Любовь между мечами

В твоей груди я слышу все сердца,

Что я считал сокрытыми в могилах.

В чертах прекрасных твоего лица

Есть отблеск лиц, когда-то сердцу милых.

У. Шекспир. Сонет №31

      — Нет, не так. Повторяй за мной: э-фен-ди.       — Э-фен-ди.       — Хорошо. Теперь добавляй Хазретлери.       — Эфенди. Хазретрири.       Я поспешно прикусила непослушный язык, в очередной раз запнувшись на том же самом слове, но невольный приступ веселья уже прорывался наружу сквозь моё шаткое самообладание, так что я не выдержала и прыснула от смеха. Тут же в унисон с моим звонким беззастенчивым хохотом, способным, казалось, поставить на уши весь дворец, раздался куда более элегантный, но оттого не менее заразительный голос моего терпеливого наставника, который всё это время мужественно держал серьёзное лицо, до последнего не поддаваясь моим безобидным провокациям. И вот теперь он как ни в чём ни бывало смеялся вместе со мной, а мне из-за того, что за этот вечер я слышала его смех уже не раз, хотелось смеяться ещё больше, чтобы только видеть эту подкупающую улыбку как можно дольше. Когда он изящно откидывал голову, оголяя кадыкастую шею, когда щурил лукавые глаза, когда раздвигал рельефные губы, обнажая заострённые клыки, я замирала в немом восхищении, забывая дышать, и почти с жадностью пожирала его развязную позу шальным взглядом, словно стремясь запомнить её во всех подробностях. Как и в прошлый раз, мы смеялись всего несколько секунд, но даже этих ничтожных мгновений мне оказалось достаточно, чтобы вновь словить внутренний трепет от его глубокого раскатистого смеха, который, кажется, уже никогда мне не надоест. Когда мы наконец остановились, Хранитель покоев в расслабленной манере отклонил корпус на спинку длинной тахты, расположив на ней сильную руку, а я снова выпрямилась и сложила ладони на коленях, вспомнив о необходимости в любой ситуации сохранять королевскую осанку. К слову, это тоже было одно из требований моего наставника, и я честно старалась выполнять его должным образом, а вот он в моём присутствии вовсе не стремился демонстрировать мне свою безупречную военную выправку: мы виделись с ним каждый вечер на протяжении недели и за все эти дни я наблюдала у него лишь одну позу — вальяжно запрокинутую назад спину, надменно вздёрнутый подбородок, властно прикрытые веки и подобранную под себя ногу, согнутую в колене и прижатую бедром другой. Однако это было далеко не единственное, что я успела выучить за все наши встречи: даже его покои я теперь знала лучше, чем собственную комнату. Вдоль высоких решётчатых окон располагался длинный диван, на котором по обыкновению проходили наши занятия, напротив стоял письменный стол, как всегда, заваленный различными бумагами и книгами, на которые я, впрочем, особо не обращала внимания, а позади высились внушительный стеллажи с увесистыми томами, на которых названия были написаны на незнакомых языках. Я никогда не расспрашивала немногословного хозяина этих богатств о самом их содержаний, а он и не проявлял инициативу рассказывать, ибо наши тайные уроки редко выходили за рамки деловой беседы. Исключения составляли лишь эти всплески непродолжительного веселья после того, как я в очередной раз исковеркала какое-то слово, и то довольно быстро мы снова возвращались к сути, не желая тратить время впустую. Чаще всего наши встречи длились от заката до первой звезды, когда фаворитку уже начинали готовить к ночи ублажения, поэтому из покоев Хранителя дворца я сразу направлялась в султанские апартаменты, уставшая и немного подавленная. К чему лукавить — я бы куда с большим удовольствием проводила ночи за соседней дверью, чем в объятиях султана.       — Давай ещё раз, — отсмеявшись, взмахнул рукой сидящий напротив меня Ибрагим, однако зыбкая тень улыбки продолжала брезжить на его желтоватом в мерцании свечей лице. — Эфенди Хазретлери. Теперь ты.       — Эфенди Хазретлери, — медленно и с расстановкой повторила я и выдохнула: наконец-то получилось.       — Замечательно, — одобрительно пророкотал Хранитель покоев и снова заглянул мне в глаза. — Эфенди — это вежливое обращение к мужчинам, которые не носят высокого статуса. Чаще всего это кто-то из народа. Хазретлери означает достопочтенный. Так обращаются к госпожам, визирям и к султану. Запомнила?       Я кивнула, с искренним интересом слушая его наставительный голос. Явно удовлетворённый моим вниманием Ибрагим снова взметнул в воздух свою аккуратную ладонь, вырисовывая очередной повелительный жест.       — Теперь покажи мне поклон, — приказал он.       Я тут же подорвалась с места и вышла на середину ковра лицом к нему, чтобы у него была возможность видеть меня в полный рост. Поначалу его броский оценивающий взгляд внушал мне настороженность и заставлял выставленное напоказ тело инстинктивно сжиматься, однако со временем я привыкла и теперь без всякого стеснения выполняла эту просьбу. Заученным движением сцепив руки перед собой и расправив плечи, я неторопливо, давая Ибрагиму возможность выявить малейшие изъяны, присела перед ним в традиционном поклоне, как подобает склонив голову и потупив взор.       — Замри, — велел Хранитель покоев, и я подчинилась, удерживая мышцы в напряжении.       Ибрагим встал, оттолкнувшись от дивана, и приблизился ко мне, привычным движением спрятав руки за спиной. Я застыла, улавливая краем уха его лёгкие шаги, и от странного волнения, кажется, перестала дышать. Боковое зрение выхватило в стороне посторонние движение, подсказавшее мне, что Хранитель покоев обошёл меня слева, всколыхнув стоячий воздух совсем рядом с моим плечом, и какая-то необъяснимая робость всколыхнулся в моей груди, так что я едва заставила себя не шевелиться. Соблазн проводить скользящий в такой манящей доступности силуэт воина хотя бы кратким взглядом был велик, однако я честно не двигалась, позволяя ему во всех подробностях осмотреть мою позу критическим взором. Его намётанный глаз, безусловно, видел и считывал больше, чем я могла почувствовать, поэтому я совсем не удивилась, когда Ибрагим замедлился за моей спиной и остановился аккурат позади меня. Пронзительный взгляд опытного Хранителя покоев бесцеремонно прощупывал мой согнутый позвоночник, отчего между лопаток щекотливо зазудело, а затем невольная дрожь взвилась вверх по моей пояснице от тёплого прикосновения мужской ладони, которая требовательно надавила, вынуждая исправить осанку.       — Присядь глубже, — прозвучал над ухом спокойный рассудительный голос, вслед за которым те же на удивление бережные ладони властно опустились мне на плечи. Я оцепенела, внешне умудряясь оставаться совершенно равнодушной, однако внутри меня всё уже дышало неукротимым пламенем, идущим от кончиков чужих пальцев, и после они же ненавязчиво тронули мой подбородок, заставляя опустить его. — Голову чуть ниже. Не забывай прятать взгляд.       Это был первый раз, когда он коснулся моей открытой кожи. Ранее он никогда не позволяла себе подобных вольностей, и, разумеется, столь возмутительное поведение должно было вызвать у меня вспышку гнева или презрение, однако я испытала лишь замешательство. До того, как он опустил руку и отступил от меня на шаг, как ни в чём не бывало возвращаясь на своё место, я даже не успела толком осознать собственные эмоции, а ещё больше удивилась тому, что там не было места слепой ярости или раздражению. Со мной определённо творилось что-то странное, но я предпочла закрыть на это глаза и списать всё на усталость: гораздо проще, чем копаться в себе, выискивая правду, казалось мне тогда.       — Получается намного лучше, — подытожил Ибрагим, снова становясь напротив меня, и по взмаху его руки я выпрямилась, поспешив прогнать прочь неугодные мысли. — Ещё немного потренируешься, и твой поклон станет безупречным.       Таким же безупречным, как твой?       