Любовь между мечами

Пусть нас в любви одна связует нить,

Но в жизни горечь разная у нас.

Она любовь не может изменить,

Но у любви крадет за часом час.

У. Шекспир. Сонет №36

      Вязкое отвратное предчувствие с самого утра не давало мне покоя. В этот день высшие силы явно были настроены против меня: украшения летели из рук, непослушные волосы никак не хотели ложиться в приемлемую причёску, белила и румяна из киновари отказывались придавать моему уставшему лицу хоть какой-то благородный блеск, так что под конец своих сборов я совсем разочаровалась в работе кропотливых служанок. Пока одна из них умело наносила на мои прикрытые веки контрастные тени с добавлением шафрана, я старалась сидеть прямо и не дёргаться, чтобы не испортить результат. Специфический запах, исходящий из открытой баночки в руках девушки, щекотал мне нос и до боли напоминал о чём-то смутно знакомом и неуловимом, о чём я так давно стремилась узнать. Затем другая служанка вооружилась деревянной палочкой и ловким движением подвела мне глаза сурьмой, подчёркивая присущее им манящее выражение. В довершение всего обе рабыни сделали мне массаж запястий и пальцев оливковым маслом, чтобы придать коже естественную бархатистость и некий благородный шарм, а затем провели по линии шеи душистыми духами с ароматом гибискуса и фиалки — опьяняющих благовоний, которые традиционно использовали перед ночью хальвета. Но ничего из этого не внушало мне прежнего приятного волнения и сладостного предвкушения перед предстоящим визитом к султану, словно все эти приготовления давно превратились для меня в рутину, и даже вкус моего желания казался мне пресным, будто оно мне приелось и более не возбуждало пламенную страсть. Эти перемены пугали и обнадёживали одновременно, и я никак не могла понять, чего же во мне больше — страха перед истиной или надежды на светлое будущее?       — А где Мария? — внезапно спросила я одну из рабынь, когда служанки уже собрались уходить.       — Мы не знаем, госпожа, — виновато поклонилась девушка, избегая смотреть на меня. — Мы её не видели.       Ещё одна странность, которая щедро подкармливала растущее во мне подозрение. За весь день Мария так и не соизволила явиться в мои покои и приступить к исполнению своих прямых обязанностей, из-за чего я начинала переживать и загоняться беспочвенной тревогой. Куда она могла запропаститься, когда я так в ней нуждаюсь? И почему ничего не сказала мне и просто исчезла, бросив совсем одну? Негодование и оправданное осуждение грызли меня изнутри, почти заглушая искреннее беспокойство за подругу, но вскоре я устала мучиться напрасными догадками и отстранилась от этих мыслей, полностью погрузившись в ежедневные хлопоты.       Я вспомнила про Марию снова лишь под вечер, когда настала пора готовиться к выходу. Служанки вовсю суетились вокруг меня, поправляя наряд и украшения, а я лишь рассеянно улыбалась себе в зеркало, снедаемая неусыпными сомнениями. Настроение идти на хальвет у меня пропало совершенно, однако я не могла просто взять и остаться в комнате, да и для Ибрагима это стало бы лишним поводом подстроить мне очередную ловушку. Поэтому я затолкала свои предубеждение в самый дальний уголок сознания, взяла себя в руки и отправилась по знакомым коридорам в родные апартаменты в сопровождении двух девушек. Ласковый и тёплый свет живого огня лился мне под ноги, отскакивая от мраморного пола ослепительными бликами, мои шаги дребезжащим эхом отражались от стен, возвещая всех о моём приходе, но я едва ли обращала внимание на все эти мелочи, уже успевшие стать мне привычными. За поворотом я невольно замедлилась, поравнявшись с первой дверью, что скрывался в полумраке узкого коридора, и бросила в её сторону быстрый взгляд, словно желая убедиться, что живущий в том логове зверь не сидит в засаде. Однако там никого не оказалось, и я украдкой испустила вздох то ли разочарования, то ли облегчения. Жестом приказал служанкам остановиться, я пошла вперёд одна, с некоторым трудом преодолев немыслимый соблазн завернуть в соседние покои, и замерла напротив султанских апартаментов, собираясь с силами. Аромат моих же духов одурманивал меня, вызывая головокружение и лёгкую тошноту, и всем своим существом я ощущала непонятное отторжение от этого места, будто сам Всевышний посылает мне знаки и уговаривает меня отступить.       Но я не послушала.       