Любовь между мечами

Лгут зеркала, – какой же я старик!

Я молодость твою делю с тобою.

Но если дни избороздят твой лик,

Я буду знать, что побежден судьбою.

У. Шекспир. Сонет №22

      — Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха.       — Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха.       — И свидетельствую, что…       — И свидетельствую, что…       — Мухаммед — раб и пророк Его.       — Мухаммед — раб и пророк Его.       Заветные слова подобно летнему бризу слетели с моих губ, вплетаясь в торжественную тишину над нашими головами, и я с потаённой признательностью заглянула в чистые безмятежные глаза Ибрагима, чувствуя себя как никогда раскрепощённой и свободной рядом с ним, чего со мной не случалось со времён наших тайных встреч на террасе. Казалось, мы вновь обрели то сокровенное, что потеряли в угоду нашей кровавой вражде, — единство, которое ощущалось в гармонии умиротворённых сердец, в союзе бесшумного дыхания и мягком пересечении наших одинаково проникновенных взглядов, впервые смотрящих друг на друга без ненависти и презрения. Неужели это не сон? Ты в самом деле здесь, рядом со мной, так близко, что я могу коснуться тебя вытянутой рукой? Твои ладони действительно опустились мне на плечи, ободряюще сжали и не отпускали, пока я не произнесла последнюю фразу? Во власти неких возвышенных эмоций я не сразу осознала, что в моей изуродованной жизни настал переломный момент. Следующий рассвет наступит уже не для меня — он ознаменует новое начало, он встретит Хюррем, которая в эту ночь окончательно порвала все связи со своим прошлым и стала мусульманкой. Это значит, что я уже потеряла надежду вернуться домой. Теперь дворец Топкапы — мой дом, моё пристанище. Отныне всё изменится.       Именно сегодня я решила, что настало время Александре безвозвратно исчезнуть из моей жизни. Придя к Ибрагиму в назначенное время, я сразу, не давая себе передумать, озвучила ему свою просьбу.       — Я хочу стать мусульманкой, — твёрдо произнесла я, непоколебимо глядя ему в глаза. — Я хочу принять вашу веру.       — Ты хорошо всё обдумала? — на миг растерявшись, уточнил Хранитель покоев, почему-то понизив голос, и с неожиданной серьёзностью воззрился на меня. — Это очень ответственный шаг. Твоё желание должно быть осознанным и исходить от сердца. Ты действительно этого хочешь?       — Я всё решила, Ибрагим, — так же уверенно отчеканила я, невольно удивившись тому, с каким вниманием он отнёсся к моему намерению. Значит, ему не всё равно? — Скажи, что нужно сделать.       Несколько мгновений он сверлил меня пытливым взглядом, словно взвешивая количество лжи в моих словах, однако я говорила от чистого сердца и совершенно искренне, ибо понимала, что это единственный способ освободиться от бремени печали и тоски по беззаботному детству. Видимо, осознав наконец, что я не слукавила, Ибрагим молча бросил на ковёр посреди покоев две широкие подушки, после чего опустился на одну из них, скрестив ноги, и жестом пригласил меня сделать то же самое. Я без задних мыслей присела на колени, упираясь ими в мягкую перину, и наши лица оказались аккурат напротив друг друга, так что я с лёгкостью смогла лицезреть перед собой расплавленный металл его глаз, в который раз поразившись утончённой игре света и тени на их зеркальной поверхности. Наверное, я смогла бы рассматривать эти загадочные переливы целую вечность, однако Ибрагим тут же отвлёк меня тем, что бесшумно набросил мне на голову платок, покрывая мои рыжие волосы. Я удивилась, но посчитала вертящиеся на языке вопросы неуместными, поэтому просто замерла в ожидании, ощущая, как подкатывает изнутри некое предчувствие одухотворённого таинства. После этого он снова поднял меня внушающий уверенность взгляд, и я затаила дыхание, с трудом подавляя волнение.       — На самом деле всё очень просто, — начал Ибрагим таким тоном, будто речь шла о чём-то незначительном. — Чтобы стать мусульманкой, тебе нужно произнести шахаду.       — Шахаду? — непонимающе переспросил я, перестав соображать от затянувшихся переживаний. Кончики пальцев неприятно покалывало, а сердце стало ускоряться, заглушая звук чужого размеренного голоса.       — Исламское свидетельство веры, — охотно пояснил Хранитель покоев. — Произнёсший шахаду клянётся до смерти веровать в одного лишь Аллаха. Однако её нужно говорить неспеша и с чувством, с осознанием того, что ты вверяешь свою жизнь в руки Всевышнего.       — Поняла, — кивнула я и мысленно уже начала настраиваться, хотя от обилия всех этих ритуалов и традиций уже кружилась голова. Затем сделала глубокий вздох, наполняя лёгкие отрезвляющими благовониями, витающими в апартаментах, и устремила на своего наставника твёрдый взгляд. — Я готова.       — Славно, — плавно кивнул Ибрагим и чуть подался вперёд. Мне вновь почудился тот самый ненавязчивый аромат чего-то терпкого и дурманящего, нарисованный витиеватыми узорами на его кафтане. — Тогда повторяй за мной.       Всё произошло как в тумане, слишком быстро, и я даже не успела сконцентрироваться на своих мыслях. Кажется, в голове была пустота, заполненная лишь глубоким гипнотизирующим голосом Ибрагима, проговаривающим слова шахады, а я самозабвенно повторяла их точь-в-точь, поклявшись запомнить их на всю жизнь. Теперь я одна из них.       Когда церемония завершилась, я коснулась руками платка, намереваясь снять его, однако Ибрагим жестом остановил меня.       — Не снимай, — ответил он на мой вопросительный взгляд. — Теперь ты всегда должна ходить с покрытой головой, а в присутствии незнакомых мужчин закрывать лицо. Таковы обычаи.       Я кивнула, послушно убирая руки. Теперь мне нужно было заново привыкать жить в этом месте, учиться говорить и вести себя, как все. Согласится ли Ибрагим помогать мне и дальше? Или это посвящение стало последней точкой в наших отношениях? Подумав об этом, я неожиданно для самой себя испытала нечто, похожее на разочарование. Но с чего бы? С самого начала мне пришлось пойти на это сотрудничество по принуждению, а Хранитель покоев согласился из личных интересов, так почему же мне так трудно осознавать, что это конец? В порыве неизведанных чувств я снова отыскала в сплетении света и тьмы его невероятные глаза, стремясь распознать в них что-то идентичное, но и тут меня постигло огорчение. Непроницаемый взгляд Ибрагима был молчалив и беспристрастен, отчего я мгновенно разозлилась на себя за эти глупости. Внезапно на меня навалилось какая-то непонятная тяжесть, будто неожиданно накатила усталость, в глазах как-то потемнело, и меня качнуло назад, так что Хранителю покоев пришлось придержать меня за плечи.       — Ты в порядке? — настороженно спросил он, помогая мне выпрямиться. Я подняла на него блуждающий взгляд, превозмогая странное недомогание, и с ужасом обнаружила, что его лицо расплывается разноцветными пятнами, теряя свои чёткие очертания.       — Да, — неуверенно ответила я, когда приступ тошнотворного головокружения отпустил меня, и попыталась встать. — Я лучше пойду.       Не сказав ни слова, Ибрагим поддержал меня под локоть, безошибочно разгадав мои намерения, и с его помощью я поднялась на ноги, чувствуя болезненную слабость в похолодевших конечностях. Стоило мне выпрямиться во весь рост, как кромешная темнота набросились на меня с новой силой, сметая все образы, звуки и ощущения, и в какой-то момент я поняла, что меня повело куда-то в сторону. Кажется, сквозь плотную завесу оглушительной пульсации, что раздавалась в моих ушах, я услышала преисполненный неподдельной тревоги зов Хранителя покоев, но ответить на него не успела. Чьи-то надёжные руки обхватили моё обмякшее, зависшее в полёте тело за талию, бесцеремонно коснувшись бока сквозь ткань платья, и потонувший во мраке мир резко опрокинулся перед моими глазами, погружая моё безвольное существо в липкую бездну. Единственное, что ярко врезалась в мою угасшую память, был дрогнувший взгляд всегда собранного Ибрагима, чьи жилистые ладони ревностно пригрели мою спину, уберегая от травмоопасного падения.       Я и не знала, что ты так волнуешься обо мне, Ибрагим.

