Любовь между мечами

Ты предаешься ль делу иль забаве, –

Сама ты госпожа своей судьбе.

И, провинившись пред собой, ты вправе

Свою вину прощать самой себе.

У. Шекспир. Сонет №58

      Расслабляющий треск свечей и дурманящий аромат палёного воска лениво расползались по просторным покоям, перемешиваясь с маслянистой тьмой, и как нельзя лучше дополняли чудотворную атмосферу серьёзных размышлений, какими были полностью поглощены двое, до сих пор не сомкнувшие глаз за всю ночь. Казалось бы, поход остался позади и принёс им желанную победу, но одержимые жаждой новых завоеваний и свершений друзья не могли остановиться в погоне за совместными грандиозными планами, настолько они прониклись разработками новых стратегий и маршрутов по необъятным землям неверных. Столько удовлетворения, азарта и восторга приносили им эти обсуждения взахлёб от рассвета до поздней ночи, и столько было в этом обмене мыслями и идеями глубинного взаимопонимания и смелых решений, что ни одному из них не хотелось прекращать. Так они и проводили вместе дни напролёт, размышляя, обдумывая и вступая в дискуссии, и за этим занятием, доставляющим удовольствие им обоим, они теряли счёт времени, забывая о других насущных делах. Это был только их мир, тайный, уютный и нерушимый, только они вдвоём могли властвовать в пределах старой карты, разложенной на письменном столе и заставленной для наглядности плоскими голубыми камешками, только здесь, погружаясь в жаркие беседы, они становились равны, как опытные полководцы, прошедшие не одну войну. Пока один со всем вниманием и интересом слушал другого, в очередной раз восхищаясь его острым умом, тот, кто украдкой наслаждался чужой похвалой и любованием, не стеснялся демонстрировать все свои врождённые способности и умения, зная, что любая его гениальная мысль будет принята с должным одобрением и непременно найдёт отклик в сердце великого военачальника. Здесь, у многовековой карты с угольным карандашом в руках, было его место, здесь он становился собой, здесь раскрывались его таланты и непревзойдённая смекалка, именно здесь он был на шаг впереди. Однако он не преследовал цели превзойти своего друга, ибо только вместе они могли прийти к какому-то единому мнению. В знакомых покоях с разбавленным душистой негой воздухом, с перекусом в виде сочных яблок и винограда, с прохладным шербетом и увлекательными беседами он чувствовал себя в безопасности и по-настоящему нужным, ценным, единственным. И никакие самонадеянные наложницы не могли занять его место.       Остро заточенный кончик карандаша плавно проскользил по ветхой текстуре карты, выводя на ней новую чёрную линию, и Ибрагим с задумчивым видом склонился над ней, окинув критическим взглядом выбранный им маршрут. По его мнению, в нём чего-то не хватало, словно он упустил какую-то важную деталь, и тут ему на помощь пришёл Сулейман. Вооружившись собственным куском угля, он приблизился вплотную к Хранителю покоев, так что их плечи и головы почти соприкоснулись, и повёл линию дальше, в обход суши по морю, упирая её в остров Родос. Как всегда, догадливому воину не составило труда распознать намерения государя с полуслова, будто они общались через ментальную связь, и он понимающе кивнул, молчаливо соглашаясь с его решением. С самого утра они были на ногах, просматривая карту за картой в поисках новых путей и дорог, и за всё это время Ибрагим ни разу не разогнул кропотливо сгорбленной спины, настолько захватывала его эта умственная работа. Все его извилины напрягались до предела, насыщая голодный разум свежевыжатыми идеями, и он едва успевал озвучивать их вслух, боясь потерять нить логических рассуждений. Пусть его тело давно затекло, отвыкнув от такой статичной нагрузки, а глаза уже слипались от приятной усталости, он не позволял себе даже думать об отдыхе, стремясь опустошить себя до основания. В потоке бесконечных разговоров и совещаний невозможно было остановиться даже для того, чтобы утолить физический голод, поэтому приходилось довольствоваться фруктами и напитками, чтобы иметь хоть какой-то источник сил. Сладкий шербет лучше всего запускал работу мозга, поэтому уже после нескольких глотков Ибрагим вновь чувствовал себя бодрым и снова принимался за дело, иной раз поражая Сулеймана своим неутихающим рвением. Что поделать, любовь к картам росла в нём долгие годы, как и тяга к подготовке стратегических планов. Повелитель тоже ни разу не отлучился, полностью разделяя увлечение своего соратника, так что этот день они полноценно провели только вместе, но на этом Ибрагим не собирался останавливаться. Теперь ему нужно было собрать в кулак все оставшиеся у него силы и продержаться до утра, чтобы не дать уставшему султану скоротать эту ночь в объятиях какой-то девушки. Точнее, одной конкретной девушки, из-за которой он и затеял всю эту историю с военными планами с утра до позднего вечера.       — Думаю, двухсот тысяч воинов будет достаточно, чтобы начать штурм крепости, — вдохновлённо рассуждал Ибрагим, продолжая рассматривать карту. Никогда в жизни он так много не разговаривал без перерыва, поэтому к концу дня его голос немного осип, застудённый к тому же ледяным шербетом. — Расставим войска вот так, вперёд поставим пушки, а позади останутся лучники, которые обрушат на врага град из огненных стрел…       — Ты не устал, Ибрагим? — раздался сбоку мягкий участливый тон, и воин резко обернулся, прерывая поток речи. Оказывается, пока он говорил Сулейман неотрывно смотрел на него с выражением снисходительного умиления в глазах, как отец смотрит на неугомонного ребёнка, который заигрался допоздна. — Уже поздно, тебе надо отдохнуть.       — Я ничуть не устал, повелитель, — соврал Ибрагим и с напускной бодростью выпрямился, тут же впервые за весь день ощутив, как же адски у него болела поясница. — Давайте продолжим. Нам ещё столько всего нужно обсудить…       — Ибрагим, — мягко прервал его Сулейман и пригрел ладонями его скованные плечи, укоризненно заглянув ему в глаза. — Я же вижу, что ты с ног валишься от усталости. Мы только вчера вернулись из похода и заслужили отдых. У нас ещё будет время, чтобы обсудить наши следующие шаги.       — Если Вы так желаете, — немного смущённо пробормотал воин и в лёгком замешательстве отвёл взгляд, мысленно поражаясь умению друга с точностью считывать его состояние.       Усталость и в самом деле была невыносимой, особенно явно она ощущалась после нескольких месяцев, проведённых в седле, но Ибрагим был так помешан на том, чтобы любым способом удержать Сулеймана рядом с собой, что был готов на любые безумные попытки. От одной мысли о том, что измотанный не меньше него повелитель первым делом позовёт к себе свою любимицу для услады уставшего тела, ему становилось тошно, в сердце тут же вгрызались ядовитые клыки ревности, перебивающей даже измождение. Разумеется, за столько времени без тепла женской плоти и поцелуев любой мужчина сойдёт с ума, так что стремление султана поскорее увидеться с возлюбленной после разлуки длинною в полгода было вполне оправданным, вот только Хранитель покоев не мог этого допустить. Чем скорее Сулейман забудет Хюррем и переключится на других рабынь, тем легче будет ему, Ибрагиму, без шума расправится с ней и положить конец её коварным интригам. Или истинная цель этой миссии на самом деле заключается совсем в другом?       — Что тебя тревожит, друг? — вдруг заботливо осведомился Сулейман, сжимая плечи воина и бережно разворачивая его к себе. — Что не даёт тебе покоя? Ты будто убегаешь от чего-то.       — Вовсе нет, — покачал головой Ибрагим, упрямо заглушая внутренний голос, подсказывающий ему, что так и было. Вот только, от чего он убегал? — Наверно, я просто увлёкся. Простите, что доставил Вам неудобства.       — Надо тебе поскорее обзавестись семьёй, — с приподнятой интонацией усмехнулся султан, дружески хлопнув его по плечу. — Чтобы был дом, в который можно вернуться.       — Мой дом здесь, повелитель, — твёрдым голосом возразил Хранитель покоев, поднимая на падишаха преданный взгляд. — И, кроме Вас, мне не нужна другая семья.       На это Сулейман снова засмеялся, с притворным неодобрением сощурившись, и Ибрагим несмело улыбнулся, тронутый искренним беспокойством друга за его судьбу. Однако вся его жизнь уже была предрешена и не могла иметь никаких ответвлений — он верный солдат Османской империи, призванный служить ей до последней капли крови, и не будет для него большего счастья, чем ходить в походы на новые земли вместе со своими товарищами, приумножая победы исламского меча. Или так было лишь до определённого момента? Мысли внезапно заволокла дымка непрошеных воспоминаний, и в них Хранитель покоев вновь увидел себя в гареме год назад, когда ему довелось стать свидетелем первой вызывающей выходки одной дерзкой рабыни. И с того дня всё изменилось. Изменились серые будни, изменилось восприятие мира, изменился он сам. И всё из-за того, что зародившееся в нём тогда неопознанное чувство продолжало пускать корни и уже дало первые соцветия, привнося в его существование щепотку терпкой дичинки. Так и подмывало сорваться, наплевав на все моральные устои и нравоучения, и раз встреча Сулеймана и его огненной госпожи неизбежна, то почему бы не помешать этому другим способом? Очередной вероломный план уже созрел в голове изворотливого Ибрагима, но на сей раз им движели отнюдь не благородные побуждения — теперь он точно знал, чего хочет, а ещё он знал, что делает это ради себя.