Только спустя мгновение я осознала, что вся эта смелость была напрасна. Сделав шаг-другой к заветным дверям, в полной уверенности, что меня там ждут, я застыла как вкопанная, оцепенев от пробившегося в сердце мертвенного холода. Затаив дыхание я прислушался, стараясь разобрать хоть какие-то звуки за грохотом собственного сердца, и вскоре убедилась, что мне не почудилось. За дверью действительно раздался женский смех. Непринуждённый, переливчатый и мелодичный, и вторил ему раскатистый мужской бас, переплетающийся с высокими нотами в такую безупречную гармонию, что у меня ёкнуло в груди. Этот смех, чистый, беззаботный и искренний, показался мне душераздирающей песней смерти, от которой царапало горло, и самой хотелось выть, кричать от безысходности, крушить всё вокруг и кидаться на стены. Не знаю, где я нашла столько выдержки, чтобы не сойти с ума от переполняющей меня боли чужого предательства, как осталась стоять на ногах, преодолевая постыдную дрожь, почему не зарыдала в голос от слепого отчаяния и омерзительной жалости к самой себе. Все чувства словно вспыхнули внутри меня случайной искрой и тут же погасли, оставив после себя лишь пустоту и смертельную усталость. Как всё-таки хитроумна судьба. Только сегодня утром я терзалась противоречиями, подыскивая предлог, чтобы избежать этой ночи, а на самом деле всё уже решили за меня. Сулейман вовсе не ждал встречи со мной: с ним рядом уже была другая женщина. Она развлекала, ласкала и утешала его вместо меня, и я мгновенно почувствовала себя обманутой, подло использованной ради похотливых интриг, раздавленной и униженной, хотя знала, что это было законно. Преследуемая этим противным ощущением, я попятилась прочь от покоев падишаха, едва не запутавшись в полах собственного платья, и нетвёрдой поступью двинулась в обратную сторону, наслаждаясь воцарившимся внутри меня равнодушием и мнимой свободой от необходимости выбирать.       Вот и ответ на вопрос, почему я не видела Марию целый день.       Я полагала, что все эти потрясения, измена возлюбленного и предательство лучшей подруги окончательно втоптали меня в грязь, лишив способности злиться и выплёскивать свой гнев, однако настоящая огненная ярость проснулась во мне мгновением позже, когда через несколько шагов я обнаружила себя в плену бездонных антрацитовых глаз, смотрящих настороженно и с оттенком потаённого замешательства.       Зачем ты пришёл, Ибрагим? Почему именно сейчас? Видит Аллах, как мне хотелось убить тебя в ту ночь. Лучше бы я сделала это, чем допустила то, что случилось по нашей вине.       — Госпожа?       Твой голос доносится сквозь туман, словно над нашими головами простирается океан. И от одного его звука моё тело ломает от бессильной злобы и лютой ненависти, жилы натягиваются под кожей как у изготовившегося к прыжку хищника, мышцы твердеют, вынуждая меня сжать руки в кулак и до боли влиться ногтями в ладони. Я закусываю губу, чтобы не закричать, и иду к тебе. Я иду вслепую, потому что перед глазами стоят жгучие слёзы, иду на твой голос, цепляясь за него краешком сознания, как утопающий за бревно. Впереди расплывчато маячит твой силуэт, служащий мне ориентиром, и я снова смотрю в твои глаза, чтобы окончательно озвереть и потерять разум от чудовищной ярости.       — Вы не вовремя, госпожа, — примирительно изрекла высокая фигура передо мной твоим голосом. Образы, звуки, запахи слились в безликое нечто в твоей сущности, заставляя спящего во мне демона пробудиться. — Повелитель сейчас занят, приходите позже.       — Это всё ты, — ответил ему чей-то жуткий хрип, и я только спустя мгновение узнала в нём себя, удивившись, каким надтреснутым и жалким он слышится со стороны. — Твоих рук дело. Подлый змей. Ты подложил в постель повелителя эту дрянь. Я убью тебя.       — Хюррем Султан, придите в себя, — врезался в меня строгий приказ, и дребезжащая в нём сталь приятным холодом обтекала моё тело, горящее в объятиях искромётного безумия. — Вам лучше уйти. Я позову Ваших рабынь, они проводят Вас в Ваши покои.       — Я убью тебя!       Взревев от бушующего внутри меня бешенства вперемешку с ненавистными слезами, я набросились на Ибрагима и ожидаемо встретила сильное сопротивление, только мне было всё равно. Мне хотелось рвать и причинять боль, и я в приступе мстительной одержимости била кулаками его крепкую грудь, одновременно с этим дико вырываясь из его железной хватки на своих запястьях, бездумно размахивала руками, стремясь достать до его лица, вопила и остервенело металась во власти свирепой обиды и беспомощности, понимая, что не могу причинить ему ни капли вреда. Этот обезоруживающий взгляд, преисполненный какого-то тайного сочувствия и глубинного понимания, злил меня ещё сильнее, ибо я желала вступить с ним в бой, но мой противник не стремился нанести мне урон, он лишь защищался, хоть и позволил нескольким моим