Часть 11. Место под солнцем
24 июля 2025 г., 17:14
Тогда, внезапно вспомнив о тебе,
Я малодушье жалкое кляну,
И жаворонком, вопреки судьбе,
Моя душа несется в вышину.
У. Шекспир. Сонет №29
Эта ночь, как и все предыдущие за последние месяцы, выдалась для меня неспокойной. Не знаю, было ли тому виной моё нестабильное состояние, заметно пошатнувшееся из-за беременности, или я просто устала в любое время суток оставаться предельно бдительной, но здоровый полноценный сон не посещал меня уже очень давно, с тех пор, как я узнала, что носить ребёнка — это очень большая ответственность. Теперь мне приходилось быть вдвойне осторожной и внимательной к любым мелочам, избегать переживаний и потрясений, а также усиленно следить за собой и строго выполнять все наказы лекаря. И вместе с тем ощущать себя совсем взрослой было даже приятно, а все эти хлопоты мне нисколько не досаждали и, наоборт, даже усиливали радостные ожидания. Я не заметила, как мой живот уже начал округляться, указывая на то, что живое существо внутри меня продолжает расти, как изменилось отношение слуг и девушек ко мне, когда весть о моей беременности облетела весь гарем. Пожалуй, единственной, кто искренне радовалась этому счастью вместе со мной, по-прежнему была моя подруга Мария, с которой мы регулярно виделись и продолжали общаться. У меня не было от неё тайн, за исключением одной: я так и не рассказала ей о наших с Ибрагимом встречах. Пару раз она даже видела, как я делаю записи в этой тетради, но я всегда отвечала ей, что выполняю домашнее задание. Она верила, и оттого мне было ещё неприятнее её обманывать. Из госпожей лишь Хатидже Султан, добрая и ранимая сестра Сулеймана, проявила ко мне трогательное внимание, лично поздравив с новым этапом в моей жизни. Мы с ней разговорились, и теперь она тоже часто заходит ко мне, чтобы проведать и спросить, как дела. Валиде Султан хоть и стала относиться ко мне более радушно и уважительно, всё равно демонстрировала холодность и сдержанность, но я не могла не благодарить её за то, что по её приказу мне выделили отдельную комнату и личных служанок, одной из которых была Мария. Мудрая и властная султанша тоже иногда навещала меня, но больше из-за беспокойства за будущего внука, нежели из любви ко мне. И только в отношении Махидевран ничего не изменилось, скорее она, напротив, стала ненавидеть меня ещё больше и искать любой способ, чтобы избавиться от меня. Но что бы она ни делала, любая её попытка убрать меня с дороги была обречена на провал: рядом со мной, ревностно защищая и оберегая от всех угроз, оставался Сулейман, который, узнав, что я жду ребёнка, тотчас забыл про Махидевран. Мы снова стали видеться каждую ночь, подолгу беседовали на его террасе и любовались красотами Стамбула, я снова смешила его, как раньше, а он читал мне стихи собственного сочинения, пробуждая во мне неутихающую страсть и не менее пылкую любовь. Мы снова были вместе, снова наслаждались единством наших сердец и чувств, утешали и ласкали друг друга, закрываясь от всего мира. Я так упивалась этой извечной идиллией после столь длительного одиночества, что всё произошедшее со мной до этого стало казаться мне сном. Но вот я вернулась к тому, с кем мне положено было быть, кого мне полагалось любить, я вновь была рядом с тем, кто сделал меня счастливой, и, казалось, всё было на своих местах. Всё, кроме одного. С той злополучной ночи, когда мы стояли вместе напротив зеркала, ты больше ни разу не играл на скрипке. Я проснулась задолго до рассвета, почувствовав непривычный холод, и больше не смогла уснуть. Куполообразный балдахин, воздвигнутый над моей головой на четырёх позолоченных столбах, создавал приятное ощущение уюта и безопасности, какое я всегда испытывала в родных покоях, но почему-то в этот раз его недосягаемые своды внушали мне непонятную тревогу, словно скопившиеся под ними тени были живыми существами, способными задушить меня во сне. После внезапного пробуждения я обнаружила себя на просторной кровати Сулеймана в его апартаментах, лежащей в ворохе шёлковых простыней, и почти сразу вспомнила, что опять уснула вместе с ним, как это случалось почти каждый раз за последнее время. Моя голова покоилась на большой удобной подушке, тело, прикрытое тонкой ночной сорочкой, согревало тёплое одеяло, но чего-то не хватало. Не хватало незаменимой близости, шума от совместного дыхания и чужого успокаивающего присутствия, и тогда я обнаружила, что Сулеймана рядом не