♤♤♤

      Противоборствуя отягчающей тьме, что воровато проскальзывала в самые укромные уголки необъятных апартаментов, застывшие в позолоченных канделябрах свечи распускались в ночи заострёнными огненными бутонами, распространяя повсюду маслянистый аромат подтёкшего воска. Словно намеренно подчёркивая неповторимую роскошь чужой бесприютной обители, потрескивающие при входе на террасу факелы отбрасывали рыжеватые блики на мраморный пол, устланный дорогим персидским ковром, на каменные расписные стены, отдающие мертвенный холод и нестерпимое ощущение собственной ничтожности, и на величественно застывший напротив ажурной балюстрады статный силуэт, от которого под ноги присмиревшему посетителю бросалась стройная широкоплечая тень. Тот, чьи глаза оставались в полной недосягаемости, чьё присутствие неизменно внушало пьянящую смесь немого благоговения и беспомощного трепета, чья покровительственная поза завораживала и пугала одновременно, так и не счёл уместным наградить своего раба хотя бы коротким словом, отчего терзаемому постыдным страхом воину неотвратимо казалось, будто эта негласная пытка высасывает из него последнее самообладание. Славясь своим стойким нравом и недюжинной силой духа, он тем не менее каждый раз с позором проигрывал в этой неравной схватке, заметно уступая своему оппоненту как в умении держать себя в руках, так и в непревзойдённом таланте мастерски скрывать свои эмоции, однако понимал, что между ними не может быть иначе. Разве пристало какому-то слуге возвышаться над своим господином и требовать от него покорности? Разве смел он выставлять напоказ свою независимость, когда всё его существо неосознанно робело под натиском непостижимого могущества? Ему оставалось лишь молча и безропотно сносить уготованные ему испытания, танцуя на лезвии клинка, смущённо замирать в приниженной позе, исподлобья изучая могучую спину перед собой покладистым взглядом, и ждать, пока втайне упивающийся его смятением обладатель крепко сложенного стана обратит на него внимание. За столько лет он уже научился безошибочно распознавать настроение своего повелителя, наловчился балансировать на тонкой грани между угодливым послушанием и недозволенной дерзость, но и по сей день подлинные чувства и мысли замкнувшегося в себе правителя оставались для него сплошной загадкой, которую ему не дано было разгадать. Да и как понять, что на уме у неподвижно замершего посреди террасы повелителя, когда нет возможности даже посмотреть ему в глаза? Приходилось только мучиться напрасными предположениями, непристойно долго разглядывая замысловатые узоры на его богато убранном кафтане, и стараться придумать хоть какой-то предлог, чтобы наконец оборвать струны затянувшейся тишины. Если раньше предвидеть исход подобного незапланированного визита в покои падишаха было почти невозможно, то на этот раз причина его мрачной задумчивости и умело скрытой тревоги дрожала на поверхности. Нет, это был не грядущий поход и не гаремные интриги — это была женщина, любимая, незаменимая, особенная, его женщина, которая в эту ночь лишилась чувств в покоях его лучшего друга.       