размашистым броскам попасть в цель. Тогда я сражалась не с ним, я сражалась сама с собой, со своей тёмной сущностью, жаждущей вкусить терпкую сладость греха, со своим бунтующим сердцем, готовым разорваться от противоречий, со своими предательски правдивыми мыслями, упорно выкрикивающими его имя, со своим непокорным телом, которое само падало ему в руки, не меньше меня желая быть приручённым, обласканным, насытившимся щедрой любовью и бескорыстным теплом. Я пыталась обуздать наивную доверчивую девушку внутри себя, которая нащупала под слоем отчуждения нечто родственное и успокаивающее, но сколько бы я ни рвалась прочь от своей судьбы, она крепко держала меня в тисках, терпеливо снося все мои проклятия.       — Госпожа, успокойтесь!       Но я не могла успокоиться. Желчь и яд лились из меня бурным потоком, и я намеренно не противилась, чтобы опустошить себя полностью и посмотреть в эти глаза ясным взором. Какой-то смутно знакомый запах, исходящий от его одежды и тёплой кожи на шее, будто бы отрезвил меня, ворвавшись в лёгкие с очередным прерывистым вздохом, и я тотчас распознала по ненавязчивым острым ноткам и степной свежести аромат шафрана, которым мне наносили тени. Именно этот аромат преследовал меня все эти долгие месяцы с того дня, как мы впервые оказались рядом, и теперь я с жадностью заглатывал его большими порциями, задыхаясь и захлёбываясь трепещущей в нём нежностью. Перед глазами начало темнеть, и меня куда-то повело, будто я снова теряла сознание. Прежде чем я успела испугаться, ставшая более ощутимый хватка на запястьях подсказала мне, что меня вполне целенаправленно тащат в неизвестном направлении, причём мой наглый похититель нисколько не стеснялся применять грубую силу, перед которой я не могла устоять. Мой голос охрип от долгих криков, лицу было прохладно от застывших на щеках слёз, и я просто отдалась на милость неизвестности, ибо мне уже было всё равно, что будет со мной дальше. И только из чистого упрямства и ради сохранения гордости я продолжала слабо брыкаться в цепких мужских руках, осыпала этого подлеца оскорблениями и отборной бранью, вдыхая упоительную терпкость шафрана.

♤♤♤

      До чего же сильна может быть женщина, ослеплённая причинённым ей унижением и сломленная тяжестью подлой измены. В этом Ибрагим успел убедиться, пока на пределе оставшегося у него почтения уводил бьющуюся в истерике госпожу подальше от султанских дверей, опасаясь, как бы её дикие вопли не помешали повелителю наслаждаться ночью ублажения. Стоит ли говорить, что взбешённая подобным отношением женщина давала ему весьма достойный отпор, не скупясь на щедрую брань и удары кулаками, однако прошедший не один год упорной боевой подготовки воин всё равно был сильнее и ничуть не боялся демонстрировать своё превосходство. Впервые он не церемонился и не держал себя в руках, наплевав на манеры и правила хорошего тона, впервые непреодолимое желание привести эту вспыльчивую особу в чувства было столь велико, что он без раздумий принял меры самостоятельно. Ненужное раболепство, лишняя формальность и сковывающая учтивость стояли поперёк горла, не давая ему раскрепоститься и быть самим собой, поэтому именно сегодня превзошедший самого себя Ибрагим отбросил эту ненастоящую часть своего существа куда подальше, решив, что пришла пора проявить немного искренности. Не сдерживаемый никакими предрассудки, свободный от осуждения и страха за свою судьбу, просто уверенный и знающий, как будет правильно, он действовал смело и решительно, по зову своего сердца, понимая, что такого шанса как в эту ночь ему может больше не представиться. Нечто, похожее на чувство первостепенного долга, гнало его вперёд вопреки сомнениям, и он непреклонно подчинялся этому инстинктивному порыву, словно какие-то затаённое внутри него убеждение требовало немедленно выйти из тени и помочь тому, кто, сам того не ведая, уничтожал себя самого. И этим кем-то была никто иная, как Хюррем Султан. Слишком знакома была Ибрагиму эта ужасная боль, слишком свежи были воспоминания о жестокости и несправедливости этого мира, слишком невыносимо было одиночество, толкающее его в объятия греховных побуждений. Но почему он должен им противиться, когда рядом оказалось такое же измотанное неравной борьбой существо? Сейчас он видел перед собой не властную госпожу: перед ним была обыкновенная женщина, нуждающаяся в опоре мужского плеча и ревностной защите, и кто как не он мог теперь ей помочь? Кто как не она могла спасти его. Они, заклятые враги и соперники, привыкшие убегать от правды и от собственных желаний, одержимые своими тщеславными мотивами, ослепшие от ярости и ненависти, не ведали, что ответы на все вопросы находятся совсем рядом. Но это заблуждение не могло длиться вечность.       