Любовь между мечами

И день и ночь – враги между собой –

Как будто подают друг другу руки.

Тружусь я днем, отвергнутый судьбой,

А по ночам не сплю, грустя в разлуке.

У. Шекспир. Сонет №28

      В молчаливых стенах только пробудившегося дворца не было слышно ни звука, будто всё живое впало в безвременный транс, поддавшись всеобщему наваждению. Ни суетливых шагов спешащих по поручениям служанок, ни звонкого смеха собравшихся на утреннюю трапезу рабынь, и только осторожная, крадучаяся поступь единственного неспящего существа беспардонно вклинивалась в обманчивое затишье, возвещая о крайне встревоженном проникновении постороннего посетителя. Знакомые повороты, заученная наизусть дорога, — но ни намёка на благоговейный трепет и сладостное предвкушение, ничего похожего на воздушную лёгкость, никакой безудержной трели взбудораженного сердца. Вместо всего этого — судорожная тяжесть в дрожащих ногах, оглушительная пустота в клубке суматошных мыслей, едва уловимая нить истончившегося дыхания и гулкий набат в грудной клетке, распространяющий по напряжённому телу подкашивающую дрожь. Где-то на подсознании неизгонимо маячило неутешительное убеждение, что каким-то образом нужно подавить в себе эту явную слабость, чтобы ни в коем случае не предстать перед своим врагом в таком потрёпанном виде, однако почти все силы Хюррем отдавала на преодоление собственного отвращения, на каждый свой скованный шаг, что неотвратимо приближал её к самому страшному. Тернистый путь блуждающей по дворцу в одиночестве наложницы лежал отнюдь не в обитель истинного рая и цветущих садов — впереди её ждал настоящий ад, в котором ей определённо придётся не раз подвергнуться унижениям, и впервые за всё время ей предстояло свернуть в неприметный тёмный коридор, ведущий в логово темноглазого зверя. Как только она ни пыталась внушить себе уверенность и былое мужество, любая напускная бравада меркла в сравнении с неподвластной ей мощью, так что в итоге на притворство просто не осталось сил. Нарочито медленно передвигаясь вслед за собственной тенью, подсвеченной молочным предрассветным сиянием, Хюррем как во сне миновала нужный отрезок Золотого пути и, вместо того, чтобы устремиться вперёд к покоям султана, нырнула в затянутое полумраком ответвление, в конце которого призывно высилась единственная верная дверь. Казалось, будто от неё веяло потусторонним притяжение, зазывающим против воли нежданных гостей, и испугавшаяся своей внезапной смелости фаворитка без лишних мучений прошествовала прямо к деревянным створам, не давая себе как следует обдумать слова приветствия. Всего какие-то ничтожные мгновения отделяли её от пленительной неизвестности и новых испытаний, до рокового момента оставались считанные секунды, почти физически истлевающие в её стиснутых пальцах, и Хюррем неожиданно разозлилась на себя за эту бесхребетность и одним резким порывом оборвала затянувшееся ожидание. Только она успела осознать свои действия, как двери перед ней распахнулись и подброшенная мимолётным испугом девушка очутилась в равномерно омытых мягким золотистым светом апартаментах Хранителя покоя, откуда пути назад уже не было. Словно в подтверждение этой очевидной истины, за её спиной раздался характерный щелчок сомкнувшихся створ, вслед за которым её сердце обречённо рухнуло вниз.       «Теперь я перестала быть охотником. Я сама стала жертвой».       — Что ты здесь делаешь? — ожидаемо выстрелил в воздухе звенящий от негодования голос, в котором, кроме искреннего изумления, сквозила умело замаскированная угроза.       