Увижу ли я когда-нибудь, как этот гордый независимый скрипач гнёт передо мной свою грациозную шею? Пока что я позволяю ему возвышаться надо мной и отдавать приказы, но так будет не всегда. Недалёк тот день, когда мы с тобой поменяемся местами, Ибрагим. Я буду стоять выше тебя, а ты останешься внизу. Я буду госпожой, а ты — так и останешься рабом этой великой империи. Я буду приказывать тебе, а ты будешь подчиняться. Ты будешь звать меня госпожой. А пока я дам тебе возможность насладиться этим мнимым могуществом. Ты стал моим Наставником, но это не значит, что наша вражда закончилась. Наверное, я должна быть тебе благодарна за то, что ты не выдал меня, однако знаю, что тобой движет лишь личная выгода. Отныне мы с тобой связаны общей тайной, а я по-прежнему боюсь тебе доверять. Ты всё ещё слишком загадочен и непонятен мне, Ибрагим. Только мне кажется, что мы сближаемся ещё на шаг, как ты снова в недосягаемости, отрешённый и отвергнутый самим собой. Ты тоже не веришь мне, держишь дистанцию, и другая половина твоего лица всегда остаётся в тени. Каждый день с тобой — это риск столкнуться с чем-то пугающим, это преодоление стен и преград, это борьба с собой и твоей неприступностью. Это тёмный извилистый путь к познанию, по которому я ступаю с закрытыми глазами. Ты не замечаешь, но каждый день я узнаю о тебе что-то новое. Сегодня я узнала, как ощущается прикосновения твоих аккуратных пальцев. А завтра…       — Ты делаешь успехи, хатун, — самым будничным тоном вынес вердикт Ибрагим, опускаясь на тахту и откинувшись на мягкую спинку. В его интонации сквозила доля вежливого удивления, словно ему стоило больших усилий признать мои заслуги. — Твоя речь заметно улучшилась, ты уже почти не путаешься в словах. Кажется, ты стала чувствовать себя увереннее.       — Султан мною доволен, — без каких-либо эмоций отозвалась я, почему-то испытав досадное разочарование оттого, что похвала оказалась столь сухой и небрежной. И почему вдруг мне так захотелось заслужить его скупое одобрение? — Ты действительно хорошо знаешь своё дело.       — А у тебя были сомнения? — Как всегда, он не упустил возможности поддеть меня очередной колкостью.       — Разве что в твоей честности, — парировала я, беспардонно впившись в Хранителя покоев сверлящим взглядом. — Если учесть, что однажды ты уже предал меня.       В этот момент мне показалось, что на губах Ибрагима прошмыгнула выразительная улыбка, точно наши постоянные перебросы язвительными фразочками доставляли ему удовольствие, но уже через секунду к нему вернулось прежнее нерушимое хладнокровие, какому я искренне завидовала при всей своей вспыльчивости. И снова его истинные чувства остались для меня полной загадкой, в то время как он наверняка без труда читал мои меня, словно открытую книгу.       — Ещё останешься или хватит на сегодня? — задал он привычный вопрос, сочтя за благо пропустить мою очередную дерзость мимо ушей.       — Останусь, — больше из вредности, нежели по желанию бросила я и с демонстративно важным видом прошлась в глубь скромно обставленных покоев, чувствуя затылком его чуть ли не хищный взгляд. За окном было уже темно, однако в апартаментах горели свечи, услужливо съедая скопившуюся вокруг нас уютную тьму. — Уйду, когда сама захочу.       Он тихо усмехнулся, ничего не ответив, но я нарочно не обратила на это внимания, всем своим поведением выказывая намерение здесь задержаться. Подлинная причина этого безотчётного решения так и не пришла мне на ум, из чего я сделала вывод, что просто захотела немного позлить его своим присутствием. Неизвестная сила потянула меня к письменному столу, на котором, несмотря на обилие бумаг, всегда поддерживался безукоснительный порядок, и мой деланно предвзятый взгляд неторопливо обследовал его от края до края, подмечая свёрнутые документы с печатью, большую кожаную папку, украшенную резьбой чернильницу и аккуратно лежащую на углу толстую книгу в твёрдом переплёте. Стоило моему цепкому взору ухватиться за неё, будто за некую драгоценность, как во мне тут же взыграло почти детское любопытство, и моя ладонь сама собой потянулась к бледным, припорошенным золотой пылью буквам, которые складывались в какое-то название на незнакомом языке, отдалённо напоминающем мой родной. Мои пальцы едва ощутимо коснулись гладкой текстуры обложки, и я осторожно взяла книгу в руки.