♤♤♤

      Впервые за полгода моё сердце ожило и снова забило радостную трель по случаю самой долгожданной встречи в моей жизни. Как только моих ушей коснулась весть о том, что Сулейман наконец-то вернулся во дворец, я тотчас принарядилась, облачившись в своё самое красивое платье и дорогие украшения, схватила подросшего Мехмеда и вместе с ним отправилась в покои Валиде Султан, чтобы встретить своего возлюбленного с остальными членами его семьи. Невыразимое счастье до того вскружило мне голову, что я даже забыла оскорбиться очередной язвительной колкости Махидевран, ибо в этот радостный день ничто не могло омрачить моё трепетное предвкушение. Всем своим существом я уже изнывала от приятного нетерпения и волнительного томления, позволяя этим сладостным чувствам свести меня с ума, и в порыве почти детского восторга даже ни разу не вспомнила о своей тоске по Ибрагиму, будто мои тайные терзания были не более, чем одним из кошмаров. Однако я и не хотела вспоминать. Мне нужен только Сулейман, только он один способен вернуть меня к жизни своим поцелуем, лишь рядом с ним я снова смогу дышать и видеть краски. Лишь его изобильная любовь может утолить мою пламенную страсть.       Вот и наступила эта желанная ночь. Священный четверг — день, когда султан традиционно зовёт к себе свою любимую наложницу. Разумеется, мне не нужно было ждать четверга, чтобы увидеться с Сулейманом, но так сложилось, что этот день был первым после возвращения из похода. Не теряя времени даром, я нарядилась, решив покрасоваться перед повелителем белоснежный платьем с корсетом в нежных салатовых тонах и с узорами, но много украшений не наделала, зная, что они только раздражают, когда хочется поскорее сбросить с себя всё лишнее и насладиться близостью наших тел. Путь до заветных покоев на этот раз показался мне невероятно долгим, будто некие высшие силы пытались отсрочить нашу скорую встречу, но наконец я в сопровождении Нигяр калфы приблизилась к знакомым дверям и только собралась ступить в короткий узкий коридор, ведущий в обитель султана, как навстречу мне вывернул тот, с кем я меньше всего хотела столкнуться в этот значимый день.       В расчётливых глазах Ибрагима по-прежнему не было ни капли тепла или доброжелательности, но всё же ему хватило воспитания на то, чтобы почтительно согнуться передо мной в поклоне, хотя даже этот простой жест он выполнял нарочито медленно и манерно, словно насмехаясь надо мной. Мы не виделись полгода, однако он совсем не изменился. Разве что в точёном лице прибавилось новых морщин, а может, мне показалось из-за причудливой игры света и тени. В руках он держал какую-то большую папку со стопкой листов, наверное, какие-то важные бумаги, и его крепкое тело облегал простой дорожный кафтан в кофейной цветовой гамме. Неосознанно я скользнула по его вытянутому стану выискивающим взглядом, будто страшась заметить следы ранений, и тут же мысленно отругала себя за подобную глупость, пока не обнаружила, что он с зеркальной пытливостью рассматривает меня. Причём долго, пристально и бесстыдно, так, как не позволял себе даже в те времена, когда я не была госпожой, так что я вспыхнула под этим раздевающим взором, испытав пугающую смесь смущения и гнева. Что этот наглец о себе возомнил?! Мне стоило поставить его на место, но подходящие слова как назло не приходили на ум, поэтому я могла только дежурно улыбаться в его присутствии, ожидая своей участи. Мы столкнулись так внезапно и непредвиденно, что я не успела даже подготовить приветственную речь, но, к счастью, Ибрагим взял это на себя. Прекратив меня разглядывать, он устремил на меня тронутый непониманием взгляд, вопросительно качнув головой.       — Госпожа, чем я могу Вам помочь? — довольно вежливо осведомился Хранитель покоев, и голос его был так же вкрадчив и мелодичен, как и несколько месяцев назад, только казался чуть охрипшим, будто он с самого утра говорил без умолку. Стоит ли говорить, что написанное его рукой письмо и читала именно этим голосом.       — Я хочу увидеть повелителя, — прямо заявила я, гордо расправив плечи. — Он ждёт меня.       — Сожалею, госпожа, но Вам лучше прийти немного позже, — по-прежнему учтиво изрёк Ибрагим, и в моей груди словно встал ледяной ком. — Мы работаем с султаном. Я оповещу Вас, как только мы закончим.       