Любовь между мечами

Твоим изображеньем зоркий глаз

Дает и сердцу любоваться вволю.

А сердце глазу в свой урочный час

Мечты любовной уступает долю.

У. Шекспир. Сонет №47

      С высоты мраморной террасы открывался потрясающий своим великолепием вид на окутанный тьмой Стамбул, который в эту волшебную ночь торжественно сиял ослепительными огнями и разбавлял сухую тишину праздничной музыкой и радостными криками веселящихся горожан. Сегодня повод для радости был как нельзя самый подходящий: этим днём на улицах древнего города под звуки давула во всеуслышание глашатай провозгласил добрую весть — султан Сулейман Хан и его воины живы и вот-вот вернутся домой с победой. Тут же скованные невыразимой скорбью и страхом перед будущим жители сбросили чёрное покрывало траура, в столице снова зазвучали музыка и разговоры, недовольные и бунтующие успокоились, а завистливые интриганы, уже спланировавшие государственный переворот, прикусили языки и снова забились в свои норы. Горестные и мрачные дни, прожитые в тяготах неизвестности и назревающих волнений, остались позади. Народ снова мог на все лады прославлять грозное имя своего повелителя, не уставая молить Аллаха о его скорейшем возвращении, и в этом едином ликовании как никогда отчётливо проявлялась трогательная сплочённость простых людей, которым не нужно было большего счастья, чем знать, что их великий правитель не оставит своих подданных на произвол судьбы. В честь этого значимого события горожане устроили целое празднество — даже с балкона Топкапы были слышны смех и неутихающие гулянья, коим было суждено продлиться вплоть до рассвета, в рассечённое перистыми облаками небо запускали салюты и пушечные залпы, бьющие по глазам разноцветными всполохами, и от всей этой суеты становилось так легко и безмятежно на душе, будто и не было этих бессонных ночей и бесконечных слёз. Глядя на развернувшееся на наших глазах торжество, мне хотелось плакать разве что от счастья и невероятного облегчения, щедро замешанного на благодарности небесам.       Разумеется, дворец тоже ожил и мгновенно заразился всеобщим весельем. Валиде Султан и другие госпожи, включая меня, облачились в свои самые роскошные платья и украшения, и глава гарема тут же приказала устроить пиршество в честь своего сына с напитками, вкусными блюдами и отменными десертами. В эту ночь Топкапы снова не спал — на этот раз от сотрясающего его празднования с танцами и музыкой, с криками и слезами радости, с тёплыми словами и уютной атмосферой, вмиг объединившей всех нас в одно целое. Каждый обитатель дворца казался мне родным, даже к Махидевран я не могла испытывать прежней ненависти в такой день. Моё предчувствие и моя вера меня не обманули: Сулейман и Ибрагим действительно были живы и в эту самую секунду уверенно прокладывали себе путь к новой победе. И пока из уст любого встречного я слышала лишь звучное имя султана, моя память украдкой нашёптывала мне другое, самое дорогое и цепляющее, самое лучшее.       Ибрагим. Ты жив. Я знала, что ты не посмеешь уйти и бросить меня, когда я так в тебе нуждаюсь. Пусть никто не вспоминает о тебе в этот радостный час, знай, что где-то далеко на твоей любимой террасе стоит та, что готова выкрикивать твоё имя в небо до потери голоса. Я жду тебя, Ибрагим. И я непременно дождусь.       С невиданной наслаждением я впустила в лёгкие прозрачный воздух, тонко приправленный запахами пороха и жареной еды, и на губах моих сама собой нарисовалась почти безумная улыбка подлинного счастья. В эти долгожданные секунды покоя и ощущения родственной близости для меня не было ничего лучше, чем наблюдать с высоты за развлечением жителей, любоваться оглушительнымм салютами и чувствовать под боком незаменимое присутствие Хатидже, которая с превеликим удовольствием решила составить мне компанию. Стоя на одинокой террасе плечом к плечу, мы с тихим восхищением рассматривали замысловатые узоры, расчерченные в небе фейерверками, и всё это время хранили непринуждённое, исцеляющее молчание, в котором крылось больше бесценной заботы и дружеского единства, чем в тысячи ненужных слов. С недавних пор нам больше не нужно было говорить, чтобы понимать друг друга. Мне достаточно было заглянуть в наполненные искренним восторгом и безграничной гордостью глаза подруги, ощутить рядом уютное тепло её тела, чтобы узнать о том, какие чувства её одолевают. Её сердце, как и моё, оживлённо трепещет от нетерпения, предвкушая грядущую встречу с любимым, под веками собираются слёзы облегчения и радости, из груди рвётся необузданный жар нежности, а лицо сияет бессмертной надеждой и верой в светлое будущее. Нам обоим не было дела до царящего вокруг нас хаоса, ибо в эту ночь мы обрели нечто большее, чем повод для веселья. Мы возродили нашу любовь и снова отыскали смысл жизни.       — Как красиво, — с придыханием прошептала Хатидже, и я невольно улыбнулась, когда мой слух приласкал её мягкий переливчатый голос, так изысканно и естественно вплетённый в девственную тишину вокруг нас.       — Очень красиво, — восхищённо выдохнула я, не переставая смотреть в небо, хотя глаза уже болели от пульсации грохочущих вспышек. — Я же говорила Вам, госпожа. Этот день обязательно придёт. Теперь ничто не помешает вам с Ибрагимом быть вместе. Ни смерть, ни далёкие расстояния не в силах разрушить вашу любовь.       — Всё благодаря тебе, Хюррем, — внезапно обратилась ко мне подруга, и я в замешательстве обернулась, встретив её преисполненный глубокой признательности взгляд, от которого у меня в горле встал ком. — Все эти долгие дни ты всегда была рядом, поддерживала и утешала меня. Твои слова вселяли мне надежду. Если бы не ты, я бы, наверно, наложила на себя руки.       — Ну что Вы, госпожа, — смутившись, пролепетала я и в лёгком смятении отвела глаза. На самом деле мне было приятно слышать такое от султанши и вновь захотелось плакать, на сей раз от умиления и чувственности этого момента. — Мы же подруги. Я всегда буду рядом, что бы ни случилось. Вы всегда можете рассчитывать на мою помощь.       В ответ на это Хатидже проникновенно улыбнулась, растроганно моргнув, и мы снова обратили взоры на салюты. Узкая ладонь госпожи ненавязчиво легла на моё обнажённое предплечье, согрела неповторимым теплом, и от разлившейся в груди щемящей истомы моё тело расслабилась, почувствовав себя в безопасности. Не зная, как выразить ей переполняющую меня благодарность, я только смогла крепко сжать её тонкие пальцы в своих, не желая разрывать этот доверительный контакт.       — Ты такая задумчивая в последнее время, — вдруг поделилась своими наблюдениями Хатидже. От удивления я снова воззрилась на неё, непонимающе нахмурившись. — У тебя что-то случилось? Не хочешь поделиться?       — Я просто очень счастлива за вас и Ибрагима, — вперёд собственных мыслей соврала я и прикусила язык. Зачем я опять начала говорить о нём? — Дай Аллах всем такую великую любовь.       — Порой мне кажется, что ты читаешь мои мысли, — слишком серьёзно для такого заявления проронила подруга, но по моему позвоночнику вскарабкался предательский озноб. Слишком много неочевидной истины таилось в этих брошенных на ветер словах. — Ты понимаешь меня с полуслова, как никто в этих стенах, всегда говоришь то, что мне нужно услышать. Ты удивительна, Хюррем. Как тебе это удаётся?       Просто я тоже думаю о нём, Хатидже. Я тоже без ума от его неотразимых глаз.       — Просто я знаю, каково это, терять тех, кто тебе дорог, — туманно отозвалась я, недвусмысленно намекая на то, что чуть больше года назад потеряла всю свою семью. И скоро потеряю ещё одного дорогого мне лицемера. — Я хочу, чтобы Вы были счастливы. Для меня это самое главное.       Хатидже ласково засмеялась, обнажив ровные белоснежные зубы, и придвинулись ко мне вплотную, так что мы без всякого стеснения соприкоснулись плечами. Я давно уже привыкла к подобной интимности между нами, поэтому не отстранилась и мягко обвила свободной рукой худые плечи султанши, сближая с ней головы. Так мы и стояли, тесно прижавшись друг к другу, под сияющим всеми возможными красками небом, на котором уже начинали пробиваться сквозь тучи первые звёзды. Когда я смотрела на эти далёкие неподвижные точки, складывающиеся в какой-то примитивный рисунок, то любила представлять, что с противоположного края горизонта ты точно так же смотришь на них, воображая меня на нашей террасе.