Приправленный лёгкой солоноватостью ночной воздух насыщал стиснутую дурным предчувствием грудь Ибрагима исцеляющей негой, прохладный ветерок беспрепятственно трепал его одежду, обволакивая напряжённое тело, однако даже эти привычные ощущения не могли остудить его неукротимую тревогу, что расползалась по коже раскалёнными цепями и до кости прожигала плоть. От неминуемого осознания собственного бессилия ему хотелось трусливо сбежать от поджидающего его трудного разговора, но он из последних сил сдерживал себя, боясь навлечь ещё больше губительных подозрений. Пугающая неизвестность затягивала его всё глубже и глубже в вязкие воды обречённости, тщетно скрываемая растерянность втихаря подтачивала изнутри его прославленную стойкость, вмиг обнажая в неприглядном свете его самые потаённые пороки, и впервые оказавшийся на грани разоблачения воин чувствовал себя совершенно безоружным и не способным предотвратить случившееся. Стоя в одиночестве на господской террасе перед сурово молчащим Сулейманом, Ибрагим уже неоднократно успел пожалеть о том, что вообще согласился на всё это. Не дай он добро на эти секретные встречи с любимой наложницей падишаха, ему бы не пришлось стать свидетелем того, как фаворитка падает в обморок прямо у него в покоях, ему бы не пришлось сейчас лихорадочно придумывать достойные объяснения этому происшествию, во всех подробностях дошедшему до султана, ему бы не пришлось спасать себя и её от справедливых обвинений или, что ещё хуже, от заслуженного наказания. Ему не хотелось даже думать о том, какой приговор вынесет ему повелитель, если заподозрит лучшего друга в нелицеприятных интригах, но непрошеные мысли назойливо жужжали у него в голове, не давая сосредоточиться. С замиранием сердца Ибрагим ждал, когда Сулейман задаст ему первый и самый очевидный вопрос, но достойный ответ, как назло, не приходил на ум бывалому стратегу, словно какие-то высшие силы ополчились против него. Да и что он мог сказать, кроме правды? Поверит ли изведённый нешуточным волнением за свою возлюбленную султан в его неумелую ложь? Утешало лишь одно — теперь, когда Хранителю покоев была известна истинная причина недомогания Хюррем, он мог хоть как-то успокоить повелителя и, возможно, даже добиться того, чтобы он не вспомнил об этом недоразумении. Сделав над собой усилие, Ибрагим обратил на Сулеймана как можно более спокойный взгляд, в надежде, что славящийся своей природной наблюдательностью падишах не слышит, с каким напором дрожат его рёбра, колеблемые неуравновешенным дыханием.       — Примите мои поздравления, повелитель, — осторожно подал негромкий голос Хранитель покоев, ничем не выдавая охватившего его замешательства. — Иншалла, скоро у Вас появится новый шехзаде. Аллах да пошлёт Вам и Хюррем хатун долгих лет жизни.       — Аминь, — ледяным тоном отозвался Сулейман, не оборачиваясь, и воин внутренне содрогнулся от того, каким холодом повеяло от падишаха, стоило ему заговорить. — Мне уже известно об этом. Сюмбюль-ага мне сообщил.       — Как Хюррем хатун? — зачем-то вежливо осведомился Ибрагим и тут же мысленно отругал себя за подобную беспечность. Самое время интересоваться состоянием наложницы, с которой их совсем недавно застукали в одних покоях среди ночи! — Надеюсь, она здорова?       — Что Хюррем делала в твоих покоях? — внезапно обернувшись, прямо и требовательно спросил Сулейман, вонзив в него такой испытующий взгляд, что воин даже опешил от подобной настойчивости.       К собственному стыду, Ибрагим по-настоящему растерялся и на несколько мгновений оцепенел, обливаясь липкой испариной. Раздирающий на части взор Сулеймана бесцеремонно прощупывал его с ног до головы, словно стремясь вытащить из него наружу страшную правду, и он, как и прежде, безотчётно покорялся его цепляющей силе, признавая за собой эту унизительную слабость. Как бы он ни пытался, не мог воспротивиться этой всепоглощающей власти, которая с лёгкостью подминала его под себя, не оставляя шансов слукавить или уйти от ответа. Чувствуя себя не лучше загнанной в угол дичи, воин с трудом подавил желание отвести взгляд и со всей открытостью и честностью, на какие был способен в столь острой ситуации, заглянул в пронзительные глаза султана, призвав на помощь всю свою выносливость.       — Хюррем хатун хотела увидеться с Вами, не дождавшись позволения, — невозмутимо ответил Ибрагим, не дрогнув во власти пытливого внимания султана. — Я отчитывал её за эту вольность.       Несколько мгновений, растянувшихся для Хранителя покоев на бесчисленное количество лет, Сулейман молча терзал его испепеляющим взглядом, нисколько не стесняясь своей жёсткости, и порабощённому его непреклонностью воину стоило нечеловеческих усилий остаться спокойным и не прогнуться под его невыносимым давлением. Наконец, когда его пульс участился до предела, султан великодушно избавил подчинённого от этих мук и отвернулся, опуская ладони на гладкие перила балюстрады. Украдкой испустив тихий вздох облегчения, Ибрагим внезапно ощутил беспредельную слабость в ногах, будто весь этот разговор отнял у него оставшуюся энергию, но приказал себе быть бдительным, ибо ему до сих пор не было известно, поверил ли повелитель в его искусную ложь. Пробудившаяся совесть уже начинала подгрызать его изнутри, отчего пребывание в покоях друга становилось ещё более тягостным, но вскоре Сулейман вновь пошевелился и чуть повернулся к нему, вынудив закалённое сражениями тело выжидающе вытянуться в струнку.       — Пусть ко мне позовут Хюррем хатун, — властно велел падишах, и от небывалого расслабления у Ибрагима едва не подогнулись колени. Они спасены!       — Она уже здесь, — не медля, отрапортовал он, чуть наклоняя голову.       — Пригласи, — раздался в ответ всё тот же веский голос.       Боясь поверить своему везению, Ибрагим молча углубил поклон, отступая от Сулеймана на несколько шагов в согнутом положении, и только у самого порога распрямился и ступил в опутанные первозданной тишиной покои властелина, в которых всё так же горели свечи, колыхался на ветру полупрозрачный полог у входа на террасу, умиротворённо потрескивал камин и стелились благовония, от которых головокружение только усиливалось. Позволив незримым поползновениям вездесущей тьмы облепить его складный стан, воин быстрым шагом направился к двери, намереваясь позвать ожидающую за ней фаворитку, но на полпути остановился как вкопанный, обнаружив, что был не один. Его орлиное зрение сразу выхватило среди богатого интерьера нечто броское и непривычное, и, обернувшись, он в самом деле наткнулся непонимающим взглядом на замерший напротив зеркала утончённый силуэт, привлёкший его неусыпное внимание безмятежной голубизной знакомого платья. Как она оказалась в покоях султана раньше положенного, он даже боялся предположить, но на то, чтобы отчитывать её или даже просто позвать, у него не осталось ни сил, ни желания. Ему вообще не хотелось, чтобы кто-то увидел её здесь, кроме него. Окликнуть по имени, значит, разрушить пленительные чары чужой отстранённости, выдать её присутствие и лишить себя возможности в последний раз лицезреть эту томную задумчивость, которую ему однажды уже приходилось наблюдать в одну из их встреч. И снова все окружающие его мирские проблемы стали казаться ничтожными в сравнении с предоставленным ему шансом, безотлагательное поручение султана напрочь стёрлось из его памяти, и из всех воспоминаний осталось только одно: парящее в невесомости лёгкое тело, его собственные руки, в последний момент подхватывающие ровную спину, и его звенящий от неподдельной тревоги голос, зовущий на помощь. Помнит ли она, как это случилось? А помнит ли он, что испытал тогда? Уж лучше забыть. Забыть, пока это ещё возможно.