♤♤♤

      Она стояла рядом с письменным столом, выпрямив и без того безупречно ровную спину, и держала в руках тяжёлую книгу, раскрыв её на случайной странице и сделав вид, что увлечена чтением. Несмотря на умелое притворство, издалека действительно казалось, будто ей понятно каждое слово: её тонкие брови сосредоточенно припали к переносице, из-за чего аккуратный носик забавно сморщился; алые губы плотно сомкнулись в выражении предельной вдумчивости; грациозно посаженная голова на длинной лебединой шее склонилась над текстом чуть набок, демонстрируя ставшую ещё более выраженной линию подбородка; отливающие расплавленным золотом густые волосы как по задумке ниспадали на ровные плечи, где-то задевая ключицы и пышную грудь и струясь огненными волнами по собранным лопыткам; короткая чёлка прикрывала высокий лоб и лезла в глаза, из которых под пологом длинных ресниц был опущен умилительно серьёзный взгляд. Неподвижная и молчаливая, словно каменное изваяние, она застыла полубоком к единственному наблюдателю, позволяя его излишне проницательному взору запомнить эту притягательную, поражающую своим тихим изяществом и величественной статью позу до мельчайших подробностей, и он охотно пользовался этой редкой возможностью, представляя, будто перед ним ценный экспонат без изъянов и каких-либо погрешностей. Стройный гибкий стан в облегающем голубом платье, чьи длинные полы подчёркивали её высокий рост и природную складность, плавный изгиб обнажённой руки, словно вылепленной из воска, тонкие, чуть оттопыренные пальцы, рассеянно теребящие пожелтевшие страницы, — всё в этой великолепной фигуре было безупречно. Невозможно было не любоваться расходящимся вокруг неё ореолом ослепительной тьмы и не дивиться тому, насколько идёт ей эта совсем взрослая суровость, мгновенно добавившая несколько лет её молодому лицу. В такие моменты неприкосновенного затишья и кропотливой мыслительной работы она становилась доступной и в то же время какой-то отчуждённой, так что мгновенно исчезало необузданное желание хоть как-то нарушить эту хрупкую идиллию, и хотелось просто смотреть, смотреть не отрываясь, ни о чём не думая и забывая о времени. Весь мир беспомощно замирал, мгновения растворялись в непостижимой вечности, и только одно оставалось неизменным: пленительная неподвижность той, что даже не замечала, насколько становится прекрасной.       — Что это за язык? — наконец нарушила непорочную тишину Хюррем, непонимающе нахмурившись, и с шелестом перелистнула страницу.       — Итальянский, — с долей привычной снисходительности усмехнулся Ибрагим, не уставая наблюдать за своей упрямой подопечной и внутренне умиляясь её попыткам хоть как-то ему досадить. — La Divina Commedia.       Наложница впервые за долгое время оторвалась от книги и уставилась на невозмутимо взирающего на неё Хранителя покоев таким ошарашенным взглядом, что он едва удержался от смеха.       — Божественная комедия, — улыбнулся Ибрагим, втайне забавляясь её растерянностью. — Данте Алигьери. Если хочешь, могу прочитать тебе отрывки.       — Я обойдусь, — внезапно резко отрезала Хюррем и захлопнула книгу, мгновенно уничтожив последнее очарование этих последних минут.       Так горячо любимый воином том она вернула на место так же бережно, как и взяла, что совсем не сочеталось с её недовольным взглядом, и демонстративно отвернулась к окну, замирая к нему спиной и обнимая себя за плечи. Та же прямая осанка, тот же изгиб точёного профиля, те же яркие локоны, но никакой зеркальной откровенности, одно лишь желание закрыться от него. Испытал ли он разочарование или сожаление? Скорее толику сочувствия к этой одинокой девушке, которая до последнего цеплялась за любовь султана, чтобы выжить. Разве не отчаяние вынудило её пойти на этот риск, невзирая на унижение и необходимость пресмыкаться перед своим врагом? Неужели изнутри её гложет такой же страх, неужели она тоже умеет переживать, надеяться и вселять веру? Она может быть другой? Осознав, что против воли увлёкся непристойно философскими мыслями, Ибрагим с досадой отвёл взгляд, и как раз вовремя — Хюррем неожиданно обернулась и устремила на него свои кошачьи глаза густого зелёного оттенка, манящие, словно непроходимая лесная чаща.       — Ты согласился мне помочь, не смотря на то что мы с тобой враги, — непривычно спокойным голосом проронила фаворитка, не сводя с него проницательного взора, точно стремилась прочесть его мысли. — Почему?       — Не принимай это на свой счёт, — веско ответил Ибрагим, в расслабленной манере откинувшись на спинку тахты. — Я сделал это не ради тебя, а ради Махидевран Султан и её сына.       — Неужели? — холодно усмехнулась рабыня и снова отвернулась, уставившись в окно. — А мне показалось, ты сделал это ради себя, чтобы самому остаться на вершине, а меня отодвинуть подальше от султана.       — Ты совсем меня не знаешь, — низко, с намёком на назревающую угрозу пророкотал Хранитель покоев, предупреждающе нахмурившись. — Я воин чести, исполняющий свой долг. Всё, что я делаю, я делаю на благо государства и его правителя. Я верный слуга своего господина.       — Вот именно, — бросила Хюррем и внезапно порывисто вонзила в него ожесточённый взгляд, в котором мелькнула обида, отчего Ибрагим даже немного растерялся. — Мы видимся с тобой почти каждый день, а я до сих пор ничего о тебе не знаю, кроме твоего имени.       — И что бы ты хотела обо мне узнать? — в тон ей осведомился воин, выжидающе сощурившись.       — Всё, — без колебаний ответила наложница, твёрдо выдержав его взгляд. — Я хочу знать о тебе всё. Кем ты был в прошлой жизни, как попал во дворец. Я хочу узнать твою историю.       Несколько мгновений они молча смотрели друг другу в глаза, и казалось им, что они видят немного больше, чем раньше, что все необъятные глубины чужого взора предстали перед ними как на ладони, что самые сокровенные уголки чужой души вдруг начали проглядывать сквозь сплошную завесу мрачной тайны, однако всё это было не более, чем зверское желание одного из них убедиться в собственной правоте. Столько лет одинокое существо Ибрагима скиталось по миру в поисках ответов на свои вопросы, в поисках истины и самого себя, но каждый раз оставалось неприкаянным, всюду чужим и отвергнутым. И вот теперь он встретил её, рыжеволосую бунтарку с яркими малахитовыми глазами и заразительным смехом, и увидел в ней своё отражение. Сирота, насильно взятая в рабство, неверная, что носит на шее крест, безымянная пленница, вынужденная бороться за каждый свой вздох и ослеплённая стремлением снова встать на ноги, выпрямиться во весь рост и заявить о себе. Стать кем-то в обители кровавых интриг и жадных до власти аристократов, стереть из памяти своё жалкое происхождение и затмить слабость силой. И он когда-то прошёл через это. Но разве этого сходства хватит, чтобы ей довериться? Преисполненный некой проникновенной истомы взгляд Хюррем пробирал его насквозь, беззастенчиво блуждая где-то внутри, и от этого незнакомого рвения Хранитель покоев испытал странную тягу к откровенности, хотя до сих пор оправданные предубеждения терзали его недоверчивое сердце. Пожалеет ли он когда-нибудь, что открылся ей? Или это будет лучшее решение, которое он принял за последние годы?       — Моя история ничем не отличается от твоей, — приглушённым голосом изрёк Ибрагим, и два бездонных омута насыщенной зелени подёрнулись рябью мимолётной растерянности. — Мне было всего десять, когда османские корсары похитили меня и увели в плен, оторвав от семьи. Так я лишился дома, свободы и уверенности в завтрашнем дне. Меня насильно обратили в ислам и назвали Ибрагимом. Затем одна богатая женщина выкупила меня, и какое-то время я жил у неё. Пока не встретил повелителя. Именно он взял меня к себе на службу, положив конец моим странствиям. Я служу ему уже семь лет. Сначала я был простым сокольничим, но вскоре повелитель доверил мне новую должность. Я знаю, что он нуждается во мне, поэтому я никогда его не оставлю.       — Но одно и по сей день остаётся неизменным, — туманно продолжила Хюррем, и ледяные когти нехорошего предчувствия вонзились в грудь воина, вынудив его в ожидании напрячься. — Ты по-прежнему остаёшься его рабом.       — Таков наш удел, — без намёка на ярость пожал плечами Ибрагим, не подавая виду, что до боли правдивые слова умной наложницы, как всегда, полоснули его по сердцу остро заточенной бритвой. — Как бы мы ни старались, нам никогда не получить ту свободу, которую у нас когда-то отняли. Что бы ты ни делала, все будут смотреть на тебя свысока. Даже если ты родишь султану десять сыновей, правды это не изменит.       — У наших историй разный конец, — смело вскинув голову, не отступила Хюррем. — Ты уже сдался и просто плывёшь по течению, а я не намерена сидеть сложа руки. Я буду бороться до последнего вздоха. Я Хюррем. И я никогда не признаю над собой чужую власть.       — Ты уже признала её, когда позволила султану дать тебе новое имя, Хюррем хатун, — насмешливо усмехнулся Хранитель покоев, с долей жалости окинув её предвзятым взглядом, и намеренно сделал акцент на её имени, отметив про себя, что при этом она трепетно вздрогнула и отвела глаза. — Теперь уже поздно. Помнишь, что я говорил тебе? Ты должна быть смиренной, почтительной и мудрой. Только так тебе удастся добиться всеобщего уважения и желаемое влияния.       «Таков наш мир. В нём всё достигается потом и кровью. Одни властвуют, другие подчиняются. Всегда найдётся кто-то, кто будет стоять выше тебя. Давший имя всегда сильнее, чем тот, кому это имя дано».       Задержав на нём неопределённый взор, Хюррем поморщилась и отвернулась, словно одна мысль о том, что он вновь оказался прав, доводила её до бешенства, однако впервые острая на язык рабыня промолчала, оставив последнее слово за ним. Внутренне удивившись такому исходу, Ибрагим медленно поднялся и неторопливо прошествовал к своему столу, обойдя его и опускаясь на деревянный стул. Наложница не пошевелилась, исподлобья метнув на него враждебный взгляд, и молча наблюдала, как он привычным движением опускает руки на гладкие подлокотники, откидываясь на спинку, как совсем недавно делал это на диване. Только после этого он невозмутимо воззрился на неё снизу вверх, сразу столкнувшись с её непримиримым взором.       — Уже поздно, Хюррем хатун, — ровно проговорил Хранитель покоев и плавным жестом указал ей на дверь. — Тебе пора.       На секунду ему показалось, что девушка снова начнёт упрямиться или обязательно съязвит ему в ответ, однако на этот раз фаворитка беспрекословно склонила голову, присев в почти безупречном поклоне, и наградила его весьма красноречивым взглядом, в котором возмущение заглушало замешательство, а негодование заслоняло облегчение. Так и не издав ни звука, Хюррем отвернулась, прошелестев полами платья по ворсу ковра, и в гордым видом приблизилась к двери, провожаемая задумчивым взглядом пристально наблюдающего за ней воина. Он прожигал её спину вплоть до того момента, пока она не исчезла за тяжёлыми створами и призрачный дух её недавнего присутствия не растворился в гнетущей пустоте его покоев, словно навеянное усталостью сновидение. Какое-то время натренированный слух Ибрагима мог без труда разобрать её взвешенные шаги, постепенно удаляющиеся по коридору, но вскоре и они бесследно растворились в ночной тишине огромного дворца, не оставив после себя даже эха. Она ушла, и пламя свечи без неё стало тусклым, перестав согревать прохладный воздух, молчание сделалось невыносимым без жизнерадостного смеха, комната казалась заброшенной и необитаемой, лишившись вдруг своего постоянного посетителя. Вновь оставшись в полноценном одиночестве, наедине с самим собой, Ибрагим ощутил острую потребность хоть чем-то заполнить повисшую в пространстве неловкую паузу и не придумал ничего лучше, чем взять в руки любимое произведение, сиротливо лежащее на краю стола под несколько другим углом. Пусть он перечитывал его бессчётное количество раз, оно всегда оставалось для него особенным и будто бы не осознанным до конца, так что после прочтения тянуло вернуться к заветным строкам, в которых скрывалась неисповедимая мораль его собственной души, и проговорить их про себя снова. Полюбовно скользнув ладонью по гладкой обложке, Хранитель покоев раскрыл книгу на самой первой странице и, чувствуя, что заснуть этой ночью ему вряд ли удастся, погрузился в осмысленное чтение.