Ей не нужно было оборачиваться, чтобы узнать пронзающие сталью переливы знакомого властного тембра, и снова всё её восприимчивое существо внутренне сжалось, почуяв опасность, дыхание застопорилось на грани вдоха и выхода, мышцы сковал цепкий холод, которым пробирал насквозь неотрывный броский взгляд. Инстинктивно отпрянув, Хюррем резко обернулась и ожидаемо врезалась смешанным взором в статную фигуру Ибрагима, который при виде наложницы тут же подорвался с места и теперь застыл в настороженной позе за своим столом, отталкивающий и притягательный одновременно. Оцепенев напротив него и невольно скопировав его господскую осанку, она лишь на миг одарила вниманием его узорчатый кафтан приятного пепельного оттенка, подпоясанный кушаком; переливающаяся шёлковая ткань струилась по его поджарому стану, подчёркивая его природную подтянутость, стоячий воротник прикрывал сильную шею, отбрасывая на неё ровную тень, а на точёном лице приютилось зловещее выражение подозрительности, от которого рабыне мгновенно стало не по себе. С трудом выдержав обрушившийся на него шквал гневного отторжение, Хюррем как можно более решительно вскинула голову, подавив внутреннюю дрожь, и весь её мир съёжился до чётких контуров его мужественного профиля, в котором замешательство боролось с возмущением.       — Ибрагим-ага, — ровно обратилась к воину Хюррем, заставив себя присесть в прилежном поклоне. — Я пришла к Вам, чтобы обсудить одно важное дело.       — Ты забыла своё место, хатун? — процедил сквозь зубы Хранитель покоев, и лицо его вмиг преобразилось до неузнаваемости: бронзовые глаза расширились, воззрившись на неё в упор, брови изящно изогнулись, губы сомкнулись в тонкую линию, из-за чего голос выходил со свистом, словно струя горячего пара. — Как ты смеешь вот так являться ко мне без сопровождения! Сейчас же уходи!       — Меня Нигяр калфа послала к Вам, — продолжала Хюррем, делая шаг к нему. — Сказала, что только Вы можете мне помочь. Правда в том… Что мне действительно нужна Ваша помощь.       — И в чём же? — требовательно спросил Ибрагим, веско вздёрнув подбородок.       Подсознательно наложница ожидала именно этого вопроса, однако теперь, когда он наконец прозвучал, отчётливо поняла, что беспомощно теряется перед решающим выбором. Малодушное желание сбежать, пока ещё не слишком поздно, так и подмывало её развернуться и уйти, но здравый рассудок в последний момент пересилил эмоции. Хранитель покоев молчал, с завидным терпением сверля фаворитку немигающим взглядом, и вскоре под прицелом его расчётливых глаз, не сулящих ничего, кроме унижения, она сдалась и приблизилась вплотную к его столу, невероятным усилием воли заставляя себя опуститься перед ним на колени. Чувство было такое, будто её приговорили к смертной казни за ужасное преступление: с самым покорным и миролюбивым видом, на какой только была способна, Хюррем без лишних слов склонила голову, радуясь возможности упереть взор в мягкий ворс ковра, но плечи и спину демонстративно оставила в прежнем ровном положении, показывая, что не намерена переходить рубеж приличия. Теперь, когда она была лишена возможности видеть Ибрагима и считывать его реакцию по малейшему подёргиванию лицевых мышц, ей стало немного спокойнее, хотя сводящее с ума напряжение и дурное предчувствие никуда не исчезли, а только обострились, будто сверху на неё давила некая высшая сила. В тот же миг её обдало колкими искрами чужого неподдельного изумления, а затем пробившийся через них призрачный интерес на удивление мягко и с долей властного удовлетворения прошёлся по её приниженной позе, выдавая умело скрытое торжество своего обладателя. Напрочь забывшая о своей неприкосновенной гордости Хюррем едва уговорила себя остаться на месте и достойно выдержать эту пытку, которая, несомненно, доставляла Ибрагиму небывалое наслаждение.       — Я очень хочу остаться во дворце и стать госпожой, — выдала наложница, не пошевелившись. — Но одна я не справлюсь. Мне нужен твой совет. Скажи, как мне быть? Я готова на любую плату. Я сделаю всё, что ты скажешь! Только помоги.       — Я смотрю, ты наконец-то поумнела, — с намёком на одобрение пророкотал Ибрагим и вышел из-за стола, приближаясь к наложнице сбоку. — Хорошо, что ты осознаёшь, у кого здесь действительно есть власть. Но какой резон мне помогать тебе? Ведь ты грозилась меня уничтожить.       — Отныне моя жизнь и моя судьба в твоих руках, — превозмогая тошнотворную неприязнь, отозвалась Хюррем, словно издалека услышав свой смиренный голос. Неужели это в самом деле говорит она, свободолюбивая дочь священника, которая никогда ни перед кем не склонялась, кроме своего султана? — Ты сам это знаешь. Что я могу тебе сделать, пока нахожусь под твоим присмотром? Если ты признаёшь, что не справишься со мной, так и скажи.       — Зверя приручить нетрудно, хатун, — упал на неё сверху надменный тон Хранителя покоев. — Трудно притупить его инстинкты. Я могу помочь тебе, но при одном условии. Ты должна будешь делать то, что я говорю, и впредь не являться в покои падишаха без приглашения. Ты поняла меня?       — И это всё? — невольно вырвалось у фаворитки, и она вскинула на Ибрагима непонимающий взгляд, не смея поверить, что цена оказалась столь мала. Не так уж много за то, чтобы стать госпожой и получить возможность избавиться от всех своих врагов одним ударом.       — Ты больше не будешь мешать Махидевран Султан видеться с государем, — продолжил он, ответив вмиг оторопевшей наложнице невозмутимым взором. — И перестанешь с ней ссориться. Разумеется, о нашей сделке, как и том, что ты приходила ко мне, никто не должен знать. Если ты хоть кому-то разболтаешь, я отправляю тебя на дно Босфора.       Лишь на одно мгновение Хюррем ощутила всплеск нешуточного негодования, щедро замешанного на раздражении, но в последний момент сдержалась и только испустила шумный вздох, с вызовом всматриваясь в невыносимо безмятежные глаза напротив, взирающие на неё свысока. Казалось, ещё немного, и она расторгнет этот негласный договор, чтобы не видеть это победное выражение на ненавистном лице, однако и этот необдуманный порыв ей удалось обуздать, как бы отчаянно уязвлённая женская гордость не требовала возмездия. Каково же было её облегчение, когда Ибрагим наконец снизошёл и позволил ей встать коротким взмахом руки, словно одним этим небрежным жестом сделал ей одолжение. Быстро подорвавшись на ноги, Хюррем разгладила своё оливковое платье и выжидающе уставилась на своего новоиспечённого наставника, который, задержав на ней изучающий взгляд, отвернулся и невесомой походкой прошёлся к окну, по-хозяйски спрятав руки за спиной и предоставив ей лицезреть его безукоризненно ровный позвоночник в окружении крепкого каркаса натренированных мышц.       — Прежде всего, всем гаремом управляет Валиде Султан, мать нашего падишаха, — разлился в свинцовой тишине нравоучительный голос Ибрагима. Хюррем вся обратилась в слух и мгновенно сосредоточилась на его словах, осознав, что первый урок уже начался. — Ей подчиняются все госпожи, даже повелитель относится к ней с почтением и считается с её мнением. Если хочешь остаться во дворце, ты должна завоевать её расположение. А это значит, никаких ссор и ругани в гареме. Ты должна вести себя достойно и доказать госпоже, что умеешь владеть собой.       Хюррем не сводила с Ибрагима пристального взгляда, тщетно стараясь убедить себя, что вовсе не заслушалась его почти вкрадчивым тембром, и тут Хранитель покоев развернулся, вперив в неё проницательный взгляд. Почему-то он так и требовал отнестись со всей серьёзностью ко всему сказанному, держал в тонусе и не давал ни на миг улететь в посторонние мысли, и действительно вскоре фаворитка полностью сосредоточилась на его монологе, впитывая в себя его глубинный посыл, позволяя себе раствориться в нём. Его взор был необычайно мягок и доходчив, будто эта страсть к дворцовых порядкам жила в нём с рождения, вот только наложница догадывалась, что это было далеко не так. Какой-то частью своего раздробленного на мелкие составляющие существа она чувствовала не уничтоженную в нём до конца тягу к свободе, но это тайное желание пульсировало в потухших глазах так слабо и равнодушно, что казалось, его и вовсе не существовало.       — Кроме того, ты должна родить султану детей, — продолжал тем временем Ибрагим самым рассудительным тоном, сопровождая свои слова плавными неторопливыми жестами, так что Хюррем на миг засмотрелась на его гибкие жилистые руки, обличающие верх изящества во время движения. — Самое главное, чтобы твоим первым ребёнком оказался мальчик, шехзаде. Наследник, который может претендовать на престол.       — Родить наследника, помню, — вдумчиво кивнула Хюррем и сложила руки на груди, подперев подбородок тыльной стороной ладони. — А если рожу девочку?       — Тогда госпожой тебе не стать, — покачал головой Ибрагим и тут же наклонил её чуть набок, изменив угол зрения, и девушка не заметила, как неосознанно повторила за ним. — Если твоим первым ребёнком окажется девочка, можешь распрощаться с могуществом и властью навсегда. Только те, у кого есть сыновья, имеют влияние в гареме. Запомни это.       — Значит, родить мальчика и понравится Валиде Султан, так? — уточнила она и задумчиво прошлась вдоль его стола, сокращая дистанцию. — Что-то ещё?       — Пожалуй, есть ещё одно условие, — призрачно улыбнулся Хранитель покоев, снова убирая руки за спину, и вновь стал казаться холодным и неприступным, что вынудило Хюррем испытать досадное разочарование. — Ты должна принять ислам. У тебя уже есть новое имя, осталось только провести обряд. Повелитель будет только рад твоему желанию.       — И кто может провести этот обряд? Ты?       — Любой, кто обладает такой властью, — снисходительно усмехнулся Ибрагим, выразительно сверкнув глазами, но наложница так и не успела уловить сокровенный смысл этого загадочного блеска. — На сегодня достаточно, хатун. Возвращайся к себе, пока тебя не хватились. Придёшь завтра вечером.       — Расскажи подробнее про ваши дворцовые обычаи, — неожиданно для самой себя выпалила Хюррем, устремив на Хранителя покоев страждущий взгляд. На самом деле она сама не понимала, что именно вынудило её растянуть время пребывания в чужих апартаментах — подлинная жажда знаний или… Нечто иное? — У нас ещё много времени. К тому же, Нигяр калфа знает, что я здесь, она что-нибудь придумает.       Заговорщический оттенок обаятельной хитринки на поверхности прищуренных глаз был ей ответом. И дальше всё слилось для неё в бесконечную непрерывную нить сшитых друг с другом мгновений, в течение которых она хмурилась, рассуждала, запоминала, а внутренне улыбалась и чувствовала поразительную лёгкость, общаясь с этим невероятным человеком, перенимая его повадки и неповторимую манеру в жестах, мимике и поступи, но при этом умудрялась оставаться в меру замкнутой и напоминать себе, что перед ней — её злейший враг. Враг, который неожиданно показал ей другого себя. Осознавал ли он сам, насколько близко подпустил к себе ту, к которой питает обоюдную ненависть? Или то хрупкое взаимопонимание, возникшее между ними, не более, чем деловая встреча и стремление к выгоде? Так или иначе, сейчас Хюррем хотелось только одного — отгородиться от внешнего мира и разрушительной ярости и представить на долю мгновения, что видит этого сурового и своенравного по своей натуре воина впервые.

♤♤♤

      Просто не верится, что я осмелилась на это.       Я хочу зачеркнуть каждую букву, каждую строчку, что выходит из-под моего пера, обливая чистую бумагу бурными водами моих истинных мыслей. Теперь их может прочесть абсолютно любой... Но я не боюсь. Ведь я обесчестила девственные страницы этой тетради, чтобы писать о тебе. О том, кто преследует меня во снах и чьи суровые глаза оставляют в душе кровавые раны. О том, кого раньше я считала своим спасителем, чей голос я могла слушать бесконечно. А ныне ты — мой враг, так мы с тобой зареклись. Наши сердца сгорают в огне обоюдной ненависти, постепенно чернея от жажды крови, мы с тобой одержимы этим зверским желанием — желанием причинить боль, доставить страдания, уничтожить все надежды и мечты. Наша непримиримая борьба началась. И я ослепла от этой неутолимой ярости, потеряла саму себя в водовороте свирепых мыслей и злостных проклятий, я стала жить лишь этим, одним тобой, всем существом ожидая твоей смерти. Почему именно ты, Ибрагим? Почему именно ты встал у меня на пути, почему ты решил меня предать? Я до сих пор вспоминаю наши тайные встречи на той террасе, и моя тоска смешивается с ядом ожесточённого гнева. Лучше бы я не узнала тебя. Лучше бы я до последнего верила в ложь и жила в тумане иллюзий, чем узнала тебя таким.       