Часть 16. Чувства под запретом
13 августа 2025 г., 12:01
Старайся же себя оберегать –
Не для себя: хранишь ты сердце друга.
А я готов, как любящая мать,
Беречь твое от горя и недуга.
У. Шекспир. Сонет №22
С той ночи мы с Ибрагимом больше не разговаривали. Я предпочитала делать вид, будто его для меня не существует, а он и не стремился этому мешать, охотно пропуская меня в покои Сулеймана с каменным выражением лица и совершенно пустыми глазами, смотрящими сквозь меня. Ни он, ни я при этом не говорили друг другу ни слова. Я старалась избегать его взгляда, демонстративно проходила мимо с гордо поднятой головой, не удостаивая даже вежливым кивком, но от этой напускной манерности меня мутило и с каждым разом мне всё труднее удавалось сохранять самообладание. Даже завидев его издалека, я словно теряла голову, тело становилось непослушным и до неприличия вялым, походка нарушалась и перед глазами всплывали фрагменты нашей близости, отчего мне хотелось немедленно сбежать. Но я держалась и намеренно показывала Хранителю покоев своё безразличие, как бы пытаясь убедить его, что случившееся между нами никак не повлияло на моё к нему отношение, но на самом деле я внушала эту уверенность самой себе. Сколько бы я ни пробовала оставаться спокойной в его присутствии, одного осознания того, что он рядом, было достаточно, чтобы свести меня с ума. Сбивалось дыхание, превращаясь в цепь прерывистых вздохов, замирало сердце, опьянённое непрошенным волнением, мысли путались, сводясь к одному лишь слепому боготворению чужого образа, и изнутри поднимался удушливый жар, охватывающий меня диким пламенем. Как же хотелось к нему, в тепло, уют и безопасность, снова уснуть у него под боком, чувствуя давление гладких рёбер и млея от бережных прикосновений. Всё моё существо отчаянно взывало к светлому разуму, требуя отбросить упрямство и напрасную браваду, но мой статус не позволял мне пойти на такое унижение перед ничтожным рабом. Поэтому я продолжала делать вид, будто нынешнее положение дел меня нисколько не смущает, ставила гордость выше собственного счастья, причиняла боль нам обоим, стремясь испытать знакомое злорадное удовлетворение. Но в итоге ощущала лишь подавленность и сожаление, от которых приходила в ещё большее бешенство. Я злилась, на себя, на свою слабость и беспомощность, на того, по чьей вине не могла спать ночами. С Марией я тоже перестала общаться с прежним энтузиазмом. Если мы и разговаривали, то только по делу, обмениваясь короткими дежурными фразами, а в остальном старались держаться друг от друга подальше. Разумеется, я уже знала, что именно она побывала в тот раз в покоях султана, и даже подозревала, кто ей в этом помог, но бывшая подруга, похоже, и сама это понимала, поскольку каждый раз при виде меня стыдливо прятала взгляд и густо краснела. Мне доставляло удовольствие наблюдать за её терзаниями, поэтому я, несмотря на столь подлое предательство, разрешила ей остаться моей служанкой. Нет, я не собиралась её убивать и вовсе не вынашивала план мести, ибо тот, ради кого я прежде была готова умереть, как оказалось, того не стоил. Отношения с Сулейманом также изменились: я больше не рвалась к нему в покои каждый день и приходила лишь ради приличия или по его приказу, и то старалась не оставаться до поздна. Чувствовала ли я угрызения совести от того, что переспала с его лучшим другом в соседней комнате? Ни капли. Вполне справедливая кара за измену, которую я не заслужила. Пока он вовсю развлекался с моей близкой подругой, я рыдала у него под дверью, и только Ибрагим стал единственным, кому было хоть какое-то дело до моих страданий. Эта ночь стала уроком для нас обоих: по крайней мере, я осознала, что вручила своё сердце не тому человеку. Последнее каплей в чаше моего терпения стала другая шокирующая