Крепко и в высшей степени грубо сжимая тонкие запястья Хюррем, которая продолжала в исступлении вырываться, Ибрагим бесцеремонно затащил её в свои покои, где горело всего несколько свечей, и только там разжал железную хватку, предусмотрительно встав спиной к двери и тем самым загородив ей проход. Со всех сторон к ним подкрадывалась вездесущая тьма, заполняя пространство между ними вязкой дымкой одинаково изорванного дыхания, и слабое освещение едва ли могло соперничать с ненасытными тенями, из-за чего каждый жест, каждое движение мимических мышц порождало множество подтекстов и трактовок, затрудняя общение. На несколько мгновений Ибрагим потерял пылающее от гнева лицо госпожи в ворохе совершенного мрака, лишившись возможности считывать её эмоции, однако Хюррем избавила его от необходимости вглядываться, с новой свирепостью набросившись на него из темноты. Отточенная до автоматизма реакция не подвела, и вот он снова держал её за запястья, спасая себя от удара вслепую. Казалось, помешавшуюся султаншу не могли остановить ни отсутствие света, ни его явное преимущество в этой схватке, так что твёрдо встретившему её очередную вспышку гнева воину оставалось только поражаться её неиссякаемому бесстрашию, тесно соседствующему с безрассудством. Стараясь не причинять ей лишнюю боль, Ибрагим как можно бережнее сжимал её хрупкие руки в воздухе, без особых усилий сдерживая натиск женской ярости, и не двинулся с места даже тогда, когда она попыталась обойти его и рвануться к двери, хотя для того, чтобы предотвратить побег, ему пришлось извернуться и оттолкнуть её назад.       — Пусти! — истошно вопила она, вынуждая каждую мышцу трещать от напряжения. В наводнённой уютной тишиной комнате её громкий голос прозвучал особенно резко и оглушительно, повреждая барабанные перепонки. — Отпусти, слышишь?! Иначе, клянусь, я уничтожу вас обоих!       — Госпожа, придите в себя, — строго, но в то же время примирительно попросил Ибрагим, ни на миг не изменяя своей выдержке, которая, на удивление, легко сносила подобного рода испытание. — Я прошу Вас, успокойтесь…       — Я сказала, прочь от меня! — взревела рабыня, и в следующее мгновение всегда готового в любым неожиданностям воина ослепила мощная пощёчина, нагрянувшая так внезапно, что в ушах раздался звон, а с губ слетел невольный вздох.       Кожа горела огнём в том месте, куда пришёлся хлёсткий удар женской ладони, но сквозь зудящую боль и онемение в челюсти Ибрагим смог вовремя среагировать и вцепился руками в узкие плечи султанши, рывком притянув её к себе и беспардонно встряхнув. В грудь ему упёрлись судорожно сжатые кулаки, по шее стегнуло лихорадочное дыхание, и обжигающий жар чужого тела стал до такой степени ощутимым, что последнее самообладание воина рассыпалось в прах, и он впереди собственных мыслей прижал трепещущий стан султанши к себе, по-хозяйски обхватив руками прогнутую поясницу. Оторопев от такой наглости, Хюррем застыла, разом позабыв про свою агрессию, и в немом потрясении вскинула на Хранителя покоев блуждающий взгляд, предоставив ему во всех искусительных подробностях полюбоваться зыбким сочетанием света и тьмы в её кошачьих глазах. Никогда ещё он не смотрел в них с такого близкого расстояния, и даже с отголосками недавней ярости, припорошенные умилительной растерянностью они были изумительно прекрасны.       — Хюррем, — с придыханием прошелестел Ибрагим внезапно севшим голосом, чувствуя себя до неприличия беспомощным и одновременно приятно бессильным во власти открывшегося ему богатства внутри чужого неповторимого взора.       — Ибрагим… — запнувшись, выдохнула его имя госпожа, приласкав потоками согретого воздуха его повреждённую щеку, но договорить не успела.       Первый поцелуй вышел неловким, скомканным, приправленным обоюдным замешательством, но уже следующий затянулся на добрые несколько секунд, в течение которых они с жадностью обследовали податливые губы друг друга, жаждая распробовать вкус чужого влечения, и старались быть нежными, аккуратными, как бы ни был силён ударивший в голову хмель необузданной страсти. В упоении слизывая языком остатки помады, отдающей дразнящей перчинкой, Ибрагим с нарастающим нетерпением углубил этот чувственный контакт, стремясь насытить лёгкие струями трепетного дыхания, наслаждаясь этой незаменимой близостью и подлинной свободой, ощущая, как падают с него оковы, открывая ему доступ к пленительной откровенности. Чем дольше его разгорячённые губы касались