что сказала это вслух. Да, она действительно нуждалась в помощи как никогда, и кто как не рассудительная и мудрая калфа сможет наставить её на путь истинный? Именно сейчас, когда так важно было сделать правильный выбор, она была готова забыть о гордости и женской чести и просто умолять любого указать ей верную дорогу.       — Я бы рада, но я не смогу. — Нигяр подошла вплотную к её столу, сблизив с ней головы, воровато оглянулась, словно за каждой стеной мог прятаться невольный слушатель, и после завогорщически понизила голос: — Ибрагим. К Ибрагиму-аге иди. Он во дворце всё знает.       — Идти к Ибрагиму?! — мгновенно взвилась оглушённая этой новостью Хюррем, отшатнувшись от калфы, и неосознанно вытянулась в струнку, подобралась всем телом, уже заведомо ощущая это неизбывное присутствие чего-то зловещего и мрачного, пробуждающего какие-то первобытные инстинкты. — Никогда!       — У тебя нет выбора, — осадила её Нигяр. — Тебе придётся пойти на это, если хочешь здесь остаться. Хранитель покоев лучше всех знает порядки и обычаи, он подскажет тебе, как быть. Только ты отблагодари его, как положено. И смотри, никому не рассказывай об этом.       «Что я могу ему предложить?»       Предполагала ли она, что всё это ведёт лишь к такому исходу? Смела ли она даже в самых страшных кошмарах предвидеть, что когда-нибудь будет вынуждена добровольно преклоняться перед своим врагом, умолять его на коленях? Разве могла она опуститься до такой низости? В попытке найти хоть какое-то опровержение словам Нигяр она перебирала в мыслях все возможные варианты, только бы истина не оказалась настолько ужасной и ненавистной, однако всё было тщетно. Пути назад уже не было, и теперь ей оставалось только одно — идти к Ибрагиму и просить о помощи его. Но как это сделать, если язык отказывается даже произносить его имя? Как усмирить свирепую ярость и неистовую боль от предательства, совладать с желанием убить? Меньше всего Хюррем хотелось думать о том, что может потребовать высокомерный воин в качестве платы за эту услугу. И согласится ли он вообще ей помогать? А если откажет — этот позор так и ляжет несмываемым пятном на её честь и она никогда впредь не дерзнёт посмотреть ему в глаза. Но с другой стороны, пожалеть о том, что струсила и не рискнула — намного хуже. Не ровен час Валиде Султан попробует избавиться от нелюбимой наложницы, выдав её замуж, или жадная до власти Махидевран предпримет меры по устранению соперницы, так что медлить было нельзя. Она во что бы то ни стало должна остаться во дворце и стать единственным смыслом жизни для своего султана, и если ради этого ей потребуется пасть ниц перед своим врагом, то она к этому готова.