новость, которую я узнала от Сулеймана накануне нового похода. Услышав, что Ибрагим по доброй воле обратился к повелителю с просьбой отдать ему в жёны Хатидже Султан, я едва не лишилась чувств от потрясения. Мне показалось, что я ослышалась, но то, чего я втайне боялась в последнее время, сбылось на самом деле. Подумать только, совсем недавно я использовала несуществующие связь между Хранителем покоев и сестрой султана, чтобы заставить первого уступить мне дорогу, а в итоге добилась совершенно обратного. Ибрагим сам пошёл на этот брак, но ради чего? Неужели угрызения совести за содеянное настолько вымотало его, что он решил избавиться от воспоминаний об этом путём очередного обмана? Ну и подлец. Мало того, что отнял у меня покой и любимого мужчину, так ещё и променял меня в тот же день на какую-то Хатидже! Тебе не избежать справедливой расплаты за свои грехи, Ибрагим. Только я узнала тебя с лучшей стороны, только я начала тебе доверять, как ты опять всё уничтожил. В ту ночь ты стал моим прибежищем, моим утешением, моим спасением от боли и гнева. Я растворилась в твоей нежности, я удивлялась тому, насколько ты можешь быть аккуратным, настойчивым и горячим. Шайтан тебя побери, я почти влюбилась в тебя. Но тебе надо было всё сломать, вновь подорвать мою веру. Как после этого я смогу давать тебе шанс? Все эти события настолько меня подкосили, что я не пришла в покои Валиде Султан, чтобы проводить Сулеймана в поход. Соврала, что неважно себя чувствую, и осталась в комнате. Видеться с представителями господской крови и играть в великую любовь на глазах Валиде у меня не было ни малейшего желания. С Ибрагимом я тоже не рискнула увидеться, хотя соблазн был велик. Так я и отпустила двух дорогих мне мужчин на войну, не попрощавшись и не сказав тёплых слов ни одному из них. Если бы я знала, какое наказание уготовил мне Всевышний за этот эгоизм, я увиделась с ними обоими и высказала бы всё, что лежало у меня на сердце. Это был обычный весенний день, предвещающий мне очередные хлопоты над сыном и светские беседы с Хатидже Султан, с которой я, несмотря ни на что, продолжала поддерживать дружеские отношения. Служанки разбудили меня на рассвете, как всегда, приготовили мне платье, помогли одеться, причесаться и подобрать украшения к наряду. Мехмед всё ещё спал крепким сном, поэтому в покоях, освещённых мягким золотистым сиянием раннего солнца, было на редкость тихо, так что я могла побыть наедине с собой и провести это утро в относительном спокойствии. Однако умиротворённая идиллия была бесцеремонно прервана вторжением незваной беды в лице запыхавшегося Сюмбюля-аги, который без предупреждения ворвался в мои покои, не удосужившись спросить позволения, как раз тогда, когда я стояла напротив зеркала, оценивая работу кропотливых служанок. Поскольку гостей в столь ранний час я не ждала, внезапный визит евнуха заставил меня изумлённо подпрыгнуть и в замешательстве воззриться на него, испытав неконтролируемый прилив тошнотворного испуга. Одного взгляда на взвинченную походку и дёрганные жесты слуги мне хватило, чтобы понять: он пришёл сообщить мне что-то ужасное. Окончательно мои опасения укрепились, когда мне удалось встретиться с его расширенными от страха и потрясения глазами и заметить на смуглом лице тень какой-то отчаянной обречённости. Не зная, как вести себя в подобной ситуации, я молча развернулась к Сюмбюлю, не в силах произнести ни слова от охватившего меня дурного предчувствия, и всякого рода неутешительные предположения вихрем взметнулись в моей голове, наперебой подсовывая мне картины различных чудовищных сценариев от очередного происшествия в гареме до глобальной катастрофы. — Сюмбюль? — Хоть и с трудом, но я смогла взять себя в руки и чуть ли не требовательно посмотрела на суетливого