Часть 17. Пламя в темноте
15 августа 2025 г., 14:59
Немало я над ними пролил слез,
Склоняясь ниц у камня гробового.
Но, видно, рок на время их унес –
И вот теперь встречаемся мы снова.
У. Шекспир. Сонет №31
Прежде шумный и гудящий суетой гарем встретил меня мрачным затишьем и гнетущей атмосферой всеобщей скорби. Словно свинцовые тучи объединившей всех обитателей дворца печали скопились под куполом Топкапы, отравляя воздух едким страхом, пробирая до костей ледяной обречённостью, вселяя в трепещущие сердца бесконтрольную панику. Даже издалека я расслышала боязливые перешёптывания и судорожные всхлипы плачущих рабынь, потрясённых ужасным известием, некоторые из них даже осмеливались заводить изменнические разговоры о следующем султане, которым по всем правилам должен был стать шестилетний Мустафа, но я не могла винить их за это. Если то, что сообщил мне Сюмбюль-ага, правда, то империя осталась без правителя, чего нельзя было допустить в такие суровые времена. Только одно злило и задевало меня больнее, чем неприятные сплетни о Сулеймане: до сих пор ни от кого я не услышала об Ибрагиме. Его имя словно кануло в лету вместе со своим хозяином, не удостоившись даже упоминания, а ведь именно благодаря ему свершилось большинство походов и великое множество побед. Я считала подобное пренебрежение к его светлой памяти несправедливым, но мне приходилось молчать и глотать готовые сорваться с языка упрёки, ибо любое неосторожное слово могло меня выдать. Казалось бы, дорогого мне человека больше нет, а я продолжала бояться за свою жизнь и проявлять бдительность, точно у меня были причины не думать о смерти. Но причина действительно была — моё неверие. Я просто не могла взять и без всяких доказательств поверить в твою смерть. Почему-то я продолжала наивно полагать, что ты жив. Я знала это. И только вид твоего бездыханного тела с отрубленной головой мог убедить меня в обратном. Стараясь не поддаваться растущему внутри меня отчаянию, я решительно сбросила с себя цепкие путы витающего повсюду духа уныния и гордо прошествовала мимо горюющих в общей комнате девушек, которые проводили меня поклонами. Я чувствовала на себе их пропитанные сочувствием и жалостью взоры, что приводило меня в бешенство, однако демонстративно не стала останавливаться и слушать лживые слова соболезнования. Никто из них не мог и не никогда не стремился понять мою боль, когда я была одной из них, так почему сейчас их чёрствые сердца должны оттаять? Не удостоив рабынь даже взглядом, я незаметно для себя ускорила шаг, с немалым облегчением покидая ставшие мне тесными стены гарема, и направилась на второй этаж, где находились покои Валиде Султан. Почтенную госпожу я тоже намеревалась навестить, ибо она наверняка страдала больше нас всех, но сначала мне хотелось проведать Хатидже Султан. Бедная, она, вероятно, потеряла разум от горя, узнав о смерти родного брата и своего возлюбленного, с которым собиралась заключить брак. Теперь я понимала её, как никто другой, поэтому не могла оставлять наедине с этой потерей. Стоящие у дверей служанки без лишних вопросов пропустили меня в покои госпожи, и я переступила порог, окунаясь в обитель утренних сумерек и невыносимых терзаний. Как оказалось, я была не единственной, кому пришло в голову нанести сестре султана столь ранний визит: в апартаментах уже находилась Махидевран, которая при виде меня настороженно сощурилась и состроила недовольную гримасу. Впрочем, я не обратила на неё никакого внимания. Мой бесконечно сожалеющий взгляд был прикован к сидящей на тахте Хатидже, облачённой в белую ночную сорочку. Подавленная, разбитая и измотанная страданиями, она молча оцепенела в статичной позе, устремив перед собой пустой заплаканный взор, и только уныло сгорбленные плечи и застывшая в тусклых глазах мучительная тоска выдавали её бессилие и смиренную покорность перед роком судьбы. Никогда ещё я не видела подругу такой несчастной: её каштановые волосы всего за один день свалялись и утратили свежий блеск, опухшее от слёз лицо вытянулось и окаменело в выражении полного безразличия ко всему, чуть приоткрытые губы дрожали, будто она мужественно сдерживала рыдания. Моё сердце готово было разорваться от сострадания и беспомощности, и на