Любовь между мечами

Приветливый, – ты лестью окружен,

Хорош собой, – соблазну ты открыт.

А перед лаской искушенных жен

Сын женщины едва ли устоит.

У. Шекспир. Сонет №41

      Так больше не может продолжаться. Пора положить этому конец.       Именно с этими мыслями я зашла рано утром к Хатидже Султан и как бы невзначай предложила ей прогулку по саду. Сестра падишаха хоть и удивилась моему внезапному визиту, но с радостью согласилась, и вскоре мы вдвоём уже совершали променад по знакомым парковым аллеям, стараясь держаться в прохладной тени. Головокружительный аромат весенних цветов окутал нас терпким шлейфом, поражая обоняние разнообразием запахов, перед глазами красовались всё те же яркие клумбы и ровно остриженные кусты, мимо которых мы не спеша прогуливались, и всё же каждый миг, проведённый среди этого безмятежного великолепия действовал на меня исцеляюще, помогая отвлечься от тягостных мыслей. Хатидже тоже была крайне задумчива и почти всю дорогу смотрела себе под ноги, поэтому мы почти не разговаривали, однако ни меня, ни её это нисколько не напрягало. Молчание между нами давно уже стало чем-то сокровенным и доверительным, госпожа знала, что может рассказать мне о любых своих бедах, не страшась осуждения или непонимания. Потому уютное общество молодой султанши согревало мне сердце и внушало умиротворение, несмотря на что я с самого утра была на нервах. Госпожа и не подозревала об этом, но в действительности я вывела её в парк не ради прогулки, а для того, чтобы осуществить созревший во мне план мести.       Непринуждённо и легко вышагивая по шуршащиму гравию, я то и дело поглядывала на свою спутницу, шедшую рядом со мной с видом глубоких раздумий. Бархатная накидка бордового оттенка стелилась за ней по гладкой гальке, обнимая её ровную спину и узкие плечи, вплетённый в её волосы венок удерживал мягкие локоны в незатейливой причёске, и от всего её нежного образа исходило неприкосновенное изящество, с каким она преподносила каждый свой жест, словно эта завораживающая грация жила в ней с рождения. Глядя на неё, трудно было представить себе мужчину, который останется равнодушен к этой чистой красоте, но за этим я сюда и пришла, чтобы найти такого мужчину. Время от времени обмениваясь с подругой расслабленными улыбками, я успевала параллельно окидывать окрестности сада зорким взглядом, украдкой выискивая знакомую безупречную осанку. Само собой, я отчаянно молилась, чтобы негласному объекту моих поисков тоже приспичило выйти на утреннюю прогулку именно сегодня, но пока что вокруг нас не было ни души, и это меня порядком расстраивало. Так как я не могла напрямую признаться госпоже в своих намерениях, мне приходилось скрывать свои истинные чувства под маской напускной беспечности, хотя внутри всё клокотало в нетерпении и неоправданном ожидании. Мне было немного совестно, что я использовала доверие Хатидже в своих грязных интригах, но ты бросил мне вызов первым, поэтому у меня не было выбора. Может, хоть так ты наконец увидишь, чего я стою.       Через какое-то время мы вышли на другую аллею, тянущуюся вдоль кустов цветущего инжира. Его терпкий аромат мгновенно наполнил лёгкие, и я с наслаждением сделала вдох, невольно замедлив шаг. Хатидже понимающе улыбнулась, перехватив мой восторженный взгляд, и мы, не сговариваясь, остановились у пышных белых цветов с ярко-красными венчиками, чтобы поближе познакомиться с их благовониями.       — Изумительно! — с восхищением воскликнула я, уступая госпоже место рядом с собой. Она тоже склонилась над бутоном, вдыхая его аромат. — Этот сад так красив в тёплое время года. Нам надо чаще гулять здесь.       — Ты права, Хюррем, — обернулась ко мне султанша, отстранившись от цветка. — Спасибо, что позвала меня. Сидеть в четырёх стенах бывает очень утомительно.       — Но я-то знаю истинную причину Вашего томления, госпожа, — многозначительно вскинув брови, намекнула я.       — Хюррем, — с мягкой укоризной осадила меня Хатидже, не дав продолжить, и быстро оглянулась. — А вдруг услышат?       Я лишь выразительно улыбнулась, перехватив подёрнутый тревогой взор сестры султана. Подруга невольно скопировала мою заговорщическую улыбку, и мы тихо рассмеялись, словно речь не шла о неразделённой любви госпожи и её тайных терзаниях. В приступе смеха я отвернулась, и тут, точно по знаку судьбы, мой взгляд упёрся в хорошо узнаваемую издалека натренированную фигуру, извечно сосредоточенный обладатель которой целеустремлённо пересекал соседнюю дорожку парка, направляясь к нам. Неконтролируемое ликование взорвалось в моей груди подобно огненному шару, и я почти с жадным удовлетворением наблюдала за тем, как чем-то явно озабоченный Ибрагим уверенно проходит мимо живой изгороди, выныривая из тени на свет. Мои губы тронул торжествующий оскал: вот и оно, то, ради чего всё затевалось. Боясь упустить этот идеальный шанс, я порывисто повернулась к Хатидже, которая в это время задумчиво гладила пальцами лепестки одного из цветов, и постаралась состроить гримасу внезапной спешки.       — Простите, госпожа, но мне нужно вернуться во дворец, — с сожалением выпалила я, встретив удивлённый взор султанши. — Мехмеду немного нездоровится, я хочу его проведать.       — Упаси Аллах, — испуганно вздохнула Хатидже и тут же напряглась. — Что с ним?       — Ничего серьёзного, — поспешила успокоить её я, не желая напрасно беспокоить подругу несуществующими проблемами. — Я быстро схожу к нему и вернусь. Ещё раз простите.       — Конечно, ступай, — серьёзно кивнула Хатидже, но я уже откланялась и сделала вид, что ужасно тороплюсь вернуться во дворец.       Свернув за высокие кусты инжира, я прекратила своё мнимое бегство и несколько мгновений не двигалась, дожидаясь, когда Хатидже поверит в то, что я ушла. Осторожно я выглянула из плотных зарослей, выбрав подходящее место для наблюдения, и затаилась, сдерживая неспокойное дыхание. Хоть бы на этот раз всё получилось! Какое-то время Хатидже стояла посреди аллеи одна, а затем в поле зрения объявился он, её возлюбленный и мой самый сильный Соперник, чьё лицо я без труда могла разглядеть из своего укрытия. Разумеется, он сразу заметил одиноко стоящую посреди сада сестру султана, и, конечно же, его возвышенные манеры не могли позволить ему просто пройти мимо члена правящей семьи. Как я и ожидала, он приблизился прямо к ничего не подозревающей девушке и окликнул её, поприветсивовав должным образом. Как отреагировала на эту приятную неожиданность Хатидже, я не смогла увидеть, поскольку смотрела на неё со спины, но далее между ними завязался какой-то разговор, очевидно, светского характера, ибо Ибрагим весь диалог держал дистанцию и ни разу не позволил себе ни единой вольности. Даже его глаза оставались равнодушными и непроницаемыми, являя миру лишь обыкновенную вежливость, и тогда мне стало совершенно ясно, что госпожа была права. Даже тот, кто совершенно не разбирается в любовных делах, поймёт, что Хранитель покоев ничего не чувствует к сестре султана. От этого открытия мне одновременно стало как-то досадно и жарко, и нечто, похожее на смесь страха и облегчения, огрело меня по голове, заставив ужаснуться собственным мыслям. На ум почему-то пришло письмо, надёжно схоронённое в сундуке в моих покоях, затем странный взгляд, провожающий меня до господских дверей, и чудовищное подозрение ядовитой змеёй заползло в моё сердце, пустив на телу неприятный холодок.       Я хочу спросить, хоть и боюсь услышать ответ. Ибрагим, для кого же на самом деле пела твоя скрипка в мою первую ночь?