евнуха, прекрасно помня о его манере всё преувеличивать. Однако на сей раз его волнение выглядело вполне настоящим, отчего зудящее любопытство смешалось во мне с леденящим душу предвкушением. — Ради Аллаха, скажи, что случилось. — Беда, госпожа, — всхлипывая и причитая на ходу, сокрушался Сюмбюль, подбегая ко мне и закрывая рот дрожащей рукой. Моё сердце похолодело, пропустив удар. — Из похода пришли вести… — Что-то с повелителем? — мгновенно бросила я, но в мыслях запульсировало другое имя: “Ибрагим”. — Скажи же наконец! От сводящей с ума тревоги я начинала терять терпение, в то время как пробудившаяся фантазия рисовала самое страшное. Но что для меня было самым страшным? Не успела я ответить сама себе на этот вопрос, как Сюмбюль поднял на меня полные невыразимого горя влажные глаза, тотчас положив конец моим внутренним метаниям. Только одна весть могла довести его до такого состояния, близкого к обмороку, но я до последнего продолжала это отрицать. — Наш повелитель… — слабым голосом пролепетал он, словно прилагая недюжинные усилия, чтобы выдавить из себя каждое слово. Я напряглась, чувствуя, как по спине под платье спускается предательский озноб. — Он… Говорят, что он… Погиб во время кораблекрушения. — Не… Не может быть, — едва справившись с нахлынувшим на меня смятением, пробормотала я, не заметив, что голос прозвучал жалобно и сипло. В горле засаднило, в уголках глаз неприятно защипало, дыхание застряло где-то в груди, но мне хотелось услышать другое. Я не ведала, как мне до сих пор удавалось сохранять самообладание, но нервы мои были на пределе, натянувшись подобно истончившимся струнам. — А Ибрагим?.. Он тоже… — Если верить тому, что сказал гонец, — таким тоном, словно вот-вот пустит слезу, всхлипнул Сюмбюль, прижимая ладонь ко рту. — Повелитель и его воины попали в засаду, устроенную крестоносцами… Никто из них не выжил… Словами не передать, как я корила и проклинала себя за то, что была с тобой так холодна и сдержанна. О Ибрагим, источник моей боли и моей радости, мой спаситель, мой враг, моё Увлечение, если бы я только знала, что судьба может наказать меня столь жестоко! Если так Всевышний воздал нам по заслугам за наш страшный грех, то почему не отнял мою жизнь? Зачем он отобрал у меня сразу двух значимых мужчин? Знай я, что тогда в твоих покоях мы в последний раз смотрели друг другу в глаза, а я слушала твой голос, прежде чем он замолчит навсегда, я бы бросилась тебе на плечи, раздела и снова затащила в постель, я бы целовала тебя до потери пульса, я бы в слезах умоляла тебя остаться ещё на одну ночь, я бы повторила всё с самого начала. Я бы тысячу раз произнесла твоё имя, до опьянения вдыхала бы запах шафрана, начертанный на твоей одежде. Не препятствовала бы тебе любить меня, называть этим прозвищем, ласкать и ублажать, как это умеешь только ты, я бы упивалась тобой, нашей близостью, я бы изучала твои черты до тех пор, пока не запомнила наизусть каждую точёную линию. Что мне теперь делать в этом одиноком мире, Ибрагим? Я не в силах вынести столько боли. Весь оставшийся день я провела взаперти в своих покоях, рыдая и захлёбываясь слезами невосполнимой потери. Всех служанок вместе с Мехмедом я отослала прочь и, оставшись наконец одна, дала волю бессильному гневу и невыносимой скорби, позволяя себе кричать и выть до надрыва голосовых связок, крушить всё вокруг и швырять попавшиеся под руку украшения и канделябры. Засевшая глубоко внутри едкая горечь вперемешку с беспомощным раскаянием будто уничтожала меня изнутри, душила мёртвой петлёй, и в конце концов я устала сопротивляться бурлящим в груди мучительным чувствам, осознав, что мне больше не зачем и не от кого прятать свою слабость. Слепая безысходность терзала меня несколько минут, пока вскоре не повалила на кровать, измотанную и совершенно разбитую, где я зарылась в шёлковые простыни и уткнулась в них заплаканным лицом, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Я не помнила, сколько времени я так провалялась, убиваясь омерзительной жалостью к самой себе, но в какой-то момент мой изнурённый разум заволокла щадящая тьма и мягко утянула меня в спасительное беспамятство. Не имея ни желания, ни сил бороться, я обмякла всем телом и заснула.♤♤♤
