Любовь между мечами

О, если ты тот день переживешь,

Когда меня накроет смерть доскою,

И эти строчки бегло перечтешь,

Написанные дружеской рукою...

У. Шекспир. Сонет №32

      Пока полуденное солнце степенно завершало свой извечный цикл по необъятному небосклону, в разбитом на равнине военном лагере османов вовсю велась кропотливая работа нескольких тысяч солдат, резво снующих между белых палаток и с надлежащим качеством выполняющие каждый свои обязанности. Наблюдать со стороны за их слаженными командными действиями доставляло особое удовольствие: все в безупречно выглаженной алой форме, быстро и чётко перемещались по лагерю, таская орудия, некоторые вычищали до блеска сабли и ружья, другие снаряжали сбруей лошадей, и все вместе они составляли одну прочную, яростно пульсирующую жилу, которую не под силам было порвать неверным. Ведомые одной целью, дышащие своим святым долгом, они не знали усталости и с полноценной отдачей брались за любое дело, не забывая помогать товарищу и высказывать почтение старшим по званию. Загляденье, не иначе. Особенно для хорошо знакомого с этим единством Ибрагима, который каждый раз, совершая очередной обход и проверяя готовность войск, внутренне трепетал от восторга и торжества, чувствуя неиссякаемую мощь великой османской армии. В такие моменты больше всего ему хотелось немедленно обнажить клинок и ринуться в бой, однако приходилось ждать и изнывать от азартного нетерпения, предвкушая славную битву с врагами. Именно здесь, среди своих названных братьев, он ощущал себя тем, кем был рождён по духу, — настоящим воином, готовым сражаться за свой дом и семью до последнего вздоха. Отныне только так у него получалось отвлечься от изрядно надоевших ему дворцовых интриг и избавиться от назойливых мыслей о насущных проблемах. В непрекращающейся суете у него совсем не хватало времени, чтобы сосредоточиться на себе, но это было даже к лучшему: слишком живы были волнующие сердце воспоминания о той, что осталась за тысячу миль, слишком часто среди тщательных раздумий всплывало вдруг её вкрадчивое имя, слишком смело и легко воображение воссоздавало перед глазами её обворожительный облик, обезоруживающий своей ослепительной улыбкой. Углубиться в разработку военного плана за старыми картами тихим осенним вечером был единственный способ отстраниться от дразнящих разум помешательств, и лишь так ему удавалось обманывать самого себя и других, в особенности проницательного Сулеймана, который даже не подозревал, что его верный соратник против воли грезит о его любимой госпоже. Его самого бросало в стыд и гнев от осознания собственной подлости по отношению к лучшему другу, но впервые бывалому воину было сложно обуздать свои пошлые фантазии, будто в него вселилась некая тёмная сущность, толкающая его к совершению греха. Но действительно ли он хотел противиться этому порочному влечению? Этот поход был ничем иным, как проверкой его выдержки и преданности. Может, всё это лишь кратковременное заблуждение, для избавления от которого ему нужно было сменить обстановку? Если только ещё не поздно вырвать из груди эту неправильную зависимость.       Проходящие мимо солдаты приветствовали Хранителя покоев вежливыми кивками, прежде чем вновь вернуться к исполнению поручений, некоторые даже останавливались и почтительно уступили ему дорогу, что немало тешило его приснупшее самолюбие. Его сердце сладостно трепетало при виде усердно трудящихся товарищей, пока он неторопливо проходил между рядами одинаковых белых шатров, проверяя, все ли янычары соблюдают дисциплину. К счастью, ни один из них и не думал отлынивать от работы, поэтому Ибрагим с чувством подлинного удовлетворения окидывал пышущий жизнью лагерь одобрительным взглядом, подмечая особо старательных воинов и выявляя отстающие позиции, куда бы потребовалась подмога. После всего этого он уже в нетерпении ожидал встречи с Сулейманом, чтобы поделиться с ним своими очередными грандиозными планами, а затем уже глубокой ночью он с не меньшим желанием засядет в своём шатре за изучение новых маршрутов при свете единственной свечи, вооружившись угольным карандашом. Упоительные мысли воина о грядущем времяпрепровождении были прерваны неожиданным появлением в поле зрения гонца, который резво приближался к нему, сжимая в руках два увесистых тубуса. Ещё одна неотъемлемая часть воинской рутины — регулярное получение новостей из дворца, куда входили еженедельные отчёты казначея и письма, адресованные повелителю от членов его семьи. Вот только последний отчёт пришёл только вчера, как и послание от Валиде Султан, тогда от кого могли быть эти сообщения? Неужели в гареме случилось какое-то несчастье? Обо всём этом Ибрагим успел подумать несколько раз, пока гонец спешил к нему через весь лагерь, и, когда он наконец остановился перед ним и склонил голову, уже внутренне изнывал от зудящего беспокойства, отчаянно надеясь, что его подозрения не подтвердятся. Внешне сохраняя спокойствие, Хранитель покоев веско кивнул, обратив на замершего перед ним воина требовательный взгляд.       — Что у тебя? — спросил он, щурясь от бьющего в глаза закатного солнца.       — Два письма для Вас, ага, — отчеканил гонец и протянул ему два тубуса, один из которых выглядел богаче и поблёскивал чистым золотом, а другой смотрелся скромнее, указывая на не слишком высокий статус отправителя.       — От кого? — машинально осведомился Ибрагим, скрывая одолевшее его замешательство.       — Мне это неизвестно, — также быстро отозвался воин, не выпрямляясь. — Письма пришли из гарема.       Приправленный удивлением взгляд Хранителя покоев неторопливо переметнулся от одного письма к другому и прикипел к тому, что не отличалось ни роскошью, ни изяществом, но почему-то манило его к себе куда больше, чем другое, кричащее о великолепии. Очевидно, позолоченный тубус хранил внутри послание от кого-то из членов династии, что мало интересовало Ибрагима, а вот тот, переливающийся серебром, похоже, отправил кто-то менее влиятельный. Но кто? Нигяр калфа? Сюмбюль-ага? Или…       «Хюррем».       Ужаснувшись своей же догадке, воин отпрянул, ошеломлённый собственной наглостью, и хотел было уже послать гонца куда подальше, но что-то искусительное, напоминающее беззастенчивое любопытство, постепенно брало верх над здравым смыслом, так и подмывая его вновь соприкоснуться с этой тонкой опасной гранью, поиграть с огнём, в очередной раз переступить рубеж дозволенного. Интересно, что сделает с ним Сулейман, если узнает о тайной переписке друга с матерью его наследника? Потребует объяснений и терпеливо выслушает? Или возьмёт под стражу исподтишка и тут же отдаст приказ о казни? Словно молодой беспечный оруженосец, страждущий испытать острые ощущения на краю гибели от вражеского клинка, Ибрагим больше неосознанно, нежели обдуманно потянулся рукой к серебряному тубусу, который, будто запретная услада, звал его к себе, сладкоречивым шёпотом уговаривая пойти на очередное преступление. И как никогда томителен и вкусен был этот предательский соблазн, отдающий резкими возбуждающими нотками, и околдованный неведомыми чарами воин был как никогда слаб перед ним, точно опьянённый вином развратник в объятиях блудной женщины. Кто знает, может он ошибся и на самом деле это письмо прислал кто-то из слуг гарема, но зверский интерес уже подтачивал его изнутри, требуя утолить жажду истины.       — Отнеси это письмо в мой шатёр, — коротко приказал Ибрагим, забирая из рук гонца серебряный тубус и оставляя ему золотой.       Гонец углубил поклон и молча удалился в нужном направлении, теряясь в толпе других янычар. Убедившись, что никто не надумает следовать за ним, Ибрагим решительным шагом покинул территорию лагеря и вскоре очутился в небольшой роще, где воины оставляли привязанными своих лошадей, давая им отдохнуть в тени деревьев после долгой дороги. Вокруг не было ни души, за исключением разношёрстных жеребцов всех возможных пород и мастей, но и те едва ли обращали внимание на разрушившего их уединение Хранителя покоев, только лениво поворачивая к нему острые морды и равнодушно поводя ушами, стоило ему пройти мимо. Когда большая часть рощи осталась позади, он свернул к одному из раскидистых деревьев, на ходу открывая крышку тубуса и вынимая аккуратно свёрнутое письмо, и привалился к спиной к шершавому стволу, останавливаясь под его внушительными ветвями. Ещё раз удостоверившись в отсутствии посторонних глаз, Ибрагим с шелестом развернул лист пергамента, чувствуя, как адреналин щедро смешивается с разгорающимся нетерпением, и сразу опустил блуждающий взгляд на самую нижнюю строчку, чтобы первым делом прочесть имя адресата. Знакомое сочетание букв отозвалось в его мыслях неконтролируемым всплеском почти жадного вожделения, до того это было интригующе и желанно, и в то же время сражённый неслыханной смелостью той, что нашла в себе дерзость первой написать ему, воин не мог не испытать должное восхищение к этой непредсказуемой особе, способной