Я не помню, как вернулась в гарем и села за первую попавшуюся тетрадь, судорожно выводя неловкой рукой замысловатые арабские буквы. Кажется, время близится к полуночи, а я до сих пор коротаю часы у окна при свете единственной свечи, не в силах остановится. Я не могу уснуть. Этой долгой ночи суждено стать свидетельницей того, как бесстрашная рабыня Хюррем беспомощно робеет во власти неразборчивых чувств, не в силах найти причину столь странных перемен. В сонливой тишине я слышу своё прерывистое дыхание, бархатная тьма обнимает меня за плечи, словно стремясь сокрыть от посторонних глаз, но даже в молчаливом одиночестве, разбавленном лишь чужим умиротворённым сопением, я не могу избавиться от твоего настырного присутствия. Ты будто сидишь внутри меня, управляешь моим разумом, приказываешь сердцу биться быстрее, сжимая его в своей ладони. Моя рука безотчётно дрожит, из-за чего почерк получается слишком крупным и угловатым, но я борюсь с этой унизительной слабостью, пытаясь доказать самой себе, что не пьяна твоим ароматом. Но сопротивляться этому наваждению ещё сложнее, чем отвечать на твои язвительные фразы. Я знаю, что непременно сойду с ума от своей же неопределённости, если не выплесну накопившиеся противоречия. Я действительно не могу решить, Ибрагим. Кто мы теперь друг другу?       Я не заметила, как пролетел этот день, который я безвылазно провела в твоих покоях. Помню, как неуверенно переступила порог, впервые оказавшись в твоей скромной обители. Помню, как твой испепеляющий взгляд зажал меня в тисках и не отпускал, пока я не заставила себя озвучить свою просьбу. О Всевышний, какое это было унижение! Ужаснее, чем признаться своему врагу в уязвимости, может быть только мольба о помощи. Но я сделала и то, и другое. Я склонилась перед тобой, Ибрагим. Склонилась по собственной воли и вручила тебе свою судьбу. Теперь ты творец моего пути, и мне придётся тебе довериться, чтобы не сгинуть в холодных водах Босфора. Сотрудничать с тем, кто жаждет моей смерти, чтобы не умереть от рук тех, кого ты поклялся защищать. Посмотрим, к чему это приведёт. Чтобы остаться здесь и добиться своей цели, я готова на всё. А на что готов ты, Ибрагим? Что движет тобой? Неужели всего лишь личная выгода? Наверное, я уже никогда этого не узнаю.       В этот день я узнала тебя совсем другим. Твой голос, прежде резкий и надменный, вдруг окрасился нотками вкрадчивого снисхождения, твой взгляд, что раньше вскрывал меня ножом, неожиданно проник в самое сердце мягкой стрелой, твои порывистые движения покорили меня своей плавностью, я не могла оторвать от тебя глаз. Я и не подозревала, что ты можешь быть таким: терпеливым, степенным, завораживающим. Ты наклоняешь голову чуть набок, когда высказываешь свои мысли. Ты неторопливо жестикулируешь, когда объясняешь что-то труднодоступное. Я помню малейшие подробности в выражении твоего лица, каждое слово прочно переплелось с моими мыслями, однако всё, что было до и после нашего с тобой общения, напрочь стёрлось из моей памяти. И вот я уже здесь, однако это будоражащее ощущение, будто ты рядом, не отпускает меня. Если это правда и ты действительно украдкой наблюдаешь за мной, то знай, что ты стал главной причиной моей бессонной ночи. Смог ли ты уснуть, Ибрагим?       Отныне каждый день, проведённый с тобой, я буду записывать в эту тетрадь. Может, это поможет мне понять истину, до которой я так отчаянно хочу дотянуться. Пусть пройдут недели, месяцы, года, я не отступлю, пока не найду то, что ищу. Эти строки я посвящаю тебе, мой злейший враг. В них моя ярость, мои сомнения, моё тайное любование. В них спрятано всё самое сокровенное, то, что я прячу даже от самой себя. Я не буду лгать. Я буду писать только правду.       Что же будет с нами дальше, Ибрагим? Как закончится наша история?