секунду я подумала, что мне лучше уйти, но всё же пересилила себя и бесшумно прошла в покои, остановившись перед Хатидже и исполнив приветственный поклон. — А тебе что здесь нужно? — ожидаемо вскинулась на меня Махидевран, занимающая место рядом с госпожой, чьи обмякшие ладони находились в её пальцах. — Уходи! Здесь и без тебя проблем хватает. Я не ответила и продолжала изучать поникшую Хатидже потаённо нежным взглядом в надежде, что она заметит меня и хоть как-то отреагирует на моё присутствие. Однако убитая горем госпожа хранила пугающе затяжное молчание, словно впала в некий транс, и мне становилось вдвойне страшнее потревожить её, чтобы ненароком не вынудить испытать пережитую ею боль заново. И всё-таки я не могла просто взять и уйти, бросив подругу в одиночестве без поддержки, поэтому шагнула вперёд, участливо заглядывая в её стеклянные глаза. — Хатидже, — ласково окликнула я сестру султана, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко и ровно. — Милая, как ты? Я так переживала за тебя, вот, решила навестить. — А ты не видишь? — тут же съязвила Махидевран, и мне пришлось наградить её предупреждающим взглядом. В отличие от Хатидже, она выглядела вполне себе бодрой и ни разу не расстроенной. Ну ещё бы, ведь именно её сын взойдёт на престол, если слухи о смерти повелителя подтвердятся. Рано празднуешь победу, змея. Вот увидишь, повелитель и его воины вернутся домой целыми и невредимыми. Вы все увидите. — Хатидже, — снова обратилась я к султанше, уловив краем глаза, как Махидевран возмущённо насупилась. — Прошу тебя, не молчи. Ты не должна опускать руки! Пока что это не более, чем нелепые сплетни, которые просто не могут быть правдой. Повелитель и Ибрагим обязательно вернуться! Они живы, я чувствую это. При этих словах Махидевран пренебрежительно фыркнула, но Хатидже впервые зашевелилась и словно через силу подняла на меня безутешный взгляд, от которого мне самой захотелось плакать. Однако в тот же миг в нём шевельнулось нечто, похожее на боязливую надежду, и сквозь плотную завесу скорби пробился слабый проблеск остановившейся было жизни. Я едва не вскрикнула от радости, искренне ободрённая произошедшими в её состоянии переменами, и щемяще улыбнулась, чувствуя, как крепнет во мне пошатнувшаяся вера, как отступает удушливая тяжесть слёз и как возрождается почти наивное ожидание чуда. — Ты в самом деле так думаешь? — бесцветным голосом прохрипела она, воззрившись на меня с выражением немой мольбы, как у маленького ребёнка, которому дали несбыточное обещание, чтобы только успокоить его. — Ибрагим… Я не смогу жить без него, Хюррем. Я этого не вынесу. — Ибрагим вернётся, госпожа, — твёрдо ответила я и опустилась на тахту с другой стороны от подруги, убеждённо сжимая её плечо. — Как он может оставить Вас, когда Вы так сильно его любите? Верьте ему Хатидже. Не сдавайтесь и не переставайте молиться. Несколько мгновений Хатидже смотрела мне в глаза вымученным взглядом, в котором ютилась непередаваемая благодарность, а затем подалась мне навстречу, медленно опуская голову на моё плечо. Меня сразило мимолётное удивление, однако я не стала препятствовать и крепко обняла подругу за худые плечи, в выражении немой поддержки прижимая её стройный стан к своему боку. От согревающей близости её хрупкого тела мне стало как-то спокойнее, и я вмиг забыла обо всём, безвылазно погружаясь в тёмные воды чужой печали, безмолвно разделяя с ней нашу общую боль и стараясь сдержать предательские слёзы. Госпожа и не подозревала, что рядом с ней находилась такая же раненая душа, что мы с ней оплакивали одного и того же человека, которому было суждено сделать нас обоих несчастными. Теперь нам ничего не оставалось, как тешить друг друга обоюдными стенаниями, и, хотя Хатидже понятия не имела о моих чувствах, всего за пару мгновений мы с ней сблизились как родные сёстры. Тесно прижавшись друг к другу, мы невербально обменивались беззвучными песнями наших разбитых сердец, посвящая их тому, без кого не представляли себе жизни. Две лучшие подруги, две женщины, в один день похоронившие свою любовь.♤♤♤