одним и тем же действием вызвать в нём целую бурю несовместимых друг с другом эмоций. Вот и сейчас он был готов придушить эту чертовку за то, что пошла на такой риск у него за спиной, и одновременно с этим чувствовал странное удовольствие, словно подобная жертва с её стороны польстила ему, словно с самого начала он ждал от неё именно этого, каждый день в надежде замирая при появлении гонца. Разве его самого ни разу не посещали эти греховные мысли? Однако в этот раз она превзошла его по всем параметрам, наступив на его гордость этим вопиющим безрассудством, и теперь Ибрагим был вынужден признать, что у неё получилось не только удивить его, но и заставить испытать долю заслуженного уважения к этому совсем не женскому бесстрашию. Чтобы признать, что это не очередная ловушка его преступных фантазии, ему достаточно было прочесть заветное имя несколько раз, пока глаза окончательно не привыкли к крупному, несколько угловатому почерку, и только потом он вернулся в начало письма, не без содрогания приступая к чтению.       Я сама не знаю, зачем, но это письмо я решила написать тебе. Если ты уже читаешь его, то не ищи в этом какой-то призыв или тайный смысл. Я не собираюсь скрывать свои намерения. Всё, что я хочу знать, это состояние и здоровье повелителя. Он не ответил ни на одно из моих писем, и я очень волнуюсь о нём. Если в тебе есть хоть капля сострадания ко мне и к моему сыну, ты не станешь скрывать от нас правду, какой бы она ни была. Прошёл уже месяц с начала похода, а мы так и не получили от него ни одной вести. Как он? Когда вернётся? Моё сердце терзает невыносимая тоска, каждую ночь я просыпаюсь от кошмаров одна в своей комнате, но сдерживаю слёзы, чтобы не будить Мехмеда. Надеюсь, в тебе достаточно благородства и милосердия, чтобы выполнить мою просьбу. Я буду ждать вестей от тебя или от нашего повелителя.       Считаю своим долгом рассказать тебе, что у нас происходит. В гареме всё хорошо, даже Махидевран Султан притихла и теперь сторонится меня. Наверное, боится. Впрочем, насколько тебе известно, она ждёт ребёнка, ей сейчас точно не до этого. Она занимается Мустафой и много времени проводит с Валиде Султан. Наша госпожа тоже в порядке, она здорова и полна сил. Я стараюсь навещать её каждый день и спрашивать о её состоянии. Мы неплохо ладим, хотя я знаю, что она учтива со мной только из вежливости. Беспокойство у меня вызывает лишь Хатидже Султан. С тех пор, как вы уехали, она стала сама не своя. Почти не ест и не пьёт, плохо спит, и я часто вижу её одну на террасе, погружённую в какую-то неведомую печаль. Что-то терзает её юное сердце, но я никак не могу понять, что именно. Вероятно, она тревожится за брата. Я не спрашивала, потому что не хочу показаться грубой. Но мы приглядываем за ней, а я стараюсь выходить с ней в сад на прогулку. Ей уже намного лучше. Что до меня, тебе вряд ли интересно знать о моём состоянии. Скажу лишь, что без твоей скрипки в этом дворце стало совсем одиноко. Хюррем Султан.       Последнее предложение Ибрагим перечитывал как одержимый, пока буквы не слились в неразборчивые витиеватые знаки. С трудом оторвавшись от столь неожиданных слов признания, он снова бегло проштудировал глазами письмо и задержался на том отрывке, где говорилось о письмах Сулейману. За всё это время Хюррем не получила от него ни одного ответа, но эта страшная тайна была известна одному только Хранителю покоев, лично приложившему к этому руку. Все написанные госпожой послания проходили через него, прежде чем попасть на стол падишаха, вот только ни одно из них он так и не вручил повелителю. Все эти письма уже давно обратились в пепел в его шатре, безжалостно сожжённые свечами, и такая незавидная участь ожидала каждое подобное сообщение, ибо он, Ибрагим, продолжал вести собственную войну, делая всё возможное, чтобы пропасть между Хюррем и Сулейманом стала как можно шире. Разумеется, султан и понятия не имел о том, что госпожа уже не раз отправляла ему послание, как и фаворитка не подозревала, что все её попытки были напрасны. Это был уже не первый его столь подлый обман, но воин привык успокаивать себя тем, что ему пришлось пойти на такие меры ради безопасности повелителя и его семьи, а вовсе не для того, чтобы утолить свою эгоистичную жажду мести. Это была самая грязная и бесчестная борьба на его памяти и первая, в которой он воевал против женщины. Волевой, своенравной, коварной, заставившей его таки решиться на самую большую глупость в его жизни.