От этих слов, от этого недоброго взгляда веяло ложью и тщательно скрываемым вызовом, однако я и без того всё поняла. Было бы наивно полагать, что Хранитель покоев упустит возможность как можно дольше удержать меня подальше от Сулеймана, вот только я знала, что султан соскучился и ждёт меня куда сильнее, чем своего верного соратника, с которым был неразлучен несколько месяцев. На что же ты рассчитываешь, Ибрагим? Неужели не видишь, что ты давно стоишь на втором месте после меня? Выбирая между нами, повелитель скорее выберет меня, ибо ты не способен даровать ему покой и утешение, не способен исцелить от тоски и плотского одиночества. Ты никогда не сможешь заменить меня.       — Хюррем пришла, Ибрагим? — донёсся откуда-то из-за угла потаённо нетерпеливый голос Сулеймана, избавив меня от необходимости что-либо отвечать. Ибрагим замер, покосившись в сторону султанских покоев, а я лишь с притворным сочувствием вздохнула, получив лишнее подтверждение своим мыслям.       — Смотри, — негромко протянула я, втайне наслаждаясь тем, как в потемневших глазах воина постепенно расцветает острое недовольство. — Мой султан меня слышит. Он действительно ждёт меня.       Однако Ибрагим не пошевелился, продолжая преграждать мне дорогу, и я даже удивилась подобной напористости с его стороны, поскольку в те мгновения мне казалось, что даже армия янычар её сможет заставить его сдвинуться с места. И делал он это не из злобы или мести, нет. В том крылось нечто другое. Словно он призывал меня подумать и принять правильное решение, пока есть такая возможность. Будто хотел меня уберечь. Защитить.       Что я только воображаю себе из ничего?! Должно быть, во всём виновато тернистое переплетение огня и мрака, что ложилось кривой тенью на его лицо, и оттого его глаза точно сверкали призывным блеском, с незнакомой настойчивость взирая на меня сверху вниз. От этого нешуточного давления я начала теряться, безотчётно пуская к себе какие-то изменнические мысли, но как раз в тот момент, когда я впервые была готова сдаться и уйти добровольно, из коридора показалась статная фигура Сулеймана, облачённого в свободную лёгкую накидку с длинными рукавами поверх белой рубашки. При виде него я не могла не расплыться в счастливой улыбке и присела в реверансе, нарочно не спрятав горящий соблазнительным кокетством взгляд. Ибрагим отточенным движением шагнул назад, оказавшись рядом со мной, и тоже задержался в поклоне, снова став поразительно невозмутимым. Остановившись перед нами, султан перевёл с Хранителя покоев на меня безмятежный взор, и в нём тут же вспыхнула знакомая щемящая нежность, от которой всё внутри меня восторженно трепетало и в исступлении рвалось к источнику божественной ласки. Секунду мы смотрели друг другу в глаза, не в силах насытиться этим долгожданным воссоединением, но нам нужно было намного больше. Словно прочитав в моём вожделённом взгляде отражение собственного желания, Сулейман галантно протянул мне руку, и я не задумываясь вложила в неё пальцы, покорно поддаваясь его мягкой тяге, побудившей меня выпрямиться и сделать шаг к нему.       — Позже, Ибрагим, — коротко проронил он в сторону Хранителя покоев и тем же плавным движением увлёк меня за собой в обитель рая и истинного блаженства.       Необузданное торжество взметнулось в моей груди вместе со злорадным ликованием, но своими глазами увидеть тень поражения на лице упрямого воина я не успела. Сулейман повёл меня в свои апартаменты, и больше мы не пересеклись взглядами, однако я затылком ощущала это непререкаемое сопротивление, пронизывающее меня будоражащей дрожью, и не смогла заставить себя обернуться. Его взор… Он просил меня остаться. Я была почти уверена, что он умолял меня вернуться. Он провожал меня до самых дверей, и с каждым шагом прочь от него его натиск становился всё сильнее, почти осязаемым, и это было не просто наваждение, навеянное моей фантазией. Ужаснее всего было то, что мне в самом деле начало казаться, будто я действительно не понимала, чего хочу и к чему стремлюсь. Но вот тяжёлые дубовые двери султанских покоев захлопнулись за моей спиной, и гнетущее чувство потерянности исчезло.