В опустевших коридорах дворца было по-особенному тихо и безжизненно, как если бы я осталась единственным обитателем этого бесприютного места. Снизошедшее вместе с прохладными сумерками отчуждённое молчание с недавних пор стало самым верным спутником в моих одиноких исканиях, поэтому ощутимое отсутствие разговоров за вечерней трапезой или светской музыки меня нисколько не напрягало. Напротив, теперь вокруг не осталось ничего постороннего и раздражающего, что хорошо помогало отстраниться от внешнего мира и жестокой реальности и углубиться в свои внутренние переживания. Мне до такой степени осточертело человеческое общество, что под конец дня я не выдержала и ушла из комнаты, даже не сподобившись предупредить своих служанок. Наверняка, они поднимут на уши весь гарем, заметив мою пропажу, только мне было всё равно. Я хотела лишь одного: сбежать, сбежать как можно дальше от этого бесконечного кошмара, потеряться в замысловатых лабиринтах каменных стен и спрятаться в укромном месте подальше от всех. Не хотелось вновь выслушивать отягчающие слова сожаления и принимать чью-либо поддержку, ибо от постоянных рыданий, от чужой близости и напрасных попыток помочь ничего не менялось, а становилось только хуже. За последнее время я так часто плакала, что слёз во мне просто не осталось, так что я ходила с каменным лицом и безучастно молчала, открывая рот лишь за тем, чтобы отдать какое-то поручение. Многих моё состояние тревожило и настораживало одновременно, поскольку совсем не так любимая наложница падишаха должна была отреагировать на весть о его смерти, но я просто была не в силах выдавить из себя ни единой эмоции. Будто все мои чувства разом угасли за ненадобностью, пытаясь сберечь оставшиеся при мне нервы, да и смысла устраивать истерики я не видела. Чем мои стенания и вопли помогут Сулейману или Ибрагиму? Если они уже мертвы, разве это поможет их вернуть? Боль неизбежна, но страдание — это выбор каждого. Сомкнувшаяся вокруг меня тишина была настолько безукоризненной, что я могла расслышать равномерную вибрация своего пульса, своё присмиревшее дыхание и собственные мысли, кричащие мне о том, что эта затея столь же глупа, сколько и опасна. Однако я всегда отличалась завидным упрямством и в этот раз намеренно не стала обращать внимания на пробудившийся инстинкт самосохранения, ибо даже маленькая возможность хоть на миг соприкоснуться с беззаветными воспоминаниями была мне дороже этой бесполезной жизни. Снова оказаться в тех стенах, снова ощутить прилив неизменного трепета и оказаться на грани безумия, снова почувствовать его самоуправное присутствие и представить, что он на самом деле здесь, рядом и никуда не уезжал. Как много я была готова отдать за то, чтобы вновь стать заложницей твоего пронзительного взгляда, вновь воссоединиться с тобой в одно целое не только душой, но и телом, чтобы услышать в заунывной песне гуляющего по коридорам ветра твой вкрадчивый шёпот. Но всё это была лишь коварная игра моего воображения. Умом я прекрасно осознавала, что ты был далеко, так далеко, что мои молитвы не долетали до тебя. У меня не осталось ничего, что я могла бы сохранить после наших встреч и расставаний. Ничего, кроме ясного голоса моей памяти. В системе дворцовых ходов, где я бесцельно бродила бессчётное количество времени, не было никого, кроме меня. Единственные звуки, которые тревожили мой слух, были печальное эхо моих шагов и шорох дорогой одежды. Гнетущее ощущение отверженности и полноценного одиночества могли бы устрашить, кого угодно, и с каждым мгновением всё больше оседали в груди удушливым наваждением, но я не боялась. Несмотря на то что я ходила этой дорогой множество раз, знакомые повороты отказывались признавать во мне частого гостя, словно пытаясь любым способом помешать мне пройти по Золотому пути. Дворец казался мне чужим — но и я была в нём чужая. Острый воздух был пропитан невыносимой горечью скорби — но даже она была не способна пробиться к моему бесстрастному сердцу. От серых стен исходил могильный холод — но я сама была холодна и неприступна, как снежная крепость. Подле меня вертелись бесформенные тени, стремясь подчинить меня усыпляющей тьме, — но истинной тенью здесь была только я. Когда бескрайний тоннель передо мной начал светлеть, разбавив кромешную черноту до оттенков полумрака, я замедлилась, поняв, что мои странствия закончились. Дыхание