♤♤♤

      Когда Хатидже Султан ушла, шурша полами дорожного плаща, Ибрагим до последнего сверлил её прямую спину немигающим взглядом, переваривая состоявшийся разговор. Ни о чём таком речь не шла: он всего лишь осведомился о состоянии молодой госпожи и здоровье её матушки, а юная султанша ответила ему той же вежливостью, после чего они расстались. Однако от чуткого воина не укрылось, с каким смущением и непонятной робостью беседовала с ним сестра султана, словно одно его присутствие вгоняло её в неловкость, и подобное поведение было совсем несвойственно членам правящей династии, не говоря уже о том, что Хатидже разом теряла свою врождённую властность, превращаясь в обыкновенную девушку с какими-то тайными воздыханиями. Если он старался соблюдать должную дистанцию и не позволял себе ничего лишнего, то госпожа даже своим возвышенным взглядом выдавала себя с головой, и от того, с каким тихим обожанием и восхищением она смотрела на него, ему становилось неудобно и хотелось поскорее закончить этот вынужденный разговор. Именно поэтому он испытал недюжинное облегчение, проводив наконец султаншу восвояси, и ему совсем не было совестно за свою жестокость, ибо он никак не мог ответить на эти чувства взаимностью. Не мог же он лгать только ради того, чтобы не огорчать дочь Валиде Султан? При взгляде на красавицу Хатидже, не лишённую женственной прелести и изящества, его сердце оставалось ледяным, а в душе не происходило ничего нового. И всё же эти странности вызывали у него множество вопросов, так что Хранитель покоев твёрдо пообещал себе в следующий раз объясниться с госпожой на чистоту, чтобы не тешить её напрасными надеждами. Да, ему придётся разбить ей сердце и заставить страдать от мук неразделённой любви, но это лучше, чем продолжать лгать и обрекать её на ещё большее несчастье.       Постояв немного в окружении резко пахнущих цветов инжира, Ибрагим развернулся, намереваясь продолжить свой путь в Башню Правосудия, но всего через несколько шагов к нему словно из ниоткуда выплыла чем-то крайне довольная Хюррем, появление которой вызвало у воина ещё большее удивление. От растерянности он даже не успел испытать привычное раздражение и резко замер посреди дороги, настороженно наблюдая, как она, словно гадюка, выползает из кустов, остановившись перед ним и с нескрываемым превосходством вскинув голову. Несколько секунд Хранитель покоев не двигался, изучая госпожу вопросительным взглядом, и только потом, опомнившись, склонил перед ней голову, задержавшись. В голове, точно пчелиный улей, роилось приличное количество подозрений, которые множились с каждым мгновением, что на лице султанши проявлялось выражение хищного торжества, но ни одно из них он не осмелился озвучить.       — Госпожа, — заторможенно изрёк Ибрагим, с промедлением выпрямляясь. — Что Вас сюда привело?       — Могу задать тебе тот же вопрос, — с деланным любопытством протянула Хюррем, вальяжно поведя плечами. — И как давно вы встречаетесь вот так втайне ото всех?       — О чём Вы? — непонимающе нахмурился воин, подавляя заворочившееся в груди дурное предчувствие.       — О тебе и Хатидже Султан, разумеется, — невозмутимо усмехнулась госпожа, не скрывая горящее в малахитовых глазах злорадное ликование. — Можешь отрицать, но только я всё видела. И как тебе только хватает совести на подобную дерзость? Если повелитель или Валиде Султан узнают об этом, их гнев будет страшен. Какой печальный и позорный конец для такого великого воина.       Предательский холод сковал мышцы Ибрагима, вынуждая его оцепенеть, и при виде его неподдельного замешательства султанша расплылась в ликующей улыбке, с нарастающим наслаждением наблюдая за ним. Тут же его накрыло новое осознание, от которого кровь в жилах превратилась в лёд, и ему уже не нужны были никакие слова, чтобы понять, к чему всё идёт. На языке уже инстинктивно завязались оправдания, однако воин вовремя осадил себя, вспомнив, что не обязан отчитываться перед Хюррем за свои действия. В независимой манере вздёрнув подбородок, он ответил ей непроницаемым взором, стараясь сохранять хладнокровие, хотя рядом с этой неоднозначной особой это становилось всё труднее.       — Не лезьте в это дело, госпожа, — с намёком на угрозу сощурился Ибрагим и смерил соперницу пронзительным взглядом. — Вы ничего не знаете.       — Поверь мне, я знаю достаточно, чтобы уничтожить тебя одним лишь словом, — издевательски осклабилась рыжеволосая султанша, и совершенно ни к месту Хранитель покоев поймал себя на мысли, что даже в такие моменты она была по-своему обворожительна. Столь же опасна, сколько непредсказуема. — Завтра же я непременно раскрою твою тайну султану, и тогда тебе придётся держать ответ перед ним. Надеюсь, теперь ты понял, что было большой ошибкой бросать мне вызов.       — Вы всё подстроили, — с поразительным спокойствием пробормотал Ибрагим, и зловещая искра, полыхнувшая в многогранных очах напротив, стала лучшим доказательством этой вполне очевидной догадки. В самом деле, как ещё объяснить, что госпожа каким-то образом оказалась поблизости и стала свидетельницей его разговора с Хатидже Султан? К тому же, ему слишком хорошо было знакомо это победное выражение, лучше всяких слов обличающее её лживую натуру. — Вы нарочно организовали нашу встречу, чтобы потом предъявить мне обвинения. Что Вы задумали?       — Решение за тобой, — небрежно пожала плечами Хюррем, словно нарочно пропустив последний вопрос мимо ушей. При этом бессильная ярость воина внушала ей явное удовольствие, тонко граничащее с одержимостью. — Либо ты оставишь меня и Сулеймана в покое, либо сегодня же об этом узнают все.       — Вы пожалеете об этом, госпожа, — процедил сквозь зубы воин и с трудом сдержался, чтобы не шагнуть вплотную к султанше. — Клянусь, я этого так не оставлю.       — Чем угрожать мне, лучше позаботься о том, как сохранить себе жизнь, — в тон ему парировала Хюррем и развернулась, элегантно отбросив за спину волнистые волосы. — Мне кажется, выбор очевиден.       Не дав ему вставить и слова, госпожа молча развернулась и устремились по галечной тропинке в сторону дворца, предоставив ему только сверлить уничтожающии взглядом её осанистую спину, скрытую под тканью уличной накидки. Едва сдерживая готовый выплеснуться гнев, Ибрагим негодующе буравил удаляющийся объект своей внутренней ярости пронзительными глазами, однако Хюррем Султан держалась с должным достоинством, совсем уже перестав напоминать ему ту затравленную и униженную рабыню, которая когда-то пришла к нему в покои и на коленях молила о помощи. Теперь он был вынужден преклоняться перед ней, теперь она была выше и куда сильнее него, но разве он лично не приложил к этому руку? Кто взрастил в ней уверенность и научил держать голову прямо? Кто подсказал ей правильный путь и дал бесценные советы? И вот теперь перед ним была госпожа, мать наследника и любимая наложница султана, та, что заставляла его сердце благоговейно трепетать, а душу — изнывать от неподелённой ненависти и уважения. Она без тени страха или робости бросила ему вызов и уже победила. А он даже не успел защититься. Она нанесла удар на поражение, но это вовсе не означало, что воин был совсем беспомощным перед её властью. У него оставался ещё один козырь в рукаве, которым он намеревался воспользоваться лишь в крайнем случае, и, похоже, этот случай ему как раз представился. Твёрдо решив, что непременно доведёт начатое до конца, Хранитель покоев сорвался с места и стрелой метнулся во дворец по более короткой дороге, минуя тенистые аллеи и разноцветные клумбы, но не замечая их пленительного великолепия. Одна из низко склонённых к земле роз мстительно царапнула его по нежной коже запястья, как бы порицая за подобное пренебрежение, но даже этот болезненный укол не мог ужалить его сильнее, чем невозможно острый взгляд одной непокорной султанши, наносящей урон стремительнее и смертоноснее самой ядовитой змеи.