♤♤♤

      Я в полной тишине рассматривала своё отражение в отполированной глади зеркала и не могла поверить, что измученная бессонными ночами и вечной усталостью женщина по ту сторону, воззрившаяся мне в душу с какой-то потаённой тоской, — это действительно я. Тусклые взлохмаченные волосы, покрасневшие глаза, отрешённый, подавленный взгляд и сгорбленные плечи — совсем не так должна выглядеть будущая госпожа, которой совсем скоро предстоит родить наследника. Да, я была беременна. И узнала об этом в ту же ночь, когда потеряла сознание в покоях Ибрагима. Помнила, как он поймал меня, не давая упасть, а дальше — пустота. Проснулась я в своей комнате в присутствии Сюмбюля, Нигяр калфы и лекаря, который сообщил мне чудесную весть: я носила под сердцем дитя Османской империи. Моему счастью не было предела, мне тут же захотелось увидеть Сулеймана и лично обрадовать его этой новостью, однако лекарша настояла на том, чтобы я немного отдохнула. Во власти непередаваемых возвышенных чувств, которые в одно мгновение вскружили мне голову восторженным благоговением, я и не вспомнила про Ибрагима, о том, что он спас меня и, должно быть, в эту самую минуту отчитывался перед повелителем за произошедшее. Не подумала я и том, что нас могли раскрыть. Осознание опасности, а вместе с ним и тошнотворный страх настигли меня, когда я уже держала путь в покои султана, чтобы рассказать ему о случившимся. Неуёмная тревога царапала меня изнутри, отчего я ещё больше себя накручивала, и в итоге приблизилась к заветным дверям в совершенно взвинченном состоянии. Наверняка Ибрагим уже поведал Сулейману какую-нибудь правдоподобную ложь, но мне всё равно было неспокойно, а ещё больше я стала переживать, узнав, что Хранитель покоев и султан до сих пор беседуют. Неужели повелитель обо всём узнал и уже приговорил своего соратника к смертной казни? А что же будет со мной? И меня ждёт такая же бесславная участь лицемерной грешницы?       Не выдержав навалившихся на меня мучительных мыслей, я незаметно проскользнула в покои без приглашения, и оказалось, что они пустовали. Однако до того, как меня охватила паника, я услышала мужские голоса, доносящиеся с террасы, и выдохнула: Ибрагим всё ещё разговаривал с Сулейманом, а значит, я пришла вовремя. Не желая раньше положенного раскрывать своё присутствие, я тихо, едва касаясь ступнями ворса ковра, прошествовала к зеркалу, ощущая некую потустороннюю тягу, идущую откуда-то из глубины чужих апартаментов. Я не знала, что именно вынудило меня остаться и пялиться немигающим взглядом на саму себя, но зато я прекрасно слышала диалог на террасе, как и то, что Ибрагим ожидаемо солгал Сулейману в своём духе, как обычно, выставив меня виноватой. Но я не могла осуждать его за это. Вероятно, если бы не его смелая ложь, я бы уже плавала в Босфоре на корм рыбам. Выходит, он снова спас меня? Глупости. Разумеется, он спасал собственную шкуру.       Невосполнимые мгновения бесшумно утекали одно за другим сквозь мои пальцы, пока я бесцельно изучала ничего не выражающим взглядом своё отражение, словно пребывая в неком трансе. Все звуки и образы для меня померкли, мир сузился до размеров зеркала, в котором неподвижно оцепенела высокая стройная фигура в голубом платье, будто чего-то ожидая от меня. Я нарочито неторопливо рассматривала её осунувшееся лицо и пустые глаза, выступающие ключицы и обнажённую грудь, и спустилась ниже, задержавшись взором на животе. Помедлив, я осторожно, точно боясь обжечься, приложила к нему ладонь и прислушалась к своим ощущениям, пытаясь распознать хотя бы слабые признаки зарождающейся во мне новой жизни. Мне до сих пор не верилось, что это происходит со мной. Слишком быстро, слишком внезапно. Что если я ещё не готова к такой ответственности? Отныне я должна была беречь не только себя, но и это невинное, беззащитное существо внутри, но смогу ли я это сделать, если сама совсем недавно стала взрослой? Всё моё существо невольно содрогалось под натиском столь тяжёлого и одновременно бесценного бремени, однако ни единой мысли о том, чтобы избавиться от этого груза, меня не посетило. Сам Аллаха своей высшей волей даровал мне великое счастье стать матерью, и пусть у меня совсем не было нужного опыта, я поклялась сделать всё, что в моих силах, чтобы родить и воспитать достойного наследника. Да, именно наследника. Мне непременно нужно родить шехзаде, чтобы возвыситься над моими врагами.       