мокрых губ отзывчивой госпожи, тем стремительнее он пьянел от взаимного вожделения, тем быстрее терял разум от охватившего его почти первобытного голода, и тем больше хотелось утолить его здесь и сейчас, выпустив на волю раззадоренного зверя. Горячий воздух между ними неизбежно кончался, вынуждая обуянных стихийных огнём узников задыхаться, однако Ибрагим не отстранился, сделав вдох через нос, и щедро поделился порцией кислорода со своей партнёршей, позволяя ей скрадывать всё до последней капли через приоткрытый рот. Словно выражая ему благодарность, Хюррем подалась вперёд, так что их рёбра тесно вжались друг в друга, обмениваясь скачущим вразнобой пульсом, и от умопомрочительного блаженства воин мгновенно разомлел, расслабляя находящиеся в тонусе мышцы, и в порыве неземного удовольствия закрыл глаза, не уставая забирать дарованное ему тепло и отдавать часть себя в ответ. И не было в том беззаветном слиянии двух одиночеств ни намёка на прежнее соперничество, ни капли гнева или неприязни, ничего, похожего на месть и превосходство одного над другим. Они были едины, будто поющие в унисон струны скрипки, они были равны, как два небесных светила, они заполняли пустоту в чужом сердце с такой естественной заботой, что казалось, словно два осколка одной души наконец воссоединились. И поцелуи их были ласковы, прикосновения — утешающие, взгляды — проникновенны, доверчивы, преисполненны некой сокровенной интимности, породнившей их за считанные мгновения. И таился в этой самозабвенной усладе давно потерянный сакральный смысл их общего проклятия, их слаженные движения, похожие на заранее продуманный танец, сплетали оборванные концы двух разных судеб в одну прочную нить, чтобы сшить их навеки.       Нам больше не нужно прятаться друг от друга, моя госпожа. Я хочу быть с тобой одним целым. Я хочу быть с тобой.       Соблазнительная доступность чужой уязвимости, исцеляющая близость дрожащего в предвкушении тела, тягостное томление изнывающего от приятного волнения сердца — всё это в один миг накрыло Ибрагима какой-то одухотворённой безмятежностью, и он не смог устоять перед искушением пойти дальше обычных поцелуев. Не успел он опомниться, как роскошное платье с разорванными на нём пуговицами обнажило гладкие покатые плечи, драгоценные украшения со звоном полетели на пол, обдавая его изысканным аромат распущенных волос, и руки его беззастенчиво блуждали по ровной спине с собранными лопатками, прощупывая каждый участок, полюбовно касаясь подушечками пальцев везде, где могли дотянуться, и дыхание над ухом становилось громче, призывнее, сладкоречиво нашёптывая мелодичное складное имя. Ставшая вдруг крайне покорной и восприимчивой женщина покладисто выгибалась под его ладонями, выставляя напоказ все изящные линии своей фигуры, грациозно извивалась и с тихими стонами-вздохами тёрлась о него плоским животом, нетерпеливо расстёгивая пуговицы его кафтана и рубашки. Зверея от тянущей неги с привкусом солоноватого разврата, Ибрагим резче, чем хотел, развернул Хюррем за плечи, властным давлением прижимая её спиной к обнажённому торсу, и одним движением стянул надоедливое платье до бёдер, обвивая руками гибкую талию, лаская щекотливыми прикосновениями низ живота и бережно прикусывая губами бархатистую кожу в изгибе шеи. Госпожа с готовностью подставляла безвольное тело его щадящим нежностям, с наслаждением вздрагивая, когда он по-хозяйски скользил по стройному боку, удовлетворённо жмурясь, когда он поглаживал оголённые руки, и вполголоса всхлипывая, когда он собственнически щупал пышную сочную грудь, с особой бережностью дотрагиваясь до твёрдых сосков.       — Шефтали, — горячо и страстно шептал он ей на ухо, наблюдая, как она пристаёт на цыпочки, тесно прильнув к нему всем позвоночником. — Шефтали… Моя Шефтали…       Стесняющая движения одежда была беспорядочно сброшена на пол, и двое уединились на довольно узкой кровати в дальнем углу, не испытывая ни тени неловкости от созерцания чужой наготы. Одурманенный парным ароматом живой плоти Ибрагим не помнил, как мягко опрокинул госпожу на свежие простыни и низко склонился над ней, опираясь руками на постель над её плечами. Пышные рыжие волосы в небрежном изяществе разбросались по подушками, подчёркивая природную белизну её кожи, в приоткрытых губах и томно сощуренных глазах читался немой призыв, который ещё больше совращал навеки покорённое существо воина. Осознавая, что более не выдержит этих умелых манипуляций, он сделал то, о чём просили этот обворожительный взгляд и это прекрасное тело, — нежно и ревностно присвоил себе чужую женщину, властолюбивую