♤♤♤

      Ожидания словно нарочно растягивались в одну бесконечную нить невосполнимых надежд и жгучего нетерпения, то и дело оплетая податливое сердце лозами неуёмной тревоги, и по мере того, как в длинной цепочке сменяющих друг друга мгновений постепенно добавлялись новые звенья, хвалёное самообладание подходило к своему пику, выжигая дотла прославленную выдержку. Даже последние секунды до кровопролитной битвы не причиняли выносливому воину столько мучений, как необходимость ждать чужого визита, и от ненавистного безделья, которое, казалось, отнимало драгоценные минуты чьей-то жизни, он начал взвинченно мерить шагами пространство узкого коридора, нисколько не заботясь о том, что стуку каблуков его легко могли обнаружить. Почему-то собственная судьба меньше всего сейчас волновала одержимого зверской жаждой мести Ибрагима: все его мысли, все до единой, извивались вокруг издевательски улыбающейся ему рабыни, чьи глаза до сих пор прошивали его насмешкой и торжеством близкой победы. Как же он мог быть настолько недальновидным и доверчивым? Как он мог расслабиться и забыть о бдительности, пустив всё на самотёк? Теперь он отчётливо осознавал, что было огромной ошибкой верить такой змее как Хюррем, ибо, стоило ему отвернуться, как она уже готовила для него план расправы, причём настолько изощрённый и бесчестный, что он был не в силах дать ей отпор. Ради того, чтобы отдалить его от Сулеймана, она осмелилась использовать в своих интригах ранимую Хатидже Султан, однако Хранитель покоев подозревал, что дело было не только в этом. Наверняка рыжеволосая госпожа просто подобрала случай, чтобы отомстить ему за все пережитые ею унижения, за все те разы, что он не пускал её к султану. Вероятно, она уже возомнила себя победительницей, но она не знала, что воин готовил ей жестокую расправу. То, от чего он по собственной глупости отказался, теперь казалось ему единственной возможностью доставить султанше как можно больше страданий и боли, и до того яростным, неутолимым и диким было это желание, что рассудок мутился от опьяняющей ненависти, мышцы превращались в камень, и кровь уподоблялась свинцу, отягчая каждое движение. И доводила его эта злоба до безумия, до бешенства, до исступления, и впервые не хотелось подавлять эту уничтожающую агрессию, словно она подпитывала мятежное существо необходимым азартом. Бодрствующий зверь внутри него в истошным воем метался в груди, и Ибрагим не собирался его успокаивать, напротив, намеренно раззадоривал его всякими едкими замечаниями, испытывая мрачное удовлетворение от нарастающей жажды крови.       Раздавшийся откуда-то издалека равномерный перестук каблуков вывел Ибрагима из безутешных размышлений, и он в немой надежде вскинул помешанный взгляд на темнеющий среди голых стен проём, из которого, словно в ответ на его молитвы, соткалась худощавая фигура нового посетителя. Сердце пойманной птицей забилось в груди воина, когда он узнал в надвигающейся на него тени Махидевран Султан, и тут же вышел ей навстречу, едва не забыв в порыве своей одержимости про традиционный поклон. Явно растерянная его появлением госпожа заторможенно кивнула в знак приветствия и неторопливо прошлась по Хранителю покоев вопросительным взором, не зная, с чего начать разговор. К счастью, воин давно позаботился об этом, поскольку был как никогда уверен в своём выборе и не намеревался отступать. Пусть это было опасно и могло вполне стоить ему не только должности и расположения султана, но и самой жизни, но ради собственного спокойствия и оскорблённой чести он готов был пойти на любой риск.       — Госпожа, у меня к Вам срочный разговор, — в упор смотря ей в глаза, понизил голос Ибрагим, склонившись к султанше. Та лишь неуверенно качнула головой и настороженно нахмурилась, обратившись в слух. — Помните, Вы предлагали мне провести подругу Хюррем в покои повелителя? Я подумал и решил, что это наш единственный шанс избавиться от неё.       — Ты же утверждал, что это слишком рискованно, — так же тихо отозвалась Махидевран, приблизились вплотную к нему и коротко оглянувшись. Её бледное лицо хаотично подсвечивало пламя факела, отчего каждое выражение отражалось резкими переходами в его острых чертах.       — Другой возможности может не представиться, — уклончиво ответил Хранитель покоев и погрузил в осознанные очи госпожи доверительный взгляд. — Я всё устрою, госпожа, можете на меня положиться. И сделаю так, чтобы на Вас не пали подозрения. Но и Вы держите себя в руках. Хюррем не должна ни о чём догадаться.       — А как же ты? — не сумев скрыть искреннее волнение в дрогнувшем голосе, пробормотала Махидевран.       — Хюррем, конечно, поймёт, что это моих рук дело, но повелитель ей не поверит без доказательств, — успокоил султаншу воин. — Ни о чём не тревожьтесь. Сегодня же я прикажу Сюмбюлю аге подготовить ту девушку. Этой ночью всё закончится.       «Этой ночью всё изменится».