♤♤♤

      Госпожа, с почтением целую Вашу руку. В своём письме Вы сообщили мне, что не дождались ответа от государя, но уверяю Вас, причин для волнения нет. Повелитель очень занят, мы с ним готовимся к битве, поэтому он не смог найти время, чтобы написать Вам. Однако не беспокойтесь, повелитель в полном здравии и вот-вот вернётся домой с победой. С благословения Аллаха, поход закончится в конце этой зимы, так что ждать осталось недолго. Выражаю Вам благодарность за то, что Вы уведомили меня о членах правящей семьи. Меня огорчило известие о Хатидже Султан, Аллах да пошлёт ей исцеления. Пусть и Вас, и Вашего сына Всевышний не обделит своей милостью…       Наполненный приевшимися уху шумом спящего лагеря ночной воздух подспудно дрожал от нагревающих его языков пламени, что хаотично взметались вверх из небольшого костра, и разносимый лихим ветром треск перебивал ржание лошадей и звуки чужих шагов, погружая одинокое создание в атмосферу безмятежной тишины. По цветной узорчатой ткани довольно богатого шатра воровато ползали бесформенные тени, приобретая отдалённые очертания окружающих объектов, и распуганная равномерно мерцающим светом тьма сгущалась незримым куполом вокруг неподвижно сгорбившейся у огня фигурки, словно оберегая неспящего соглядатая от постороннего вторжения. Безвылазно погрузившись в своё кропотливое занятие, овеянный глубокими мыслями Ибрагим неторопливо набрасывал на чистый лист пергамента всё новые и новые фразы, выстраивая их в простые ёмкий предложения, отражающие суть его послания. Ему с трудом удавалось держать себя в рамках приличия, чтобы не сорваться и не начать изливать свои потаённые чувства на бумагу, и под влиянием разрозненных эмоций всегда бдительный воин перестал замечать происходящее вокруг, как и течение неумолимого времени. Казалось, миновала полночь, все солдаты давным-давно разошлись по своим палаткам и забылись сном, и только он один во всём лагере бодрствовал, не ощущая усталости, и был готов просидеть вот так до самого рассвета, тщательно подбирая слова. Расположившись на земле перед своим шатром, Хранитель покоев то и дело обмакивал перо в чернильницу, стоящую тут же на специально принесённом низком столике, и умело выводил гибкой рукой замысловатую арабскую вязь, делая паузы, чтобы как следует подумать. Бывало, что он надолго отвлекался от письма и неотрывно наблюдал за головокружительным танцем искромётного пламени, напоминающем ему пышные рыжие волосы одной рабыни, а потом его вдруг посещало вдохновение и он с новым энтузиазмом брался за перо. Мысли его текли рекой, беспрепятственно покидая уютную гавань его разума, и обстановка вокруг с незатейливой прохладой и сумрачным умиротворением располагала к подобного рода откровениям, так что Ибрагим без зазрения совести уединился возле костра вместо разработки новых маршрутов, полагая, что в столь позднее время никто не посмеет нарушить его покой. Он не учёл разве что одного: существовал в его окружении ещё один человек, имеющий за собой привычку бодрствовать допоздна.       Как только речь в его письме зашла о самой госпоже, воин приостановился, нырнув в омут лёгкой задумчивости, и рассеянно вращал в пальцах стержень, застопорившись на последней фразе. Трудоёмкие размышления поглотили его с головой, разом притупив инстинкты, так что превратившийся в лёгкую добычу Ибрагим совсем забыл о необходимости регулярно посматривать по сторонам. Возможно, будь он более внимательным, ему бы не составило труда вовремя заподозрить чужое бесшумное приближение, однако на сей раз природная бдительность подвела его, предоставив незримому наблюдателю возможность подобраться к нему вплотную в слепой зоне, в высшей степени бесцеремонно нарушая его личное пространство. Разумеется, лишь у одного обитателя этого лагеря имелось негласное право поступать подобным образом, и, когда знакомый бодрый голос раздался прямо за его спиной, Хранитель покоев постыдно вздрогнул, мгновенно потеряв нить повествования.       — Вижу, не спится тебе, Ибрагим.       Обречённое осознание молнией пронзило затуманенный рассудок воина, позволив ему безошибочно распознать стоящего позади него обладателя неизменно властного взгляда, и каким-то образом он смог заставить себя остаться на месте, чтобы не выдать своё замешательство раньше времени. Тот, кто возвышался за его спиной, с долей безобидного любопытства ласкал невозмутимым взором область между лопаток и наверняка ждал какого-то ответа, а он предательски растерялся, поняв, что его поймали с поличным. И как ему теперь объясняться, как оправдывать свою бессонницу? А самое главное, что ему сделать, чтобы избежать неминуемых расспросов? Решение пришло само собой, и Ибрагим не дал себе времени как следует его обдумать. Как можно более незаметно он судорожным движением смял только что написанное послание, при этом лихорадочно косясь через плечо, и затем подорвался на одно колено, сунув скомканный лист пергамента в огонь. Ненасытное пламя тут же жадно сжевало брошенную ему подачку, стремительно уничтожая улики, а Хранитель покоев тем временем уже выпрямился и развернулся к пришельцу, успев уловить, как добродушная улыбка постепенно тает на чужих губах и мрачнеет прежде светлый и открытый взгляд лазурных глаз, устремлённых на пожираемое пламенем письмо.       — Повелитель, — замеров сбоку от султана, поклонился Ибрагим, всеми силами стараясь придать себе наиболее непринуждённый вид. Несколько невыносимо долгих мгновений Сулейман не двигался, изучая горящее письмо посуровевшим взором, и пока он хранил тяжёлое молчание, Хранитель покоев тщетно пытался усмирить учащённое дыхание, выдающее его волнение.       — Что ты от меня скрываешь? — строго спросил Сулейман.       Охваченный испугом, Ибрагим с промедлением выпрямился, обращая на падишаха обескураженный взгляд округлённых глаз. Султан повернулся к нему и с оправданным ожиданием воззрился на друга, не оказывая, однако, чрезмерное давление. Пусть он смотрел с долей требовательного интереса без тени обиды или гнева, воину всё равно становилось не по себе под прицелом его немигающих очей, надёжно скрытых во тьме и подсвеченных пламенными бликами, отчего он ещё больше смутился, чувствуя себя каким-то разбойником, которого застали за воровством.       — Я скрываю? Как же я могу? — почти искренне удивился Ибрагим и бросил взгляд в сторону костра, на ходу придумывая самые правдоподобные объяснения. — Это… Стихи я пишу. Получилось плохо. Я не хотел, чтобы их увидел такой поэт.       Затаив дыхание умытый очередной ложью Хранитель покоев молча отслеживал реакцию своего повелителя, не в силах угадать его мысли по непроницаемому выражению лица. Повисшая между ними тишина только прибавляла напряжения этому неуклюжему разговору, поэтому Ибрагим отчаянно молился, чтобы Сулейман просто поверил ему и не стал допытываться до истины другим способом. Через несколько секунд, в течение которых его точёный профиль оставался бесстрастным, султан наконец улыбнулся, отчего воин едва не лишился чувств во власти великого облегчения.       — Спасибо тебе, Ибрагим, — легко поблагодарил соратника Сулейман и внезапно тихо рассмеялся, повернувшись к костру. Пришедший в ещё большее смятение Хранитель покоев не сводил с него неуверенного взгляда, не зная, как реагировать на этот неожиданный всплеск веселья, а падишах уже не сдерживал приятный раскатистый смех, от которого ему стало одновременно спокойно и как-то неловко. — Ну насмешил. Ты прямо как Хюррем, развеселил меня.       