♤♤♤

      После удушливого смрада порохового дыма, острозаточенной стали и вражеской крови освежающая мешанина летних цветов вперемешку с тёплыми ароматами родных краёв казалась непривычной и до умопомрачения божественной. Каждый новый вздох, сделанный с упоением, протяжно и ненасытно, понемногу изгонял из мужской груди неприятный осадок минувших странствий и сражений, исцеляя измотанное морально и физически существо, и незаметно отступала закоренелая усталость, утихало ноющее недомогание в натруженном теле, и ослепительные краски дворцового парка радовали глаз своим неизменным великолепием, так и заманивая в свои дебри долгожданного гостя. Зоркое зрение, разучившееся за все эти месяцы воспринимать что-то, кроме унылой серости крепостных стен и огненного марева палящих орудий, с дотошным вниманием копошилось в прохладной чаще живой изгороди, чтобы вдоволь насмотреться на пёструю зелень. Чуткий слух, повреждённый грохотом пушек и предсмертными воплями раненых солдат, с наслаждением улавливал высокочастотное птичье пение и шорох звериных лап где-то в роще, а его обладатель как никогда радовался своему безмятежному одиночеству. Сколько бы раз он ни пересекал знакомые тропы и аллеи, этот райский уголок, сокровищница для его мыслей и чувств, всегда оставался для него особенным и сокровенным, наполненным некой возвышенной идиллией, так что каждое мгновение, проведённое среди нерушимого умиротворения и давно забытого ощущения безопасности, было для него на вес золота. Чего ещё может желать изнурённый кровопролитными битвами и бесконечными войнами солдат, который наконец-то вернулся домой, снова обманув саму смерть? Как всегда, после таких потрясений, жизнь приобретала для него совершенно новый смысл, и даже способность дышать чистым лесным воздухом представлялась бесценным даром свыше. Но не только в объятия природной неги и домашнего уюта рвалась свободолюбивая душа воина — он знал, что где-то здесь, среди этой естественной прелести, блуждает прекрасная гурия, которая с нетерпением ждёт его, ищет своего избранника по оставленным им тайным знакам, незримо следует за ним на звук его шагов. Но он не спешит останавливаться, сначала играет с ней, дразнит изнывающее во власти тоски сердце, чтобы эмоции от желанной встречи стали ещё острее, ещё насыщеннее, и продолжает нарочно убегать, хотя самого уже изнутри коробит зверским нетерпением, у самого уже нет сил сопротивляться и хочется положить конец затянувшейся интриге. Как долго он изнемогал от неутолимой жажды в далёких краях, лишённый возможности слышать её звонкий заливистый смех! Сколько долгих холодных ночей он провёл в несбыточных мечтах, тщетно пытаясь согреться без усыпляющего женского тепла! Но совсем скоро этим мукам придёт конец. Она уже рядом, совсем близко, невидимая, недосягаемая, зовущая.       Подхваченный головокружительным водоворотом цветочных благовоний Ибрагим выбрался из-под покрова древесной рощи на открытое пространство, подставляя ровную линию плеч ублажающим ласкам полуденного солнца, и замер напротив густых инжировых зарослей, красующихся фиолетовыми пятнами поспевших плодов. Кажется, с того дня, когда он был в этой части парка в последний раз, издающее сладковатый аромат растение ещё больше раскинуло свои лозы, заполняя собой почти всё свободное пространство, и эта своеобразная стена служила надёжным укрытием в пору жестокого зноя, предоставляя, к тому же, возможность полакомиться сочными плодами. Однако ведомый ревностным стремлением Хранитель покоев пришёл сюда совсем не за этим, и как бы сильно он ни старался убедить себя, что грядущая встреча должна быть похожа на счастливую случайность, в душе он понимал, что жаждет увидеть здесь лишь одного человека, мысли о котором не покидали его даже в бою. Увидеть бы хоть на мгновение приправленное тонкой усмешкой лицо с женственными чертами и величием малахитовых глаз, узреть благородные изгибы господской осанки и гибкой шеи, попасть под прицел неукротимого взгляда — и уже не страшно умереть. Почему летящее