мгновенно сбилось от нахлынувших из ниоткуда воспоминаний, но я не отступила и продолжила свой путь, превозмогая поселившуюся в груди саднящую тяжесть. Поравнявшись с неприметным поворотом, в который я нырнула год назад по чистой случайности и встретила за ним свою судьбу, я остановилась и со смесью нерешительности и светлой тоски уставилась в зияющий проём, где виднелась узкая терраса, разделённая на два балкона каменной колонной. В горле образовался тугой ком, и я с усилием сглотнула, борясь с головокружительной слабостью. Здесь я впервые услышала твой голос. Здесь я впервые посмотрела в твои глаза. Здесь, благодаря тебе, я познала силу веры и боль предательства. О Аллах, как же давно это было… Куда исчезла та наивная семнадцатилетняя девочка-сирота, обозлённая на весь мир и одержимая жаждой мести? Неужели я в самом деле могла так измениться за один год? Подавив взметнувшийся в душе возвышенный порыв, я отвернулась от манящей своим безлюдным спокойствием террасы и направилась в противоположную сторону, оставив наполненное сокровенными чувствами место за спиной. Нет, туда я больше никогда не вернусь. Не хочу напрасно ворошить прошлое. Тем более, что я проделала весь этот путь совсем не для этого. Больше не взглянув на заброшенный балкон, я устремилась вперёд и через несколько шагов свернула в по обыкновению самый тёмный закоулок, куда вело меня моё неугомонное сердце. Как и ожидалось, перед дверью не стояло никакой охраны, так что я беспрепятственно проникла внутрь, не забыв плотно запереть за собой створы. Знакомое волнение одолело меня вместе с одухотворённой истомой, когда я осторожно, взвешивая каждое движение, прошла в необитаемые покои, по привычке оглядываясь и подмечая сиротливую пустоту. Все самые ценные вещи Ибрагим забрал с собой в поход, включая скрипку и увесистый том «Божественной комедии», отчего безмолвное пространство его апартаментов казалось мне неполноценным, лишённым какой-то цепляющей изюминки, в которой бы сразу угадывались все тонкости его свободолюбивого нрава. Из-за отсутствия естественного света мне пришлось какое-то время стоять на месте, привыкая к темноте, а затем я бесшумно прокралась в глубь чужих покоев, двигаясь с особой аккуратностью, словно боясь разбудить спящего хозяина. Обманчивое ожидание скрутило меня непонятным напряжением, и мне всё казалось, будто затылок прожигают неповторимые расчётливые глаза, откуда-то сзади веет теплом живого дыхания, приправленного привкусом шафрана, и вот-вот из скопления густых теней выступит статный силуэт, а над ухом прозвучит раскатистый голос. Но ничего подобного, разумеется, не случилось, однако моё воображение продолждало насмехаться надо мной, рисуя абрис его подтянутой фигуры возле окна, куда пробивалось слабое лунное сияние, на тахте в его излюбленной позе, за письменным столом с раскрытой книгой в руках. И я готова была верить этому очевидному обману, потому что чем настойчивее я убеждала себя, что нахожусь в этой комнате совсем одна, тем невыносимее было в ней оставаться, тем труднее было сдерживать предательские слёзы. Плохо владея своими желаниями, я прошлась по ковру, вспомнив, как стояла на нём перед ним, согнувшись в поклоне, задержалась возле полок с книгами, рассеянно мазнув по ним невидящим взглядом, скользнула рукой по гладкой поверхности стола, представив, как он коротает время за проверкой каких-то документов, сосредоточенно нахмурив соболиные брови. Каждая из этих вещей бережно хранила в себе частичку его недавнего присутствия, и даже стены уже навеки пропитались его ароматом, не желая отпускать своего владельца. Последнее самообладание покинуло меня, стоило мне кинуть взор в сторону импровизированной кровати, которой ему служил ещё один диван. Я беспомощно застыла, как наяву почувствовав нежные прикосновения его изящных рук, проникновенные поцелуи и согревающую близость. Именно в этой постели он украл и навсегда покорил моё сердце. Здесь мы открылись друг другу и остепенились от тяжкого бремени обоюдной ненависти. До той ночи я и предположить не могла, что могу питать к тебе что-то, кроме этой уничтожающей ярости. Но ты снова удивил меня, приятно удивил. Ты показал, какой я могу быть на самом деле. Ты показал мне