Чуть откинув голову, Сулейман продолжил смеяться, ничуть не стесняясь устоявшегося в лагере безмолвия, и по-прежнему находящимуся в растерянности Ибрагиму ничего не оставалось, как робко подхватить его веселье, хотя от пережитых волнений его смех вышел тусклым и нервным. К счастью, повелитель не заметил этот разоблачающий изъян, и вскоре воин окончательно расслабился, убедившись, что ему ничего не угрожает. Письмо он напишет чуть позже, уже в своём шатре, подальше от любопытных глаз, к тому же, он всё равно хотел написать его заново, ибо прошлый результат не пришёлся ему по душе. Вот только риск быть обнаруженным никуда не исчезал и всё также следовал за Хранителем покоев по пятам, только и ожидая того, чтобы он совершил ошибку. Сейчас ему повезло, однако в следующий раз он может не успеть выкрутиться, и тогда его судьба предрешена. Но действительно ли присутствие постоянной опасности останавливало Ибрагима? Сегодня он сознательно скрыл от Сулеймана безобидное письмо, но что он сделает, если речь зайдёт о чём-то куда более серьёзном, что невозможно скрыть без последствий? Как далеко он готов зайти?

♤♤♤

      Тихая безоблачная ночь, приправленная разноцветными вспышками праздничных салютов, показалась мне идеальным убежищем в охваченном торжеством дворце, где я всё чаще чувствовала себя чужой. Как только пришли долгожданные вести о победе Османской армии и возвращении бравых воинов домой, все словно сошли с ума. Валиде Султан тут же приказала устроить масштабное торжество с угощениями, музыкой и танцами, и я, разумеется, как полноправный член правящей семьи, должна была быть там. Всеобщая радость, обусловленная этим знаменательный событием, только сначала охватила меня бурным восторгом, к которому также примешивалось облегчение, но довольно быстро мне надоело веселиться, мятежная душа требовала покоя, и несколько бессонных ночей, проведённых в волнениях за Сулеймана, давали о себе знать тупой болью в висках и ноющим недомоганием во всём теле. Поэтому я не стала дожидаться конца празднества и при удобном случае сразу покинула покои Валиде Султан, после чего уединилась в запустевших коридорах Топкапы, почти не осознавая, куда и зачем я иду. Просто хотелось тишины, ненавязчивого молчания и гармонии в запутанных мыслях.       Последние месяцы для меня длились несколько тысячелетий и превратились в нескончаемый кошмар, наполненный липким страхом, неутихающей тревогой и непонятной тоской. Причём я никак не могла понять, по ком на самом деле плачет моё сердце. С одной стороны мне ужасно не хватало рядом Сулеймана, его глубокого голоса, воркующего мне на ухо стихи, его бездонных глаз, смотрящих с пронзительной нежностью, и потому я неустанно писала ему письма, чтобы только не ощущать себя совсем брошенной. Но с другой — без привычного пения скрипки и случайных встреч с её хозяином среди пустого коридора мне становилось так одиноко и муторно, что я всё чаще искала исцеление в сокровенных воспоминаниях о тех днях, что мы провели вместе. Именно они постоянно влекли меня в то самое место, где зародились эти противоречивые чувства, где я обрела сначала помощника, а затем — злейшего врага. Каждый раз я возвращалась на ту самую террасу, неосознанно поддаваясь этой потусторонней тяге, и подолгу любовалась ночными видами Стамбула, в упоении вдыхая знакомый пряный воздух и думая о тебе. Кто же знал, что мне будет так сильно тебя не хватать. Будто бы исчезла неотъемлемая часть моей жизни, оставив после себя гнетущую пустоту. Если мне снились обычные сны, то они всегда были о тебе. О том, как ты яростно сражаешься за империю, проливая горячую кровь, как ты уверенно владеешь клинком, поражая врагов, и всегда я в благоговении замирала посреди жестокой бойни, безнадёжно пленённая твоей силой.       Вот бы хоть раз увидеть вживую, как ты танцуешь со смертью.       