было. Его место на нашем ложе подле меня сиротливо пуставало, и только смятые простыни сохранили в своих неаккуратных складках очертания его силуэта. Я потрогала рукой его подушку и мгновенно вскипела от негодования: она была холодной, а значит, султан ушёл уже довольно давно, оставив меня совершенно одну. Чувствуя клокочущую в груди смесь раздражения и едкой обиды, я подорвалась с места и оглянулась в надежде, что Сулейман хотя бы соизволил остаться где-то здесь, но утопающие в приглушённой горящими свечами тьме покои безмолвно пустовали, что только убедило меня в моих догадках. Подавив подступившую к горлу панику, я встревоженно обшарила лихорадочным взглядом каждый угол и запнулась о стоящее прямо напротив меня зеркало, в котором едва различимо мерцало моё расплывчатое отражение, точно также сгорбив плечи и с таким же взбудораженным взором. Впервые за несколько месяцев я снова смотрелась в то же зеркало, и при виде собственной одиноко съёжившейся внутри него фигурки я неизбежно вспомнила Ибрагима, его душераздирающие глаза, хрупкое воссоединение наших тел, отчего крупно вздрогнула и порывисто отвернулась, хрипло вздохнув. Нет, я не должна больше думать о нём и позволять себе такие вольности. Теперь мне даже представлять нас вместе запрещено, не то, что предаваться этим непристойным воспоминаниям. Решительно отогнав от себя предательски искусительные мысли, я резко повернулась в сторону стола, внутренне надеясь застать Сулеймана за какой-нибудь ювелирной работой, но вместо этого зацепилась непонимающим взглядом за призывно приоткрытую дверь, которой ни я, ни Сулейман никогда не пользовались. Но сейчас она словно притягивала меня к себе, явно перед этим потревоженная чьим-то аккуратным движением. Повинуясь пробудившимуся внутри меня смутному предчувствию, я уверенно выбралась из постели, сбросив с себя одеяло, и приблизилась к двери, заглянув в достаточно широкую щель, сквозь которую в покои заливался бледный свет факела. Сначала дрожащее мерцание огня ослепило меня, а затем передо мной предстал пустой коридор и достаточно широкий проём двери напротив, в который также врывалось янтарное сияние пламени. Поскольку я слишком хорошо знала эту часть дворца, будучи здесь частым гостем, я без труда поняла, что эта дверь ведёт в апартаменты Ибрагима. Судя по блещущему внутри свету, Хранитель покоев тоже бодрствовал и, возможно, был далеко не единственным, кто также не помышлял о сне. Слишком неотвратимо меня посетило весьма правдивое осознание, которое мгновенно нашло свои доказательства, стоило мне разглядеть в помещении окруживших письменный стол султана и его верного соратника. О чём-то увлечённо переговариваясь вполголоса, они склонились над старой картой, обсуждая нечто важное с одинаково сосредоточенными лицами, но я стояла слишком далеко, чтобы разобрать слова. Вот Ибрагим повернулся к султану, обратив на него расчётливый взгляд умных глаз, и что-то сказал ему, сопровождая свои слова движением указательного пальца по карте, а Сулейман задумчиво внимал его рассуждения, в знакомой манере спрятав руки за спиной. Вероятно, их позднее совещание должно было закончиться ещё не скоро, но я не собиралась этого дожидаться. Мне было достаточно того, что я увидела, чтобы сделать выводы. Вот, значит, что ты задумал, Ибрагим. Хочешь возобновить нашу вражду и вновь попытаться встать между мной и Сулейманом? Что ж, попробуй. Только я этого так не оставлю. Ты прекрасно знаешь, я не умею проигрывать. Я не дам тебе разрушить нашу любовь.♤♤♤
Этим же утром я покинула покои Сулеймана, так и не дождавшись его возвращения, и вышла на террасу, неустанно прокручивая в голове то, что увидела минувшей ночью. Лютая злость и жгучая досада разъедали мне сердце, лишая способности здраво мыслить, хотелось немедленно отыскать виновника моих тайных терзаний и высказать ему всё прямо в лицо, невзирая на правила приличия. Однако на балконе, кроме меня, никого не оказалось, так что мне пришлось переживать свою ярость в одиночестве, вымещая гнев на ни в чём неповинную балюстраду, в которую я судорожно вцепилась руками. Даже завораживающий вид подёрнутого знойной негой Стамбула не внушал мне прежнее умиротворение, и всё мне казалось безобразным, недостаточно изысканным и утончённым, ничего не радовало глаз, и ничто не могло погасить во мне разрушительное пламя ревности. Пусть я до последнего отрицала столь очевидную истину, саму себя обмануть было ещё труднее. В конце