Я взываю к тебе, Всевышний, и прошу услышать мои молитвы. Я прошу подарить мне сына.       Так мы стояли и смотрели друг на друга, не замечая течения времени, и вскоре мне стало казаться, что темнота вокруг меня становится гуще, что в спину веет каким-то сиротливым холодом, а затем меня стрелой пронзило ни с чем не сравнимое ощущение чужого взгляда, цепкого и пробирающего, такого же проницательного, как тогда. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что я не одна, и узнать таинственного наблюдателя по его знакомой бесцеремонной манере, по аккуратным шагам и вопиющей смелости. Теперь я узнаю его везде, даже с закрытыми глазами. Наше молчание слилось в одну вибрирующую струну невысказанных слов, и я почти физически чувствовала исходящие от него колкие импульсы тщательно скрываемой тревоги, отчего мне почему-то стало невероятно спокойно. Больше не было страха, смущения и постоянного ожидания угрозы в его присутствии. Напротив, с его приходом я впервые оказалась в безопасности. Я стояла к нему спиной и даже не могла смотреть на него сквозь зеркало, но какой-то частью своего существа знала, что он там, неотрывно наблюдает за мной, обследует каждый участок моего тела и тоже не решается заговорить. Напряжение потрескивало между нами подобно летней грозе, в спину словно вонзались отравленные кинжалы, и в какой-то момент я не выдержала гнетущей неизвестности.       — Так и будешь молчать? — рискнула я нарушить неизбывную тишину, но голос мой прозвучал надтреснуто и безжизненно, совсем не так, как мне бы хотелось.       — Как давно ты здесь стоишь? — куда более собрано и беспринципно отозвался Ибрагим, и только после его первых слов я наконец сумела с точностью определить его местоположение.       — Довольно давно, — не стала лукавить я, чувствуя, что на притворство у меня уже не осталось сил. Голова снова начинала немного кружится, а суставы ломило непонятным недомоганием. — Я слышала весь ваш разговор.       — В таком случае, я думаю, ты слышала, что я сказал повелителю, — веско бросил Хранитель покоев, оставаясь на расстоянии от меня. Я по-прежнему не оборачивалась, словно намеренно искушая саму себя этим диалогом вслепую. — Тебе придётся рассказать ему то же самое, если хочешь спасти себя и своего ребёнка.       Как он узнал?       — Не беспокойся, — ровным тоном ответила я. — Мы с тобой оба прекрасно понимали, на что идём.       Снова повисло зыбкое молчание, и среди мнимого затишья я отчётливо расслышала его невесомые шаги, которые медленно, но пугающе уверенно направлялись ко мне. Сомнений больше не оставалось: Ибрагим невозмутимо подбирался ко мне со спины, подкрадываясь, словно хищник к добыче, и это при том, что прямо за полупрозрачными шторами находился Сулейман, который в любой момент мог зайти и вновь обнаружить нас рядом. И зная об этом, никто из нас не сделал ничего, чтобы это предотвратить. Я так и осталась стоять напротив зеркала, внутренне изнывая от столь приятной уязвимости, и нарочно не стала оборачиваться, поддразнивая его своей напускной наивностью, соблазняя нас обоих на какую-то нелепую авантюру, умело подыгрывая ему и давая почувствовать себя охотником. Миг — и вот знакомый крепкий силуэт возник сбоку от меня в непозволительной близости, и рядом с моим одиноким отражением нарисовалось ещё одно, приобретая утончённые черты Ибрагима, чьё лицо сохранило присущее ему выражение нервирующей непредсказуемости. Наши взгляды скрестились через толщу зазеркалья, я снова утонула в его благородных глазах и украдкой считывала каждую деталь его выносливого стана. Его статная осанка загородила собой свет соседней свечи, так что на меня упала отбрасываемая им густая тень, тепло его тела защекотало мою кожу сквозь одежду, и волна внезапного умиротворения