себя настоящего. Внезапно мои колени задрожали и подогнулись, опрокинув меня на край дивана. Ничего не видя от набежавших на глаза слёз, я наклонилась и уткнулась лицом в его подушку, едва не потеряв сознание от такого родного и любимого запаха. Терпкого запаха мужчины — моего мужчины. Меня разбудили чьи-то вполне реальные шаги, раздавшиеся в коридоре в опасной близости от двери. Захлебнувшись отрезвляющим испугом, я вскочила, подброшенная неуёмной паникой, и несколько мгновений лихорадочно озиралась в поисках спасения, от страха потеряв способность рассуждать быстро и здраво. Нетвёрдая походка позднего гостя неумолимо приближалась, но я вовремя взяла себя в руки и стрелой метнулась к запасным дверям, за которыми сразу находились покои падишаха. Не помня себя от ужаса, я с силой дёрнула ручку, отчаянно моля Аллаха, чтобы та оказалась открытой, и тяжёлая створа, к счастью, поддалась, открывая мне путь к свободе. Время пронеслось мимо меня со скоростью молнии, но я в последний момент успела юркнуть в тёмный проём как раз тогда, когда неведомый пришелец вошёл в покои. Несмотря на то что моё сердце готово было выпрыгнуть из груди от пережитого страха, а дыханию стало тесно в лёгких, я не смогла обуздать дразнящее любопытство и опасливо заглянула одним глазом в апартаменты, оставив неприметную щёлочку. Непрошенное изумление исторглось из моей груди приглушённым вздохом, и я оцепенела, заворожённо наблюдая, как облачённая в простой наряд Хатидже Султан с выражением адских мук на лице окидывает комнату Ибрагима несчастным взглядом, рассматривая каждый её уголок с таким же любованием, с каким совсем недавно разглядывала я. Будто увидев себя со стороны немного в другом обличии, я приковала к сестре султана преисполненный тайного сострадания взор, прекрасно зная, с какой целью она заявилась сюда среди ночи. Ею движели те же чувства, которые вынудили меня пойти на такой риск, и, может, именно из-за возникшей между нами снова незримой связи я не смогла заставить себя уйти. Словно загипнотизированная, я во власти тихого благоговения отслеживала плавные перемещения Хатидже, но в темноте не могла разобрать всю глубину оттенков запечатлённой в её глазах личной печали. Вот она прошествовала мимо тахты и стеллажа с книгами, полюбовно погладив пальцами выступающие корешки, приблизилась к столу, задержавшись возле него на несколько мгновений, и опустилась на кровать, полностью повторив мой маршрут. Затаив дыхание я прильнула пересохшими губами к дверному косяку, до боли напрягая зрение, и в следующий миг увидела, как Хатидже опускается на диван и прячет лицо в чужой подушке совсем как я. Обескураженная и одновременно смущённая этим совпадением, я мысленно взмолилась, чтобы она не уловила витающие в покоях благовония моих духов, однако подруга была настолько повержена и сломлена своим горем, что едва ли заостряла внимание на таких мелочах. При свете луны я заметила, что её скулы блестят от свежих слёз, прочертивших ровные дорожки по её щекам, и этого уже не смогла вынести. Не в силах смотреть на то, как страдает ранимая Хатидже, я отпрянула от двери и бросилась бежать обратно в гарем, решив оставить султаншу наедине с её терзаниями. На этот раз я там явно была лишней. Уже поднимаясь по лестнице в свои покои, я вдруг осознала, что теперь путь в апартаменты Ибрагима мне закрыт навсегда. Больше я не должна там появляться, какая бы ни была причина. Хатидже — его будущая жена, причём её боль была намного сильнее моей, поэтому из нас двоих эти тайные визиты ей были гораздо важнее. И пусть она не подозревала, что на этой самой кровати её будущий супруг переспал с другой женщиной ещё до свадьбы, я считала своим долгом оставить бедной госпоже хотя бы эту возможность горевать по своему возлюбленному. Может, хотя бы это сможет исцелить её душу и подарить немного утешения. А вот мне уже ничто не поможет.♤♤♤