Я увидела сон. Очень яркий и запоминающийся, но в то же время странный, отдающий неким потусторонним смыслом. Никогда в жизни я не видела настолько живые и реалистичные сны, в которых все ощущения обостряются на уровне реальности, сознание бодрствует и полностью контролируется силой воли, а после пробуждения ещё долго сохраняется терпкий осадок чего-то таинственного и пугающе правдивого, но сотканного из другой материи и словно из другой жизни. Будто душа моя переселилась в чужое тело, которым я владела так же умело и естественно, как своим, чьи-то мысли и переживания вдруг стали моими, и стойкое убеждение, что я в самом деле перенеслась в другой мир, окончательно рассеялось лишь после того, как я плеснула себе в лицо холодной водой. О чём пытался предупредить меня этот сон, какой знак он мне посылала, от чего хотел предостеречь, я не знала, но все подробности его сюжета запомнила досконально, чтобы при первой же возможности записать его в эту тетрадь. Открыв глаза, я обнаружила себя посреди цветущего летнего сада. Со всех сторон, куда ни глянь, раскинулись бескрайние дебри распустившихся роз, чей насыщенный аромат мгновенно наполнил мои лёгкие, простирались целые поля тюльпанов и алых маков, росли гигантские плодовые деревья, могучая крона которых с раскидистыми ветвями и сочными листьями цепляла бездонное небо, создавая прохладную тень. В окружении этих молчаливых великанов я тут же почувствовала себя ничтожно маленькой, но в то же время в необычайно безмятежном сердце поселилось упоительное чувство защищённости. Дыхание перехватило от благоговейного трепета и тихого восторга, невесомое тело подхватило беззаботное счастье, казавшееся мне невероятным после моря слёз, и мне захотелось искренне рассмеяться без всякой на то причины, будто это волшебное место чудесным образом исцелило меня от нечеловеческих страданий. От обилия вкусных благовоний и пёстрых красок у меня рябило в глазах и кружилась голова, и губы сами собой растягивались в мечтательной улыбке, и разум был лёгким, свободным от бренных мыслей. Возвышенная истома пробудила моё разбитое сердце, и вот я уже без памяти неслась по мягкой росистой траве, раскинув руки и врезаясь грудью в бархатный воздух. Только тогда я обнаружила, что была совершенно нагой: босые ступни едва касались свежей зелени, обнажённое тело купалось в божественных ласках солнечного тепла, распущенные волосы развевались за моей спиной золотистыми волнами и открытую шею щекотал ретивый ветер. Никогда ещё я не ощущала такой игривости и такого умиротворения, и, хотя я понятия не имела, куда бегу, какая-то неподвластная мне сила толкала меня в спину, требуя мчаться навстречу мистическому зову. Я бежала без остановки по извилистой тропинке, не чувствуя ни капли усталости, и только показавшееся на горизонте одинокое дерево, растущее в центре сада, вынудило меня замедлить шаг. Одолеваемая любопытством, я приблизилась к стройномй стволу и на отяжелевших от крупных спелых плодов ветвях заметила налитые аппетитным румянцем яблоки. Они казались мне невероятно огромными, больше тех, что я привыкла видеть во дворце. Мой рот мгновенно наполнился слюной, и я поняла, что голодна. Я уже шагнула было к яблони вплотную, протянув руку к соблазнительно пахнущему плоду, но какое-то подозрительное ощущение таящегося во всём этом великолепии