концов мне пришлось смириться с тем, что я действительно ревновала. Ревновала Ибрагима к своему султану, приходила в бешенство каждый раз, когда вспоминала их рядом, и была готова разорвать этого двуличного лицемера, идущего на любые подлости, лишь бы разлучить меня с Сулейманом. Этим оскорбительным поступком он весьма опрометчиво бросал мне вызов и, кажется, не собирался останавливаться. Значит, мне оставалось только играть по его правилам, но это только пока. Я не намеревалась сдаваться и уступать ему место под пылающим солнцем империи. Я не дам ему победить. Под влиянием этих разрозненных чувств я словно выпала из реальности и даже не услышала за своей спиной чужие отчётливые шаги, указывающие на чьё-то беззастенчивое вторжение. Кто бы он ни был, он явно не намеревался оказывать мне должное внимание, и по красноречивому молчанию незваного гостя, по тому, что держался он с надменностью единоличного хозяина этого дворца я незамедлительно распознала повадки Ибрагима. Да, это определённо был он со своей невозможной самоуверенностью, с неприкрытым превосходством и явным вызовом в каждом степенном жесте. Даже не оборачиваясь, я без труда могла представить, как он неторопливо обследует свои владения предвзятым взглядом, как убирает руки за спину, демонстрируя отточенную осанку, и как намеренно не реагирует на моё присутствие, словно я для него пустое место. Подобная наглость ещё больше взбесила меня, и я не выдержала и обернулась, в упор уставившись на Хранителя покоев, замершего на соседней террасе. Всё тот же мужественный профиль, тот же орлиный взор и та же выдающаяся статность в неприступной позе. Но при этом совсем чужое выражение многогранных глаз, отталкивающее отчуждение и преднамеренная холодность, призванная ударить меня по самому больному. Он знал, как разозлить меня ещё больше, и самым дерзким образом манипулировал моими эмоциями, наверняка получая неслыханное наслаждение от своей коварной игры. Ненавидя саму себя за то, что была крайне уязвима перед его неоспоримым могуществом, я тем не менее горделиво расправила плечи и бесстрашно вздёрнула подбородок, являя неусыпному вниманию воина свой острый взгляд, давящий и требовательный. Наконец смирившись с тем, что более не может выносить моего выразительного молчания, Ибрагим с явной неохотой повернулся ко мне и выжидающе воззрился на меня, непонимающе качнув головой. — Ну что? — с тщательно скрываемым нетерпением бросил он. — У тебя какая-то проблема? — Да, есть одна, — в тон ему ответила я, не дрогнув. — Какая? Я специально не стала отвечать, предоставив славящемуся своей поразительной догадливостью воину прочитать ответ на этот вопрос в моих многозначительно сощуренных глазах, с чем он снова успешно справился. — Эта проблема — я? — поразительно спокойно выдал Ибрагим, развернувшись ко мне всем корпусом. Нас разделяло весьма приличное расстояние, ограниченное перилами узкого балкона, и, кажется, лишь это непреодолимое препятствие мешало нам сблизиться. — Думаешь, я не поняла, каков твой план? — сорвалась я, внезапно потеряв интерес к тому, чтобы добиваться истины окольными путями. Пришла пора поговорить на чистоту. — Ты ведь специально остаёшься рядом с Сулейманом допоздна, намеренно отбираешь всё его свободное время, которое он мог бы провести со мной. Что дальше, Ибрагим? Снова прогонишь меня из его покоев? — Хюррем хатун, — отрывисто перебил меня Хранитель покоев, и знакомый дразнящий озноб царапнул меня по спине, вынудив беспомощно вздрогнуть и оцепенеть во власти опьяняющего азарта. Как же мне нравилось, когда он произносил моё имя вот так, низко и угрожающе, почти рычаще, словно из его груди рвался гортанный львиный рёв. — Я слуга султана, я его раб. Его брат, его соратник, поняла? И заруби это себе на носу. Я Хранитель его покоев. А ты знай своё место и свой статус. Хюррем хатун. Последнюю фразу он выплеснул чуть ли не крича от переполняющего его гнева, впервые за последние месяцы вновь повысив на меня тон, и я даже не успела придумать достойный ответ, как он уже отвернулся и стремительным шагом удалился прочь, бесследно исчезая за поворотом. Неостывшее негодование душило меня, будто обвившаяся вокруг шеи гадюка, сердце дико вырывалось из груди, объятое пульсирующим жаром ярости, и кровь в жилах словно стала горячей, и кожа на лице пылала огнём, будто меня заживо испепеляли прямые солнечные лучи. Снова я ничего не смогла противопоставить твоим справедливым упрёкам, снова спустила тебе с рук столь вопиющее оскорбление, и с каждым разом недовольство моё всё возрастало, превращаясь в настоящую враждебность. Нет, я больше не намерена терпеть от тебя подобное пренебрежение. Довольно ты играл со мной и с моими чувствами, будто я твоя вещь. Раз ты считаешь себя вправе причинять мне боль, то я нанесу тебе ответный удар. Ты ещё увидишь, каковы моё место и статус, змей-Ибрагим.♤♤♤