♤♤♤

      После долгого дня, проведённого безвылазно за изучением карт и выматывающими обсуждениями, Ибрагиму хотелось только одного — как можно скорее закрыться в своей комнате и уснуть в надежде, что до самого рассвета его никто не побеспокоит. Да и кому он мог понадобится в столь поздний час? Эту ночь Сулейман пожелал провести не с ним, а со своей любимой наложницей, значит, до утра он и не вспомнит про лучшего друга, и осознание того, что он вновь остался бесполезным, терзало трудолюбивую душу Хранителя покоев сильнее, чем оправданная злость на самого себя. Снова Хюррем без труда удалось переманить повелителя на свою сторону, словно она приворожила его тёмными чарами, и снова он не сделал ничего, чтобы этому воспрепятствовать. Уже в который раз он наблюдал, как хитрая госпожа скрывается за дверью вместо него, и всегда он уходил ни с чем, раздосадованный, униженный и разгневанный. В такие моменты меньше всего ему хотелось хоть с кем-то пересекаться, а уж тем более вести светские беседы, но один весьма настойчивый обитатель дворца рассудил иначе. И теперь не испытывающий ни малейшего желания идти на эту встречу Ибрагим с явной неохотой заставил себя всё-таки почтить знатного гостя своим приходом.       Когда он бездумно миновал последний поворот, очутившись в уже знакомом ему закоулке тёмного коридора, его уже ждали. Всё доведённое до нервозности существо Ибрагима мгновенно ощетинилась и страдальчески взвыло от безысходности, стоило ему распознать вдалеке чётко подсвеченную настенными факелами фигуру Махидевран Султан, которая даже не стала скрывать своё нетерпение при виде него. Огромным усилием воли подавив непонятное раздражение, что было почти сравнимо с тем, какое вызывала у него Хюррем, воин взвешенным шагом сократил разделяющее их расстояние, однако госпожа сама уже двигалась к нему навстречу, подстрекаемая какой-то смутной тревогой. Неутешительная мысль о том, что нескрываемое волнение султанши могло быть связано с наследником, вынудило его ускориться, и вскоре они остановились друг напротив друга, обменявшсь дежурными приветствиями. Бегло окинув Махидевран Султан изучающим взглядом, Ибрагим с сочувствием отметил про себя её болезненную худобу и общую немощность в хрупком теле, что лучше всяких слов указывало на пережитые ею страдания. Несчастная мать до сих пор носила траур по своему неродившемуся малышу, предпочитая сдержанность в нарядах и тусклые цвета в одежде, и без каких-либо манипуляций с внешностью её осунувшееся лицо казалось неестественно бледным с ещё более острыми чертами, опухшие глаза с залёгшими под ними синяками будто бы блестели от влаги, а розовые губы были сухими и потрескавшимися, словно госпожа впивалась в них зубами, чтобы заглушить горькие слёзы. При этом взгляд её смотрел необычайно твёрдо и решительно, что мешало Ибрагиму допустить по отношению к ней уничижительную жалость.       — Ибрагим, я ждала тебя, — без долгих предисловий начала Махидевран жёстким голосом. — Надо поговорить.       — Я к Вашим услугам, госпожа, — привычно ответил Хранитель покоев, чуть качнув головой в выражении вежливого интереса. На самом деле ему уже хотелось поскорее уйти, чтобы только не нагружать и без того уставший разум нескончаемыми проблемами султанши.       — Дело в Хюррем, — с нескрываемым недовольством призналась Махидевран, мгновенно помрачнев при упоминании соперницы, а вот Ибрагим остался поразительно спокоен, поскольку по другому поводу госпожа к нему не обращалась. — Она снова вертится вокруг повелителя. Наверняка она и сейчас уже в его покоях, а мы бездействуем!       — Но что мы можем сделать, госпожа? — устало вздохнул воин, обратив на неугомонную султаншу бесстрастный взгляд. — Решение повелителя — закон, даже я не могу этому противиться. Простите, но здесь я бессилен.       — Это верно, — задумчиво пробормотала она, на миг отвернувшись, и затем с новым воодушевлением воззрилась на него, осенённая какой-то идеей. Её большие глаза зажглись знакомым коварным огнём, и это заговорщическое выражение не предвещало Ибрагиму ничего хорошего. — Но мы можем поступить иначе. В гареме у Хюррем есть одна подруга, её зовут Мария. Она девушка умная, смышлёная, точно сможет чем-нибудь зацепить повелителя.       — Что Вы предлагаете? — прямо спросил Хранитель покоев, хотя и так уже знал, какой услышит ответ.       — Ты прикажешь подготовить Марию и пришлёшь её к султану следующей ночью, — понизив голос, прошептала Махидевран, выразительно кивнув. — Не волнуйся, я всё продумала. Нас никто не заподозрит.       Похоже, госпожа была настолько одержима мыслью об избавлении от Хюррем, что даже не понимала, как абсурдно звучит её предложение. Мало того, она, видимо, не осознавала, какому риску подвергает себя и своего сына, а главное, его, Ибрагима, бравшего на себя всю ответственность за эту опасную авантюру. Но ослеплённая ревностью и болью от потери ребёнка Махидевран не могла рассуждать здраво, так что Хранитель покоев весьма верно решил не поддерживать эту крайне опрометчивую затею. Не из страха, а из нежелания подвергнуть госпожу ещё большим потрясениям, ну и для того, чтобы уберечь себя от ненужных подозрений. Сулейман и без того уже отдалялся от него, и лишние поводы для ссор могли только усугубить ситуацию.       — Вы в своём уме, госпожа? — не сдержавшись, прикрикнул на растерявшуюся султаншу воин, грозно нахмурившись. — Как Вы можете вести себя столь беспечно и думать о таких вещах, когда у Вас растёт наследник трона? Поймите, если повелитель узнает, что Вы всё подстроили, Вам придётся расстаться с сыном.       — Но ты обещал, что защитишь нас, — с долей смятения проговорила Махидевран, отводя лихорадочный взгляд. Она явно не ожидала от своего единственного помощника столь категоричного отказа. — Как ещё нам избавиться от этой змеи Хюррем?       — Положитесь на меня, госпожа, — сам не зная, для чего, заверил её Ибрагим. — Я всё улажу, но Вам не стоит в это вмешиваться. Помните о Мустафе. Я не могу подвергать Вас и его такому риску. Лучше нам найти другой способ.       — Раз так, — замялась сбитая с толку султанша, с долей сомнения посмотрев на него. — Тебе лучше знать, Ибрагим. Я тебе доверяю. Если тебе понадобится моя помощь, обращайся.       — Непременно, — склонил голову Хранитель покоев и коротко прикрыл глаза, ненавязчиво намекая поздней гостье, что ей пора уходить.       Однако Махидевран и без того не собиралась задерживаться и почти сразу удалилась, провожаемая его учтивым поклоном. Даже после того, как эхо от её шагов растаяло вдали, Ибрагим ещё долго не двигался, пытаясь осознать, в какую ловушку загнал сам себя. Несмотря на то что он так настойчиво убеждал госпожу, будто сможет справиться с Хюррем самостоятельно, на самом же деле у него не было никакого хитрого плана, никаких враждебных намерений в её сторону, никакого желания вступать в борьбу. Казалось, его силы окончательно иссякли, словно минувший поход высосал из него всю энергию, и не было ни капли стремления тратить драгоценное время на бесполезное соперничество с той, кого он своими же руками приблизил к победе. И как давно он понял, что устал воевать? Как давно его сердце просит покоя и уюта, а он жестоко отказывает ему в этом, загоняясь низкими порывами? За все эти месяцы ему порядком опротивели постоянные схватки со своим внутренним зверем, и вскоре ему стало ясно, что этого зверя не удастся приструнить, пока идёт эта нервная битва. Ему надоело прятаться, ему надоело ущемляться и уничтожать самого себя. Его внутренний зверь отчаянно рвался на свободу, и существовал только один способ утолить его ненасытный голод.