Пригрев ладонями мрамор балюстрады, я подняла глаза в иссиня-чёрное небо, где ослепительно распускались яркие бутоны фейерверков, распространяя повсюду эхо от мощных хлопков. Мыслями я снова вернулась к Ибрагиму и против воли подумала о том, какой вклад он внёс в эту значимую победу. Разработал очередной гениальный план? Или сражался в первых рядах, ведя за собой войска? Углубившись в непозволительно интимные фантазии, которые совсем перестали смущать меня за столько месяцев, я даже не заметила, как на моей террасе объявился ещё один посетитель. Лёгкой грациозной походкой он приблизился ко мне со спины и спустя несколько мгновений встал рядом, копируя мою позу. Резко обернувшись на постороннее движение, я с облегчением узнала в своём компаньоне неотразимую Хатидже Султан, облачённую в белоснежное платье с золотым орнаментом и достаточно глубоким декольте, благодаря которому просматривались тонкие ключицы и впалая грудь. Длинные каштановые волосы ревностно обнимали её худые плечи и лебединую шею, утончённое лицо с милыми чертами и нежными карими глазами было подёрнуто некой задумчивой печалью, но особое восхищение у меня вызывала её стройная фигура и королевская осанка, излучающая молчаливую стать и природную горделивость. Рядом с юной госпожой я неизменно чувствовала подлинное восхищение и просто не могла налюбоваться на неё, настолько покорили меня её кроткий нрав и безупречная красота. А больше всего меня радовало то, что мы быстро сблизились и нашли общий язык, так что моё уважение и привязанность к ней росли с каждым днём.       — Госпожа, — приветливо улыбнулась я, разворачиваясь к сестре султана и приседая перед ней в поклоне.       — Хюррем, — мягко отозвалась Хатидже бархатным певучим голосом, ласково улыбнувшись в ответ. — Что ты здесь делаешь совсем одна?       — Мне захотелось подышать свежим воздухом, — непринуждённо ответила я и поспешила сменить тему: — Как себя чувствует Махидевран Султан?       — Она до сих пор не оправилась, — сразу помрачнев, глухо проронила Хатидже. — Потерять ребёнка — это самое большое несчастье.       — Аллах да пошлёт ей сил, — скробно вздохнула я, и госпожа прошептала негромкое «Аминь».       Прошёл всего месяц с того ужасного дня, когда гарем разбудили преисполненные дикой боли вопли сломленной горем госпожи, но Махидевран Султан так и не смогла смириться с этой потерей. Она до сих пор носила траур, и моё сердце разрывалось при виде её страданий. Да, мы по-прежнему оставались соперницами, но такое горе я бы не пожелала пережить ни одной матери.       — А Вы как, госпожа? — более оживлённо осведомилась я, не желая омрачать этот вечер мыслями о Махиедвран, и участливо взглянула на молодую султаншу. — Я вижу, что Вас терзает какая-то печаль. Что занимает Ваши мысли?       — Я тревожусь за брата, Хюррем, — тихо ответила Хатидже, задумчиво потупив взор. Её ясные проникновенные глаза затуманились каким-то новым выражением, смутно напоминающим мне безнадёжное воздыхание. Будто тело её здесь, но душа блуждала в каких-то далёких краях, стремясь воссоединиться со своей второй половинкой. — И не только за него… Ты не заметила, как стало тоскливо и одиноко без пения скрипки? Я любила по ночам слушать, как он играет. Только это помогало мне дышать.       Ибрагим? Неужели она имеет в виду Ибрагима? Но как это понимать? Не могла же госпожа влюбиться в тщеславного и самоуверенного Хранителя покоев! И как я могла не заметить этого при столь близком общении с сестрой султана?       — Госпожа, так Вы влюбились? — осмелилась предположить я, заговорщически понижая голос, и в немом изумлении воззрилась на подругу, встретив её потонувший в беспомощной печали взгляд. Большего мне не нужно было, чтобы найти подтверждение своим догадкам. И почему-то это роковое осознание с размаху швырнуло меня в панику, пальцы заледенели, а сердце замертво остановилось. Кажется, я даже перестала дышать. — Влюбились в Ибрагима?       — Никто не должен знать об этом, особенно Валиде Султан, — почти в отчаянии взмолилась Хатидже, а я только обескураженно моргнула, всё ещё пытаясь справиться с потрясением. — У нашей любви нет будущего.       — Вы говорили об этом с Ибрагимом? — осторожно спросила я, внутренне боясь услышать ответ. Но почему мне так хочется верить, что эти чувства окажутся невзаимными? — Он чувствует к Вам то же самое?       — Да ты что, Хюррем! — внезапно воскликнула госпожа вполголоса, уставившись на меня, как на сумасшедшую. — Упаси Аллах! Как же я посмею сказать ему об этом? Он даже не смотрит на меня, словно не замечает. Вряд ли он ко мне что-то чувствует. Я отправила ему столько писем, но ни на одно он не дал ответа.       Хвала Аллаху.       Хорошая же из тебя подруга, Хюррем, шайтанова ты дочь.       Как только разговор зашёл о письмах, я с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть в голос от изумления. В то время, как в моих покоях лежало в укромном месте аккуратно свёрнутое послание от Ибрагима, единственное, которое он отправил мне из дальних краёв, чтобы избавить от волнений за Сулеймана, Хатидже исступлённо ждала от него ответ. Но как этот хитрый змей мог так обойтись с сестрой самого султана? Почему он написал письмо мне вместо того, чтобы ответить члену династии? То послание я не сожгла, хотя стоило бы в целях безопасности, и по вечерам зачем-то перечитывала его с неведомым намерением, пока не выучила наузть. Наверное, мне просто понравился почерк: такой изящный, тонкий, с лёгким косым наклоном, точно не сравнится с моим.       — Положитесь на меня, госпожа, — неожиданно для самой себя выдала я и опустила руку поверх женственной ладони Хатидже, доверительно заглядывая ей в глаза. — Я помогу Вам с Ибрагимом воссоединиться. Я не могу смотреть на то, как Вы страдаете.       — Но что ты можешь? — потерянно пожала плечами султанша. Я сжала её изящные пальцы, стараясь не думать о том, что в очередной раз сознательно пошла против своих потаённых желаний. Неужели я настолько сильно страшусь правды?       — Просто верьте мне, Хатидже, — горячо прошептала я и растроганно улыбнулась, когда подруга несмело стиснула мою руку в ответ. — Я сделаю всё, чтобы Вы были счастливы.       — Спасибо тебе, Хюррем, — с явным облегчением и глубокой благодарностью улыбнулась госпожа, отчего моё сердце сладко затрепетало. Но невидимый груз камнем осел у меня внутри, утягивая на дно беспросветной обречённости.       Хоть и через силу, но я заставила себя выдавить ответную улыбку, превозмогая отвратительную жалость к потерявшей голову девушке. Будь я на её месте, я бы вцепилась в свою любовь зубами и никому бы не позволила её отобрать, как я ни с кем не собиралась делить Сулеймана. Но я была не на её месте. Мне становилось противно от одной мысли о том, что я могла бы испытывать столь уязвимые чувства к такому, как ты, который не замечает никого, кроме себя. И всё же я задыхаясь в этих стенах без твоей душевной мелодии, я ждала твоего возвращения, но для чего? Чтобы увидеть тебя живым и понять, что всё осталось как прежде? Или чтобы поскорее свести с тобой Хатидже и с чистой совестью отпустить тебя в семейную жизнь? Здесь и сейчас я не испытывала ничего, кроме умиротворения и тихой радости, ибо впервые за долгое время в потухших глазах госпожи затрепетали отголоски боязливого счастья, но стоило нам прерваться на безмятежное молчание и вернуться к любованию салютами, как острый шип досады и сожаления пронзил мою грудь. А что мне оставалось делать? Я жаждала избавиться от тебя, от воспоминаний о тебе и твоей скрипки, от мыслей, от снов, от всего, что напоминало мне тебя. Не знаю, сколько ещё я смогу убегать. Ты стал моим проклятьем, Ибрагим. Так убей же меня наконец, чтобы освободить нас обоих.