Прошло ещё несколько дней, однако добрые вести так и не посетили объятый траурной атмосферой Топкапы. Со временем ужасные слухи о смерти султана облетели весь дворец и даже Стамбул, так что вероятность мятежа с целью возвести на трон Мустафу становилась практически неизбежной. Нависшую над нами угрозу понимали и предчувствовали все, однако ни у кого не хватало сил и мужества навести в столице порядок. Верные Сулейману паши и беи, оставшиеся в городе, честно пытались предотвратить неизбежное, в меру своих возможностей и полномочий останавливая бунтарские настроения народа и янычар, но никто из них не обладал должным авторитетом и железной хваткой, чтобы положить этому конец. В такие моменты я начала жалеть, что не родилась мужчиной, поскольку руки мои были связаны: ни один политик в здравом уме не допустит, чтобы с подобными проблемами разбиралась женщина, пусть даже и госпожа. Поэтому нам приходилось наблюдать за этим беспределом со стороны и уповать на милость Аллаха. В гареме ситуация была не лучше. Убитая горем и тоской по сыну Валиде Султан отошла от дел и заперлась в своих покоях, запретив кому-либо её беспокоить. Сколько бы мы с Хатидже Султан ни старались на неё повлиять, всё было впустую. Больше всего меня тревожила Махидевран: почуяв слабость великой Валиде, она тотчас возомнила себя хозяйкой дворца, а, имея при себе единственного претендента на трон, и вовсе возгордилась, так что теперь её высокомерие не знало границ. Словно молодой волк, заметивший немощность старого вожака, она караулила подходящий момент, чтобы нанести удар и присвоить всю власть в гареме себе, но мы с Хатидже, разумеется, не собирались этого допустить. Сестра султана осталась единственной во всём дворце, кому я всё ещё могла беззаветно доверять. Объединённые общей печалью и скреплённые одной надеждой, мы вместе следили за порядком в гареме, пресекая любые намёки на бунт и непослушание. А по вечерам, когда всё более-менее успокаивалось, мы уединялись в моих покоях за стаканом шербета и подолгу беседовали, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. Наверно, если бы не она, я бы давно уже сошла с ума от страха и боли. Очередное происшествие, о котором я хотела рассказать, случилось в один из таких вечеров. Мы с Хатидже Султан, как обычно, не добившись ответа от Валиде, направлялись ко мне в комнату, храня удручённое молчание. Мы обе устали за этот трудный день и уже предвкушали тихую ночь за душевными разговорами, однако наши испытания на сей раз ещё не закончились. Ещё до того, как мы спустились, до нас донёсся шум какой-то суеты, происходящей в гареме. Мы замерли и одновременно повернулись друг к другу, прислушиваясь, и я с упавшим сердцем разобрала чей-то заливистый хохот и громкий смех, который мы уже так отвыкли слышать, что он казался оскорбительным и противным, в высшей степени неуместным для такого времени. По затянутым тёмными тучами растущего недовольства глазам Хатидже я догадалась, что она полностью разделяет мои смутные чувства, и мы, не сговариваясь, направились прямиком в гарем. Внутри меня всё кипело от злости и раздражения к этим глупым курицам, посмевшим осквернить траур Валиде своим неподобающим весельем, и в порыве возмущения я почти влетела в широкие двери и так и застыла на пороге в приступе немого замешательства. Хатидже, замершая рядом со мной, тоже на миг лишилась дара речи, и неожиданно я пожалела, что подруга стала свидетельницей этого позора. Не замечая нашего присутствия, девушки продолжали визгливо смеяться, так что стены дребезжали от их оглушительно звонких голосов, и явно о чём-то спорили, однако я смогла выделить лишь несколько повторяющихся наперебой фраз: «Нет, я буду султаншей!», «Ты уже была, теперь моя очередь!». Внезапно из неразборчивой потасовки выбежала одна из рабынь и смело забралась на ступеньки, развернувшись к окружившим её девушкам и состроив деловую гримасу. Я мгновенно узнала в этой подражательнице Айше, свою бывшую соседку, которая с видом всемогущей госпожи вздёрнула подбородок и обвела своих воображаемых подданных надменным взглядом, пропитанным таким самодовольством и спесью, что мне захотелось отвесить ей мощную пощёчину. Эта глупышка явно понятия не имела, что значит быть настоящей султаншей, и, если бы не вся серьёзность происходящего, я могла бы посмеяться над её нелепыми попытками. — С этого дня гаремом буду управлять я! — напыщенно провозгласила Айше, важно расправив плечи. — Отныне вы должны называть меня Айше Султан, понятно? Стоящие внизу девушки дружно расхохотались, и этого я уже не смогла