подвоха внезапно остановило меня. В моей памяти, вернее, в чужой, но принадлежащей мне, всплыли упоминания о каком-то запрете, связанном с этими яблоками. И только тогда меня пронзило шокирующим осознанием: женщина, в чьём теле я оказалась, была вовсе не мной. Я стала Евой, той самой, которая вкусила Запретный плод вместе с Адамом и была изгнана за это из Рая. Получается, я тоже сейчас в Раю? А эта яблоня — Дерево познания добра и зла из библейского сказания? За спиной раздались чьи-то лёгкие шаги, и я обернулась. Передо мной стоял мужчина, тоже полностью обнажённый, высокий, мускулистый и невероятно привлекательный. Я подняла глаза к его лицу и оцепенела — мне показалось, что его идеальные черты очень схожи с орлиным профилем Сулеймана. Та же снисходительная усмешка, тот же лукавый прищур обворожительных небесных глаз, тот же манящий глубокий взгляд и крепкое телосложение. Нисколько не стесняясь своей неожиданной смелости, я в приступе слепого обожания окинула Адама восхищённым взором, дольше положенного задержавшись на испещрённом могучими рельефами торсе и на том, что находилось ниже пояса. Обаятельный мужчина ласково улыбнулся, заставив моё сердце встрепенуться, и протянул мне раскрытую ладонь, в которую я не задумываясь вложила свои пальцы. Мы встали под тенью запретного Дерева, и я опустила другую руку на широкую грудь Адама, мягко прислоняя его спиной к стволу. Во власти головокружительного счастья я даже забыла о том, что едва не попробовала Запретный плод, но теперь это уже не имело для меня значения. Я была бессмертна и жила в Раю вместе с любимым мужчиной. Чего мне ещё желать? Откуда-то из густой кроны над нашими головами послышалось тихое угрожающее шипение, сопровождаемое противным шуршанием чешуи, будто кто-то очень большой скользил по ветвям, спускаясь всё ниже к нам. Я вздрогнула от испуга и вскинула вверх приправленный растерянностью взгляд, почти сразу заметив среди яркой зелени проблеск гладкого пятнистого тела. Адам, тоже почуявший неладное, мгновенно спрятал меня себе за спину, самоотверженно заслонив собой, и тут из листвы в него метнулась разящая молния, с диким воплем вцепившись ему в шею. Я вскрикнула, отпрянув и зажав рот ладонями, а бессмертный мужчина, сражённый ядовитыми клыками неведомой твари, грузно повалился на землю, посиневший от удушья, с широко распахнутыми глазами, в которых застыл предсмертный ужас. Холодея от страха и потрясения, я попятилась, упёршись спиной в ствол, и беспомощно застыла, не в силах пошевелиться. Передо мной, извиваясь длинным гибким телом и сверкая на солнце перламутровой чешуёй, стоял огромный Змей с четырьмя когтистыми лапами, отдалённо напоминающими птичьи, с узкими жёлтыми глазами-щёлочками, с чудовищной зубастой пастью, в которой дрожал раздвоенный язык, и с завитым в кольца хвостом, увенчанным на конце кистью. Приковав ко мне плотоядный взгляд, он с выражением ненасытного торжества на острой морде развернулся в мою сторону и начал совсем по-звериному подкрадываться ко мне, предвкушающе скаля смертоносные клыки. Чувствуя, как леденеет кровь в жилах, я испуганно вжалась в Дерево, мелко дрожа и обливаясь холодным потом, а Змей словно нарочно дразнил меня, играя с моим страхом, растягивая томительные секунды отмеренной мне жизни и явно наслаждаясь своей забавой. Когда между нами почти не осталось расстояния, он бросился на меня, вцепился когтями в мои плечи, до крови вспарывая плоть, и повалил на землю, наседая сверху. Я завопила от боли и ужаса, ощутив на коже вязкое тепло, и попыталась извернуться, чтобы отползти, но тяжёлая змеиная туша придавила кольцами мои бёдра и грудь, оставив открытым беззащитный живот, передние лапы сомкнулись на моих запястьях, вздёрнув руки над головой, и уродливая морда нависла чётко над моим