навстречу чужой скорби сердце привело его именно сюда, Ибрагим и сам не мог объяснить, но вопреки затаённому волнению предчувствовал, что выбрал правильное место. Несмотря на внешнее спокойствие, какое и должно сопровождать дисциплинированного воина на службе, его одолевало почти боязливое смятение, которое ему ещё не приходилось испытывать даже в присутствии Сулеймана, и, пока он пытался распробовать все щекотливые оттенки этой новой стадии предвкушения, обстановка вокруг него неуловимо менялась. Чуть громче зашумел необузданный ветер, тяжёлые головки бутонов чуть ниже склонились к земле, солнце окончательно высвободилось из плена облаков и пролило сверкающие золотом лучи прямо под ноги гордо вышагивающей по тропе гостьи — дворцовый сад приветствовал свою госпожу, сопровождая её появление бурным пробуждением жизни.       Вот она, величественная, статная и обворожительная, направилась прямо к нему невесомой походкой, которой Ибрагим не мог не залюбоваться. Ступала она бесшумно и грациозно, словно дикая лань, и в разрез с этой завораживающей лёгкостью и степенностью в каждом движении её глаза отливали кошачьей хитринкой, приютив, однако, в своих глубинах робкую радость, так тщательно скрываемую под маской напускного равнодушия. Непрошенное умиление прорвалось наружу безобидным смешком, и Хранитель покоев, немало позабавленный её безуспешными попытками казаться невозмутимой, больше не мог сдерживать мягкую улыбку, без всяких слов считывая её трогательное волнение и угадывая по выражению немигающего взгляда её неподдельное счастье. Теперь он точно знал, что не ошибся: она тоже ждала его, ждала так же сильно, сама того не осознавая, и от понимания этой сокровенной истины ему захотелось наплевать на правила приличия и просто сойтись с ней в тесных объятиях, пьянея от неповторимого аромата её безупречного тела. Из последних сил подавляя этот сумасшедший порыв, воин оцепенел в приступе немого восхищения, не преследуя цели хоть как-то замуровать свои истинные чувства, и только тогда, когда она предстала перед ним в доступной близости, шагнул ей навстречу, ликующе затрепетав от того, что она не отступила. Секунду они молча смотрели друг другу в глаза, увлечённо читая мысли и личные переживания другого, обменивались струями одинаково взбудораженного дыхания, усмиряя внутри терпкую смесь нежности и влечения, но не смели поддаться греховному наваждению, овеянные томительным исступлением и преступной страстью, даже сейчас не разрешая себе больше дозволенного. Время рассыпалось в прах в перекрестьи их проникновенно недостижимых взглядов, бесповоротное течение вечности подёрнулось рябью, обволакивая двух воздыхателей куполом девственной тишины, и все эти бесценные мгновения искомого воссоединения они тонули в самозабвенном молчании, не находя достаточно значимых слов, чтобы выразить переполняющее их отрадное облегчение. Но им и не нужны были слова — всё самое важное дрожало на поверхности.       — Госпожа, — раздался в неприкосновенном безмолвии тихий голос Ибрагима, которому он так и не смог придать привычной властной громкости. — Рад видеть Вас в добром здравии. Иншалла, Вы здоровы?       — Эти месяцы были тяжёлыми для всех нас, — уклончиво отозвалась Хюррем, но Хранитель покоев сразу догадался о чём идёт речь. Ещё в походе ему стало известно, что в столице распространились ложные слухи о смерти султана, и уже тогда он готов был всё бросить и вернуться в столицу, чтобы только убедить султаншу в абсурдности этих слухов. Внезапно, приглядевшись, он заметил на с виду румяном лице госпожи до сих пор не сошедшие следы бессонных ночей и невыносимых терзаний, хотя с момента этого известия прошло несколько месяцев. Неужели она так страдала вдали от него? — Но теперь всё позади. Когда дворец находится под твоим чутким надзором, мы все можем спать спокойно.       — Как Валиде Султан? — поинтересовался Ибрагим, так и не сумев понять, была ли последняя фраза сарказмом или неочевидным комплиментом. — Хатидже, Махидевран? У них всё хорошо?       — Валиде очень сильно переживала, но сейчас ей уже лучше, — слегка улыбнувшись, кивнула госпожа, но в ту же секунду её ясный взор заволокло мрачными тучами неопознанного недовольства, мгновенно сделав его острым и пытливым, взирающим с каким-то тайным вызовом. — Больше всего страдала твоя будущая супруга. Если бы не я, она бы давно свела счёты с жизнью.       Саднящий ком без предупреждения перекрыл впавшему в ступор Ибрагиму доступ к кислороду, не давая ему вздохнуть, и от хлестнувшего по лицу замешательства он чуть отклонился, тщетно подавляя предательскую растерянность. Ощущение было такое, будто его с размаху ударили в поддых, но куда неприятнее было осознавать всю горькую справедливость последовавших за этим молчаливых упрёков, взамен которым он бы предпочёл тысячу выкрикиваемых в ярости оскорблений. Из глаз ставшей вдруг холодной и отчуждённой султанши сыпались искры весьма красноречивого осуждения, бесцеремонно атаковывая соврешенно безоружного перед этой расправой воина вместе с невыносимым разочарованием, так что впервые в присутствии женщины его посетило малодушное желание сбежать, чтобы только не признавать всю тяжесть своей чудовищной измены. Унижительный стыд клыками бесполезного сожаления кромсал его сердце, подтачивая сломленное существо едким отвращением к самому себе, и некуда было деться от этого заслуженного наказания, настигшего Ибрагима сразу с двух сторон. Наивно было бы полагать, что за всё это время Хатидже или Сулейман не расскажут Хюррем о скорой свадьбе, но почему-то Хранитель покоев до последнего убеждал себя, что у него ещё есть возможность подготовиться к этому разговору. На самом же деле он просто не знал, что говорить и как объяснить мотивы своего поступка. Как оправдать проявленную им трусость, чем искупить эту позорную слабость перед той, ради которой он поклялся быть сильным? Поверит ли она, что таким образом он пытался её защитить? Захочет ли она вообще его слушать? По тому, с какой враждебностью теперь сверлила его взглядом явно уязвлённая Хюррем, он понял, что любые его отговорки сделают только хуже.       «Знай, ты причинил мне боль, — говорил её ревнивый взгляд. — Может, для тебя это ничего не значит, но я не готова делить тебя с кем-то другим».       — Госпожа… — начал было Ибрагим, чтобы хоть чем-то разбавить повисшую между ними напряжённую паузу, но Хюррем прервала его прежде, чем разум подсунул более-менее солидную речь.       — Не утруждай себя, — резко и бесстрастно бросила она и отвернулась, напоследок полоснув ошеломлённое лицо воина испепеляющим взором. — Мог бы хотя бы найти в себе смелость самому рассказать мне об этом.       — Госпожа!       Она собиралась уйти, но движимый искренним раскаянием Хранитель покоев наугад схватил её за запястье, настойчиво притянув её к себе. Приглушённый вздох удивления, сорвавшийся с чужих губ, нашёл пристанище на его заросшей щетиной щеке, но вновь ставшая его заложницей султанша даже не попыталась вырваться, словно вопиющая вольность простого слуги её нисколько не задела. Снова их взоры — один твёрдый и отчаянный, а другой обескураженный и потерянный — оказались напротив, как и пылающие искушением губы, и снова все нужные слова рассеялись между ними доверительным затишьем, в котором имели право говорить только лихорадочно блестящие глаза, слившееся в унисон дыхание и взбудораженное сердцебиение. Умелые пальцы воителя с щемящей осторожностью сжимали хрупкие кости, чувствуя под подушечками бешеные скачки её пульса, а затем погладили бережно и извиняюще, скользнули выше, под прозрачный рукав летнего платья, замерли где-то над локтем, продолжая ласкать чувствительную кожу. Хюррем, словно заворожённая, неотрывно смотрела на него, с неожиданной жадностью пожирая взором его черты, и тут, будто подчиняясь какому-то внутреннему сигналу, они подались друг к другу, сокращая и без того ничтожную дистанцию. Предписанного взбунтовавшейся фантазией Ибрагима поцелуя так и не случилось, но ему было достаточно и глубокого томного вздоха, разделённого с ней на двоих.