вынести. Не дожидаясь Хатидже, я без предупреждения сорвалась с места и ринулась к девушкам, чувствуя, как мои лёгкие пылают от праведного гнева. Только тогда эти дурёхи заметили меня и с неподдельным изумлением сбились в кучу, торопливо приседая в поклонах. Айше поспешила спуститься и также замерла в позе покорности, причём от меня не укрылось, что она малодушно спряталась за спинами своих подруг, покрасневшая и оробевшая от смущения. В любой другой ситуации отразившийся в их перепуганных глазах благоговейный страх здорово польстил бы моему самолюбию, но сейчас я могла только злиться на них за проявленное неуважение к нашей скорби и втайне упиваться их явным недоумением. Тяжело дыша от переполняющей меня ярости, я окинула пристыженно притихших передо мной рабынь суровым взглядом и с полноправным превосходством приподняла голову, после чего они как по сигналу потупили смешанные взоры, съёжившись и не решаясь посмотреть на меня. — Да как вы смеете веселиться и развлекаться, когда наша госпожа носит траур?! — не считая нужным сдерживаться, вскричала я, так что эхо моего пронзительного голоса даже меня заставило покрыться мурашками. О Аллах, неужели во мне накопилось столько ненависти? — Вы наложницы падишаха или дворовые кошки? Пока вы находитесь здесь под покровительством Валиде Султан, вы должны вести себя достойно и проявлять должное уважение! Иначе каждого, кто нарушает дисциплину, ждёт суровое наказание! Никто не посмел мне возразить. Хотя по лицам побледневших девушек и так было понятно, что они даже при большом желании не смогли бы издать ни звука. В спину мне с молчаливым удивлением воззрился обескураженный взгляд Хатидже, но я не стала оборачиваться. Объяснения подождут, а пока я намеревалась как следует проучить этих невежд, возомнивший себя великими султаншами. — Чтобы больше я такого позора не видела, ясно? — немного сбавив повелительный тон, бросила я, угрожающе нахмурившись. — Немедленно приведите себя в порядок и займитесь работой, иначе всех вас прикажу запереть в темнице без еды и воды. Не горя желанием спорить и пререкаться, девушки лихорадочно закивали и затем резво бросились врассыпную, возвращаясь к дневным обязанностям. Про себя я пообещала оставить негодниц без ужина и, понаблюдав за ними какое-то время, с самым невозмутимым видом вернулась к Хатидже, которая продолжала изучать меня откровенно шокированным взглядом. Поравнявшись с ней, я выдавила вымученную улыбку и только тогда обнаружила, что эти крики отняли у меня последние силы и безвозвратно испортили мне настроение. В глазах подруги тихое восхищение смешалось с подлинным уважением, отчего я невольно смутилась, ибо сама привыкла смотреть на сестру султана с таким выражением и всегда предоставляла ей право первой вмешиваться в дела гарема. Приятно тронутая тем, что она ничуть не злиться на меня за эту выходку, я мгновенно расслабилась и улыбнулась чуть более непринуждённо. — Простите, что сорвалась, — раскаялась я. — Я просто не могу спокойно смотреть на то, как другие веселятся, пока Вы с матушкой носите траур. — Всё в порядке, Хюррем, — успокоила меня Хатидже, мягко погладив моё плечо. — Ты поступила правильно. Признаться, я сама немного испугалась. Непривычно видеть тебя такой строгой. — В кои-то веки мой вспыльчивый характер принёс пользу, — отшутилась я, неловко усмехнувшись. Неожиданная похвала подруги согрела мне сердце. — Надеюсь, этого больше не повторится. Скорее бы Валиде Султан поправилась и вернулась к нам. — Иншалла, — сокрушённо вздохнула госпожа и внезапно проникновенно заглянула мне в глаза, и я с долей непонимания прочитала в её взоре какое-то новое выражение, вынудившее меня внутренне оцепенеть. — Ты повела себя как настоящая госпожа, Хюррем. Валиде могла бы тобой гордиться. Не сказав больше ни слова, Хатидже снова двинулась в сторону моих апартаментов, а я только спустя секунду последовала за ней, поборов неугодную растерянность. Всю дорогу до покоев из головы у меня не шли её последние слова, сказанные проницательным голосом, и стоящий на первом месте статус Валиде против воли заменялся на другое имя, самое красивое и безупречное из всех. Своим положением я обязана прежде всего тебе, Ибрагим. Ты смог бы мной гордится?