госпожу, любимицу падишаха и своего лучшего друга, причём сделал это без сожаления или чувства вины. А она не сопротивлялась, напротив, с готовностью раздвинула бёдра, позволяя ему войти в неё и оставить внутри часть себя. Без спешки, без криков и яростной борьбы за право владеть друг другом — в этой постели, в этом акте своеобразного признания они были одинаково беспомощны и сильны в то же время, они были одним целым, связанные нерушимой тягой к истинному счастью, они были свободны от запретов, от статусов и необходимости что-то доказывать. Они были настоящими. Двигаясь бережно и почти безболезненно, он стремился доставить ей лишь удовольствие, хотел показать, насколько дороги ему эти волшебные мгновения, и на пике их совместного наслаждения он снова целовал её, скрадывая протяжные стоны и горячее дыхание, слизывал стекающую по линии шеи испарину, грел её своим телом и ни на миг не разрешал себе возвыситься над ней, каждый раз давая ей право выбора. И она выбирала. Закидывала ноги ему на спину, обследовала узкими ладонями взмокшую грудь, пока в конце концов не повалила его на кровать рядом с собой, где им пришлось вжаться вплотную друг в друга, чтобы не упасть. Они оба знали цену чужим чувствам и откровениям, будучи не раз преданными и брошенными, и для них это было не просто плотское слияние — это была единственная возможность исцелиться самому и залечить те же раны у другого, своеобразная клятва молчания, скреплённая лишь им одним известной болью. И не было в ту ночь никого роднее и ближе, чем две открывшиеся друг другу потрёпанные души.       Неразрывное перекрестье проникновенных взглядов, тепло танцующих тел, первозданная тишина. Ночь, темнея, бесшумно перетекла в полночь, когда силы покинули их и они заснули, тесно прижавшись друг к другу, в сплочённости мыслей и отсутствии слов, в едином ритме пульса и дыхания, в гармонии света и тьмы, в сплетении рук и ног. Мужчина и женщина, наконец-то познавшие друг друга.

♤♤♤

      Утро, пришедшее на смену безумной ночи, обещало быть ясным и по-весеннему игривым. Даже через окно, плотно зашторенное полупрозрачным шёлком, в душное помещение просачивались кокетливые солнечные лучи, что бесцеремонно взбирались на смятую постель и тянулись сквозь скомканные простыни к источнику упоительного тепла. Вот один из них дразняще погладил ангельский лик безмятежно спящей госпожи, вынудив её умилительно дёрнуть маленьким носом, другой зарылся в разлохмаченные волосы, словно намереваясь убрать ниспадающие на лоб пряди, и ещё несколько смачно покусывали торчащую из-под лёгкого одеяла грудь, покрасневшую и ставшую невероятно мягкой от добрых мужских ласк. Кажется, любой, кто однажды станет пленником очаровательной обладательницы столь аппетитных форм, был обречён до конца дней ревновать её даже к безобидным проказам рассветного солнца, но это не мешало прикипевшему к естественно красивому телу взгляду беззастенчиво и нарочито неторопливо изучать его в мельчайших подробностях, добираясь даже в самые затаённые уголки, куда прежде ему не было доступа. Этой неповторимой прелестью невозможно было не любоваться: словно какой-то умелый скульптор высек все эти безупречные линии из камня, намеренно приукрашивая своё творение ещё более настоящими изъянами. И только лишь мерно вздымающиеся ключицы и впалый живот выдавали её умиротворённое дыхание, похожее на тихое мурчание разомлевшей кошки, и вся её изысканно небрежная поза добавляла её совсем родному облику некого домашнего уюта, от ощущения которого в груди становилось невероятно тепло. Розоватого оттенка кожа отливала матовым блеском, топорщась тонкими светлыми волосками на руках и лобке, плотно закрытые веки с длинными ресницами чуть подрагивали, будто она чувствовала на себе чужой взор, но на губах трепетала счастливая улыбка, от вида которой хотелось беспричинно смеяться. Хотелось видеть её такой всегда, безмятежной, близкой, находящейся в безопасности, а самое главное, в этой постели. Не госпожой, а любимой женщиной.       