лицом, демонстрируя широкую пасть. От панической безысходности я не могла даже вздохнуть и молча смотрела в его бездонные глаза, приготовившись встретить свою смерть. Однако Змей так и не вонзился мне в горло. Вместо этого он вдруг согнул длинную шею, наклоняясь к моим плечам, и начал аккуратно, словно извиняясь, зализывать оставшиеся на них раны. Прикосновения мокрого языка были щекотливыми и приятными одновременно, так что я невольно засмеялась от смеси растерянности и облегчения, и дикая боль постепенно начала утихать, растворяясь вместе с парализовавшим меня страхом. Я не заметила, как расслабилась, втайне наслаждаясь этими прохладными ласками, и как Змей постепенно переместился мне на шею, обследуя её от уха до ключицы. Предательски вздрогнув не то от удовольствия, не то от отвращения, я тем не менее покорно отклонила голову, неизвестно почему подставив монстру уязвимое горло, и он бережно, почти с любовью прошёлся по нему языком, отчего я инстинктивно сглотнула. Совсем обескураженная, смущённая и растроганная, я обратила на Змея светящиеся томительным влечением глаза, удивляясь собственному страстному порыву, и в его потемневших от возбуждения очах узрела отражение своего порочного желания. Теперь у меня не оставалось сомнений, что в глубине души мы хотели одного и того же, и в следующую секунду Змей вожделённо прильнул холодной чешуёй к моему телу и принялся с жадностью лизать мою грудь, спускаясь всё ниже и ниже. Я застонала и прогнулась в спине, когда его язык несколько раз с нежностью, неожиданной для рептилии, прошёлся по моим соскам, а затем коснулся чувствительной кожи на животе, отчего я стыдливо задрожала и нервно засмеялась. Диафрагма ходила ходуном, вынуждая ставшие заметными рёбра колыхаться в бешеном темпе, откуда-то изнутри исходил опьяняющий жар, и от любовного помешательства я совсем перестала соображать. Протяжный тягостный вой сорвался с моих губ, когда я ощутила змеиный язык уже внутри, в области промежности, и непередаваемый восторг выплеснулся из моей груди очередным сладостным стоном. Собственнические прикосновения обжигали беззащитные гениталии, просачиваясь в половую щель, ласкали низ живота и лобок, и я почти рыдала от вяжущего удовольствия, от приятной тянущей истомы, от жаркой пульсации и немыслимого блаженства. Глубже. Дальше. Настойчивее. Я проснулась резко и рывком подскочила, распахнув глаза. Рука сама собой потянулась к тем местам, где я совсем недавно ощущала искусительную негу змеиного языка, и до сих пор кожа была холодной и мокрой, словно я действительно только что лежала в траве, совращённая хитрым Змеем. Все подробности этого странного сна тут же нарисовались перед внутренним взором, и я вспыхнула от стыда и замешательства, вспомнив, что мне действительно понравилось. Если бы неведомая сила на выкинула меня из этого пошлого наваждения, я бы, наверно, даже позволила этой твари меня изнасиловать. От этой абсурдной мысли я невольно засмеялась, представив себя в объятиях гигантской рептилии, но мгновением позже мне уже было не до смеха. Неожиданно для самой себя я поняла, кто явился ко мне во сне в воплощении Змея-совратителя, и до того логичным и правдивым показался мне сделанный мной вывод, что на несколько секунд я неподвижно замерла на кровати, уставившись в одну точку невидящим взглядом. Змей-Ибрагим. Даже во сне ты умудрился достать меня и подчинить своей воле. Ты в самом деле умер, и душа твоя переселилась в чудовище из библейских сказаний? Или я настолько обезумела от горя и тоски по тебе, что моё больное воображение пытается меня утешить столь развратным образом? За окном медленно и лениво переминался рассвет, предвещающий мне очередной траурный день, однако я решительно отбросила одеяло и приказала служанкам подготовить мне платье.