окатила меня вместе с его экзотическим ароматом, которому я до сих пор затруднялась дать название. Какой-то частью здравого смысла я понимала, что необходимо положить этому конец, но не смогла заставить себя сдвинуться с места, прогнать его или нагрубить, до того гармонично и естественно смотрелись вместе наши отражения. Казалось, ещё одно неверное движение, и они сольются воедино, как осколки одного стекла, тесно соприкоснуться друг с другом заведомо созданными гранями и изгибами, и я заворожённо любовалась этой целостной картиной, против воли представляя, как могло бы выглядеть единство наших тел, если бы мы осмелились сойтись ещё на шаг. Что за непристойные мысли лезут мне в голову? И почему я не могу им воспротивиться, когда ты рядом? Чем яснее я осознавала за собой эту зависимость, тем сильнее злилась на саму себя, проклинала каждый миг подле тебя, каждый вздох, сделанный на двоих, каждый преступный порыв своего обезумевшего сердца. О чём я только думаю, будучи беременной от самого падишаха?!       — Раз уж ты первая заговорила об этом, — обратился ко мне Ибрагим, и мы продолжали смотреть в глаза двойникам друг друга, почему-то обоюдно избегая прямого зрительного контакта. — Думаю, ты уже поняла, что это была наша последняя встреча. Не приходи ко мне больше. Никогда. Можешь делать, что вздумается, но при малейшей угрозе повелителю или его семье я буду вынужден вмешаться.       — Наверное, я должна сказать тебе спасибо, — задумчиво проговорила я, словно и не услышав этих жалящих слов, разъедающих мне душу смертельной отравой. — Ты многому научил меня. Я никогда этого не забуду.       — Моя помощь тебе больше не нужна, — туманно ответил Ибрагим. — Будет лучше, если мы сделаем вид, будто ничего не было. Ни к чему навлекать лишние подозрения.       — Как скажешь, — легко согласилась я, хотя грудь пронзило острозаточенным лезвием глубинного сожаления, которое я так старательно отрицала. — Выходит, мы с тобой снова враги друг другу?       — Это уже от тебя зависит, — усмехнулся Хранитель покоев, выразительно блеснув хищными глазами. — Сама говорила, что у нас разные пути. Я, как и ты, до последнего буду сражаться за то, что мне дорого.       Я порывисто обернулась, намереваясь ответить, но Ибрагим уже сошёл с места и целеустремлённым шагом направился к двери, резко прекращая наш непредвиденный разговор. С лёгким чувством неудовлетворения я провожала его смешанным взглядом, не решаясь окликнуть, но внезапно новая мысль задребезжала на задворках моего разума, пробудив воспоминания. Я должна была спросить его об этом. Не знаю, почему вдруг для меня это стало так важно, но мне жизненно необходимо было услышать ответ.       — Ты ведь испугался тогда? — поражаясь своей смелости, спросила я, и Хранитель покоев замер на полпути, схваченный моим приглушённым голосом.       — С чего ты так решила? — бесстрастно выдал Ибрагим, не обернувшись. Его непревзойдённая смекалка позволила ему с первого раза определить, о чём шла речь.       — Я запомнила твой взгляд, — просто ответила я, расслабленно пожав плечами.       Вместо ответа Ибрагим наградил меня долгим взором, в котором сквозило лёгкое замешательство, а затем молча развернулся и ушёл, так и оставив этот вопрос висеть мёртвым грузом между нами. Я не знала, как расценивать подобную реакцию, но в душе остался мутный осадок после прошедшего разговора, из-за чего я не могла с точностью определить даже собственные чувства. Непонимающе смотря вслед удаляющемуся Хранителю покоев, я всё так же стояла напротив зеркала, сдерживая встревоженное дыхание, и не шелохнулась даже тогда, когда его широкая спина скрылась за дверью. В апартаментах вновь воцарилась нерушимая тишина, и в её неизменной песне я отчётливо расслышала своё неистовое сердцебиение, вторившее свирепой буре внутри меня. Только ты можешь быть настолько жестоким, чтобы просто уйти, не сказав ни слова. Почему же я продолжаю идти у тебя на поводу? Почему позволяю тебе управлять мной столь бесстыдным образом? Меня гложет любопытство, Ибрагим. Что ты всё-таки испытал на самом деле в ту ночь?