Никогда ещё Ибрагим не испытывал такого наслаждения, неустанно наблюдая за тем, как постепенно сменяются все фазы сна на утончённом лице султанши, как безотчётно двигается её обнажённое тело, приковывая к себе всё его внимание. Нисколько не стыдясь своего непозволительного занятия, Хранитель покоев с особым одухотворением лицезрел мгновения её блаженства, внутренне радуясь тому, что не стал себя останавливать. Эта ночь была обречена стать для него незабываемой — яркие картины свершившегося здесь таинства, приправленные щемящим привкусом желанной близости, до краёв заполняли его разум, и от этих приятных воспоминаний он словно оказывался в Раю. И как бы сильно ему не хотелось повторить всё от начала до конца, приходилось признать, что нечто подобное повториться не должно. Нет, он не боялся разоблачения и наказания, но не мог допустить, чтобы из-за его помешательства пострадала Хюррем, которую он наоборот стремился оградить от всего этого. Иначе в чём был смысл этого спасения, если оно будет стоить ей жизни? Да, они были счастливы, им обоим это было необходимо, но оставалось надеяться, что одного раза хватит на них двоих. На одну ночь они забыли о выбранных ролях, о своей вражде и извечном соперничестве, но с этого дня всё вернётся на круги своя. Снова будут издёвки, насмешки, едкие замечания и напрасные угрозы, — но навсегда останутся греющие душу воспоминания и осознание того, что всё изменилось.       Несмотря на то что сон сморил их далеко за полночь, Ибрагим проснулся на рассвете и сразу сходил в баню, чтобы избавиться от застывшего на коже пота и запаха женщины. Когда он вернулся, уже одетый и готовый заступить на службу, Хюррем ещё спала, и он не осмелился её разбудить. Отчасти потому, что хотел всеми способами избежать назревшего между ними серьёзного разговора. Так он и стоял до восхода солнца, прислонившись плечом к оконной раме и сложив руки на груди, и с тайным любованием поглощал глазами обольстительный облик своей госпожи, вдыхая спёртый воздух, пропитанный её духами. Рассеянные лучи просачивались сквозь стекло, грея ему спину и освещая расслабленные черты султанши, и новое неизбывное желание взять её ещё раз вспыхнуло внутри него, вызывая будоражащую истому во всём теле. Только эта пошлая мысль коснулась его испорченного сознания, как веки Хюррем внезапно дрогнули и открылись, являя миру затуманенные сном глаза. От бьющего прямо в лицо солнечного света она вновь зажмурилась, недовольно сморщившись, и Ибрагим едва подавил смешок умиления, наблюдая, как она с наслаждением потягивается и приподнимается, находя его блуждающим взглядом. Стоило госпоже заметить его присутствие, как она застыла, бесцеремонно уставившись на него со смесью растерянности и испуга, и в следующее мгновение резко подскочила, натягивая одеяло до плеч. Неприятно задетый подобной реакцией воин остался невозмутимым, однако на месте прежнего тепла закололо бесчувственным холодом, и он неторопливо скользнул по султанше оценивающим взором, словно желая вогнать её в ещё большее смятение.       — Что ты здесь делаешь? — отрывисто спросила она и оглянулась, видимо, только теперь вспомнив, что произошло прошлой ночью. Неисправимое понимание отразилось в её глазах панической тревогой, и Хранитель покоев, к своему разочарованию, не заметил в них ни намёка на окрыляющее блаженство, какое испытывал он сам. — Аллах милостивый…       — И тебе доброе утро, — холодно хмыкнул Ибрагим, оттолкнувшись плечом от косяка, и приблизился к прикроватной тумбе, поднимая с неё стакан с заранее приготовленной настойкой и протягивая его Хюррем. — Выпей.       — Что это? — мгновенно насторожилась та, но напиток приняла и поднесла его к лицу, подозрительно принюхавшись.       — Противозачаточное, — ответил Хранитель покоев и вернулся на прежнее место. — Ты же не хочешь родить повелителю незапланированного наследника?       При этих словах Хюррем скривилась, покосившись на него ужаснувшимся взглядом, и послушно приникла к стакану губами, сделав пару глотков. Дождавшись, когда она опустошит ёмкость полностью, Ибрагим спрятал руки за спиной и кивком указал на дверь. Не хватало только, чтобы покидающая покои падишаха Мария столкнулась со своей госпожой в коридоре ранним утром.       — Возвращайся, — велел он, не смутившись, что отдал приказ матери шехзаде. — Тебя не должны увидеть. И молчи об этом. Лекаря, который готовил снадобье, я тоже предупредил. О том, что произошло этой ночью, не должен знать никто.       — Без тебя знаю, — огрызнулась Хюррем и встала на ноги, придерживая обмотанное вокруг груди одеяло, скрывающее её нагое тело до щиколоток. — Дай мне привести себя в порядок. Не могу же я вернуться в гарем в таком виде.       