Боль. Невыносимая, тягостная, режущая. Рвущая внутренности, выталкивающая истошные вопли вперемешку с протяжными стонами, схватывающая мышцы внизу живота судорожным напряжением. Боль, от которой темнело в глазах, набухали сосуды на висках, холодела покрытая испариной кожа, и дёргалось в исступлении выгнутое тело, скованное взмокшей одеждой, и голос срывался до хрипоты, сломленный беспрерывными криками. Всё, что я запомнила за эту изнурительную ночь, была эта мучительная боль, из-за которой у меня мутился рассудок и отключалась память. Она заполнила всё моё существование вязким туманом безумия, я разом потеряла способность видеть, слышать и чувствовать, будто непробиваемый кокон головокружительной слабости отгородил меня от реальности, и только продолжала в исступлении извиваться в ворохе мятых простыней, железной хваткой сжимая чью-то хрупкую руку (кажется, то была Нигяр калфа), выгибая напряжённцю шею и отчаянно молясь, чтобы эта пытка поскорее закончилась. Вокруг меня происходила неподвластная мне суета: кто-то ходил рядом с кроватью, выполняя чьи-то указания, прямо перед собой я едва могла разобрать расплывчатую фигуру лекарши, и каждый из них говорил мне, что делать. Их слова долетали до меня как сквозь толщу воды, но всё же я смогла разобрать самое важное. Слепо следуя этим советам, я пыталась глубоко и полноценно дышать, ибо бесконечные крики отбирали у меня все силы, и послушно тужилась, упираясь разведёнными ногами в постель, приводя мышцы в тонус, с силой зажмуриваясь и до скрипка сжимая зубы. Несмотря на все мои нечеловеческие усилия, мне казалось, будто ничего не происходит и все мои старания уходят впустую, но я ни минуты не помышляла о том, чтобы остановиться и сдаться, каждый раз напоминая себе, что от этого зависит жизнь моего малыша. Когда я уже была близка к тому, чтобы потерять сознание от боли и собственных воплей, громкий отрезвляющий голос Нигяр над моим ухом приводил меня в чувства, подбрасывая на поверхность беспросветной тьмы, и тогда я с ещё большим неистовством боролась за своё дитя, не жалея себя, чтобы он появился на свет. Родовспоможение проходило тяжело. Я совсем потеряла счёт времени, но по моим ощущениям прошло несколько томительно долгих часов. Я помнила, что первые схватки застали меня глубокой ночью, вынудив выползти из кровати и покинуть покои, зовя на помощь. Сбежавшиеся на мои крики служанки обнаружили меня уже на полу посреди пустого коридора, плачущую от боли и страха, и тотчас отвели меня обратно в комнату, уложив на кровать. Всё, что было после, слилось для меня в один неразборчивый кошмар, которому не было конца. Несколько раз мне чудилось, что моё сердце не выдержит и просто остановится, но именно в ту ночь я узнала, насколько женщина может быть сильной. И всё ради того, чтобы мой сын смог сделать свой первый вдох. — Сулейма-ааан! — вопила я во всё горло сквозь слёзы, захлёбываясь изорванным дыханием, будто от этого мне могло стать легче, но на самом деле мои мысли перевоплотились в иное имя, и теперь оно настойчиво и ободряюще стучало в ушах, смешивалось с моей кровью, прошивало меня новой жизненной энергией, так и подмывая выкрикнуть его вслух. Ибрагим! Ибрагим! Ибраги-ииим!.. Где-то же ты? Где ты? Боюсь, я больше не в силах выносить эти стенания. Вот бы услышать тогда твою скрипку или хотя бы твой голос, что угодно, лишь бы понять, что я не одна. Но всё это были лишь мои больные фантазии. Когда всё закончилось и я уже качала на руках своего шехзаде, я и не помнила о своём кратковременное помешательстве, не помнила, что в мыслях, всем своим существом кричала твоё имя, в то время как язык произносил чужое. А пугающее своей правдивостью прозрение пришло ко мне после глубокого исцеляющего сна, в котором я вновь звала тебя так яростно, так умоляюще, что проснулась с твоим именем на устах. Благо, Мария и остальные служанки ещё отдыхали и не слышали этого бессознательного возгласа, но потом меня напугало другое. Что если я просто не могу вспомнить, как кричала в ту ночь твоё имя?