♤♤♤

      Когда я покинула разбавленные уютным золотистым светом покои Ибрагима, в коридорах дворца уже вовсю хозяйничал мутный полумрак. Обосновавшаяся между каменных стен ленивая темнота охотно приняла меня в свои объятия, однако после ублажающего тепла раззажжённого в апартаментах камина её приём показался мне донельзя равнодушным. Впрочем, мне уже не раз приходилось возвращаться в гарем под покровом глубокой ночи, когда все девушки, евнухи и калфы видели десятый сон, поэтому я нисколько не испугалась того, что вновь осталась одна. Теперь мне вновь предстояло тихо и незаметно вернуться в свою комнату, крадясь и скрываясь в тени, словно вор, а при встрече с каким-нибудь зевакой прятаться за колоннами или при неизбежном разговоре придумывать что-то про жажду или ночной кошмар, дабы избежать допросов и ненужных подозрений. Сначала эти вечерние блуждания по пустому Топкапы действительно внушали мне страх, из-за чего я шарахалась от каждой тени и вздрагивала при звуке чужих шагов, но со временем я привыкла и научилась искать обходные пути, постепенно приобретая незаменимый навык ориентироваться в самых разных частях дворца. Мне потребовалось всего несколько дней, чтобы выучить одну безопасную дорогу, и с тех пор я ходила только по ней, полностью уверенная в отсутствии какой-либо угрозы и риска быть обнаруженной.       Я не помнила, как добрела до первого поворота, превозмогая внезапно навалившуюся усталость и странный вязкий туман, что наводнил мои мысли, мешая установить прочную связь с реальностью. Виски словно наполнились жидким свинцом, распространяя тягучую боль, так что в какой-то момент я ощутила себя совершенно слепой, идущей сквозь тьму на ощупь. Вывернув из узкого коридора на более освещённую площадку, я даже не посмотрела в сторону султанских покоев и сразу направилась прямиком в гарем, изнывая от упоительного желания поскорее забыться исцеляющим сном в своей постели. Стоило мне сделать шаг-другой, как сзади меня стегнул приторно сладкий, до отвращения певучий голосок, мерзкую обладательницу которого я тут же узнала, отчего мне мгновенно захотелось на кого-нибудь наброситься. Закоренелая ненависть, сопровождающая каждую мою случайную встречу с этой неприятной особой, ударила мне в лицо, мышцы сами собой напряглись, а в груди вспыхнуло лютое пламя, грозя уничтожить оставшееся при мне самообладание.       — Хюррем? — с наигранным удивлением протянула моё имя Махидевран Султан, и я услышала за спиной её размеренные шаги. — Что ты здесь делаешь? Пришла умолять Хранителя покоев пустить тебя к султану?       До последнего сдерживая готовый выплеснуться гнев в узде шаткого безразличия, я обернулась и ожидаемо узрела перед собой подозрительно сощуренные змеиные глаза своей главной соперницы, что, как и прежде, взирали на меня с нескрываемой издёвкой и высокомерием. Бледное худое лицо Махидевран Султан исказила насмешливая ухмылка, так что натянулась кожа на скулах, однако при всей своей отталкивающей надменности она умудрялась сохранять при себе должное достоинство и не терять присущего ей степенного величия. Может, именно поэтому я так несвоевременно обратила внимание на её роскошный наряд, представляющий собой кофейного оттенка атласное платье, приталенное к её стройной фигуре узорчатым корсетом, и наброшенную сверху него свободную накидку без рукавов и каких-либо застёжек, усыпанную мелкими драгоценными камнями. Каштановые волосы, разбросанные по плечам, венчал витиеватый венок из какого-то благородного металла, в ушах болтались крупные яхонтовые серьги, а в комплекте с ними тонкую шею обрамляло увесистое колье, величиственно покоящееся на впалой груди, обнажённой ровным вырезом. В сравнении с ослепительной красотой её одеяния я в своём простом однотонном платье и без всяких украшений почувствовала себя служанкой, но намеренно не стала скрывать простоту своей внешности и гордо выпрямилась перед ней, вспомнив наставления Ибрагима.       «Всегда ходи с гордо поднятой головой. Никто не должен видеть в тебе жертву насмешек и унижений. В любой ситуации держи осанку и не роняй достоинство. Это придаст тебе уверенности».       — Тебя это не касается, — резко ответила я и тут же развернулась, намереваясь уйти, однако мне снова не позволили это сделать.       — Повелитель больше не зовёт тебя в свои покои, я ведь права? — явно наслаждаясь моим раздражением, пропела госпожа, подходя ближе. — А знаешь, почему? Потому что каждую ночь он проводит со мной. Его страсть к тебе остыла, а вашей великой любви пришёл конец. Смирись с этим.       — Повелитель зовёт тебя к себе только из жалости, — презрительно скривилась я, с запоздалым удивлением осознав, что у меня пропал интерес к этим глупым перепалкам. Какой смысл что-то доказывать тому, кто видит и замечает только себя? — Что бы ты ни делала, его сердце уже занято мной. Будь уверена, совсем скоро всё изменится.       — Так ты пытаешься себя утешить? — усмехнулась Махидевран. — Я только что была у султана, и знаешь, что? Он даже не вспомнил про тебя. Этой ночью он ласкал меня и шептал моё имя, пока ты крутилась у его покоев, изнывая от зависти.       — Раз так, что же ты не осталась до утра? — пропустив насмешки мимо ушей, спокойно спросила я, изумляясь собственному равнодушию. Наверное, Ибрагим был бы рад узнать, что наши уроки уже начали приносить плоды. Или дело вовсе не в этом?       — Всему своё время, Хюррем, — выразительно улыбнувшись, сверкнула большими карими глазами султанша. — Однажды я добьюсь того, что повелитель забудет о твоём существовании, и тогда я буду властвовать в его покоях день и ночь. А ты отправишься на улицу без гроша в кармане.       — Ты права, — невозмутимо отозвалась я и мысленно улыбнулась, увидев, как Махидевран непонимающе хмурится, сражённая искренним удивлением. Видимо, она тоже совсем не ожидала от меня такой реакции. — В конце концов, каждый получит то, что заслужил.       Воспользовавшись неподдельным замешательством некогда уверенной в себе госпожи, я молча развернулась и, не дожидаясь продолжения разговора, ушла, оставив султаншу наедине с её растерянностью. Удаляясь прочь по тёмному коридору, я лелеяла в душе мрачное удовлетворение оттого, что поставила Махидевран на место без криков и ругани, но к этому мнимому торжеству примешивалась непонятная горечь, которую я никак не ожидала испытать по отношению к ней. Неужели я ей сочувствую? Или сожалею, что у нас всё сложилась вот так? Искрящийся неостывшим изумлением взгляд обескураженной госпожи ещё долго буравил мне спину, пока я нарочито неспешно направлялась к следующему повороту, и только тогда, когда между нами встала стена, я смогла с облегчением вздохнуть. Общение с ней по-прежнему отбирало у меня много сил, но на этот раз на душе у меня было легко и безмятежно, будто её угрозы и обещания выселить меня из покоев Сулеймана меня нисколько не тронули. В самом деле, когда в последний раз я думала о своём возлюбленном? Как давно я уже не изнывала от страсти и плотского вожделения вдали от него? Неужели всё, что я делаю, в действительности никак с ним не связано? Тогда чего же я хочу добиться?       Что происходит, когда мы утопаем во тьме и теряем самих себя? Мы ищем того, кто протянет нам руку и выведет на свет, наставив на путь истины.