Исполнив просьбу султанши, Ибрагим ушёл, не желая более видеть её в столь неподобающем облике, и направился в апартаменты султана, намереваясь перехватить повелителя и задержать его до того, как ему взбредёт в голову проведать любимую наложницу и её сына. Мария по дороге ему не встретилась, что немало успокоило воина, и он уже без прежнего напряжения переступил порог чужой обители, тщетно стараясь избавиться от непонятного мерзкого чувства, будто ему категорически запрещено там появляться. Выворачивающее наизнанку ощущение навеки осквернённой верности другу и повелителю липло к внезапно оробевшему Хранителю покоев вместе с тяжестью совершённого им предательства, затрудняя каждый шаг, и очередная созданная им ложь добавила неподъёмный груз ко всем остальным его грехам, которые накопились у него за последний год. Искренне презирая самого себя за собственную смелость, на которую не имел никакого права, Ибрагим всё же прошёл в окутанную пробирающим до дрожи превосходством обитель Сулеймана, почти сразу обнаружив хозяина на своём привычном месте за столом, погружённым в изучение карты. Внешне он излучал цепляющее хладнокровие, которому воин мог только завидовать, и даже ни малейшего намёка на то, что минувшая ночь пришлась султану по душе, не обосновалось на его сосредоточенном лице, что отозвалось в привязчивом сердце Ибрагима очередным укором совести. Возобладав над взметнувшейся внутри нерешительностью, он приблизился к падишаху и молча поклонился, тут же почувствовав на себе его пронзительный взгляд.       — Тебе чего, Ибрагим? — с долей раздражения осведомился Сулейман, явно пребывая не в лучшем расположении духа. Ни добродушной улыбки, ни дружелюбного приветствия, ни тёплого приёма. Неужели уже знает?       — У меня есть к Вам одна просьба, — медленно, взвешивая каждое слово, отозвался Ибрагим, не давая себе времени передумать. Мысль пришла к нему совершенно внезапно, но казалась единственным верным выходом, способным положить конец его бесконечным метаниям и ежедневному риску. А главное, та, которую он хотел защитить, будет в безопасности. — Я прошу Вас дать позволения на наш брак с Хатидже Султан.       — Что? — непонимающе нахмурился повелитель и отклонился на спинку стула, сверля друга тяжёлым взглядом. — Брак с Хатидже? С чего вдруг такие мысли?       — Мы уже очень давно питаем друг к другу взаимные чувства, — с трудом ворочая языком, солгал Ибрагим, заставляя себя смотреть в глаза падишаху. — Простите, что скрывали это от Вас. Я испытываю глубокую привязанность и уважение к Вашей сестре, и она отвечает мне тем же. С Вашего позволения и с благословением Вашей матушки мы сыграем свадьбу после похода на Родос.       — Я никогда не препятствовал влюблённым быть вместе, тебе это известно, — после недолгого молчания наконец проговорил Сулейман, изучая Хранителя покоев внимательным взором, в котором всё ещё тлело плохо скрываемое изумление. — И если ваши с Хатидже чувства взаимны, я, разумеется, дам добро на этот брак. Но сперва нужно узнать, что думают об этом сама Хатидже и Валиде Султан.       — Спасибо Вам, повелитель, — не сумев скрыть облегчение, склонил голову воин, задержавшись. И пусть решение о свадьбе ещё не было принято, он знал, что повелитель на его стороне, и его это успокаивало. — Клянусь, Вы не пожалеете об этом.       — Обсудим это позже, — кивнул Сулейман и снова вернулся к карте. — А сейчас иди, тебя ждут дела.       Провожаемый долгим взглядом султана Ибрагим откланялся и поспешил удалиться, пока правитель не заподозрил неладное. По возвращении в свои покои Хюррем он там не обнаружил, что вновь избавило его от необходимости что-либо объяснять, и сел за свой стол, лихорадочно размышляя. Только что он своими руками уничтожил то, что ему удалось воздвигнуть между ними за одну ночь, и уже представлял, как отреагирует на это госпожа, если узнает о его внезапном решении. Казалось маловероятным, что она его поймёт и оценит его жертву с должной благодарностью, скорее, будет проклинать и его, и возникшую между ними порочную связь, сделавшую их обоих свободными лишь на мгновение. И вот теперь, его стараниями, они вновь стали узниками, потерявшими самое дорогое, что им едва удалось обрести. Разрываясь от терзающего его сожаления и невыносимого чувства вины, воин спрятал лицо в ладонях, помассировав пальцами виски, и попробовал отстраниться от мыслей о Хюррем, уговаривая себя, что сможет забыть и отпустить. Но разве это возможно? Как забыть этот томный взгляд, эти страстные поцелуи, это утешающее тепло, это прерывистое дыхание? Как забыть головокружительное ощущение подлинного счастья, аромат её кожи, ритм сердца, ровную пульсацию вен и движение мышц под пальцами? Как изгнать из памяти её совершенный образ, как убедить себя, что его не одолевает дрожь удовольствия, когда он, точно наяву, слышит её сладкий шёпот, вкрадчиво повторяющий его имя?       «Шефтали… Та, что излучает аромат райских садов и спелых фруктов, которыми невозможно насытиться. Моя госпожа. Я отдал бы всё на свете, чтобы вернуться в ту ночь. Но этому нельзя повториться. Ни за что».