Любовь между мечами

Затем-то мы и существуем врозь,

Чтоб оценил я прелесть красоты

И чтоб тебе услышать довелось

Хвалу, которой стоишь только ты.

У. Шекспир. Сонет №39

      Истошные душераздирающие вопли выдернули меня из поверхностного сна, заставив рывком открыть глаза и судорожно вздрогнуть. Всё ещё находясь под впечатлением ночного наваждения, я сонно поморгала и медленно села в кровати, с некоторой неохотой вылезая из-под тёплого одеяла. Пробудившаяся память услужливо подбросила мне воспоминания о том, что вчера я вернулась в покои не в самом лучшем расположении духа, так что даже отослала всех служанок, приказав им вернуться на свои посты лишь с рассветом, и уже ранним вечером уснула, чувствуя себя крайне измотанной и выпотрошенной после недавних событий. На утро моё состояние ничуть не улучшилось — голова по-прежнему разрывалась от адской боли, веки сами собой закрывались, налитые свинцовой тяжестью, и во всём теле ощущалась какая-то неуклюжая слабость, так что я с трудом смогла продвинуться на край постели и свесить ноги, касаясь босыми ступнями пола. Сонливый дурман понемногу отступал, возвращая ясность мыслей, и тогда я с непонятным холодом в груди вспомнила, что стало причиной моего резкого пробуждения. В гареме кто-то кричал — пронзительно, истерично и панически, будто его резали живьём. Прогнав неизвестно откуда взявшееся тошнотворное предчувствие, я мгновенно подорвалась с места, едва не рухнув на ковёр от внезапного головокружения, и почти вслепую нащупала дверные ручки, распахивая створы, за которыми стояли мои верные служанки.       — Что за шум? — спросила я, пытаясь не обращать внимания на расползающийся по спине ледяной ужас.       — Не знаю, госпожа, — отозвалась рабыня, покачав головой.       — Сейчас же всё выясни, — велела я, и девушка, поклонившись, направилась в сторону гарема.       Ненавязчивая тревога вгрызалась в меня беспрестанным ожиданием какой-то смертельной угрозы, всю пугающую природу которой я так и не могла с точностью определить, хотя смутные и не менее устрашающие подозрения копошились в моём сознании подобно голодным червям, съедая оставшееся при мне хладнокровие. Необходимость мучиться тягостными раздумьями и чудовищными предположениями сводила меня с ума, от томительной неизвестности мои нервы встопорщились и взвинченно вибрировали, требуя размягшие после сна мышцы двигаться, чтобы хоть как-то разогнать напряжение. Дабы хлещущий в крови адреналин не отравил меня безотчётным помешательством, я принялась лихорадочно мерить пространство покоев суетливыми шагами, теребя распущенные волосы и покусывая ногти в попытке успокоить расшалившуюся фантазию. Однако, как это часто бывает, под влиянием первобытного страха мозг напрочь лишался способности соображать, поэтому с каждой секундой нарастающей тревоги мне становилось только страшнее и под кожей зудело желание выйти за порог и самой отправиться на разведку. Несмотря на столь шаткое состояние, близкое к опасному помутнению рассудка, я старалась вести себя тихо и сдержанно, чтобы не разбудить сладко спящего в соседней комнате Мехмеда.       Мне запомнилось, что минуло несколько лет, прежде чем обстановка вокруг хоть немного продвинулась. За это время я успела привести себя в порядок, умыться, выбрать в меру повседневный наряд и убрать волосы в простую причёску, чтобы по возможности скрыть оставшиеся на моём лице следы недавнего пробуждения. Только я закончила с приготовлениями и заняла своё привычное место на тахте возле окна, как дверь снова открылась, и за ней показалсь бледная как призрак Нигяр калфа с расширенными от испуга глазами и с выражением отчаяния на лице. При виде неё я сразу подскочила, вытянувшись в струнку, и мне едва хватило терпения, чтобы дождаться, когда она подбежит ко мне и присядет в поклоне.       — Нигяр калфа, что случилось? — подавляя предательскую дрожь в голосе, обратилась я к служанке, с трудом удерживая себя на месте. Взъерошенный внешний вид всегда прилежной наставницы внушил мне гораздо больше опасений, чем поднявшийся в гареме шум. — Что за крики с самого утра?       — Случилось страшное, госпожа, — восстанавливая загнанное дыхание, выпалила Нигяр, уставившись на меня круглыми глазами, в которых плескался откровенный испуг. — Вам лучше пока не выходить из своих покоев.       — Ради Аллаха, скажи, что стряслось! — взорвалась я, чувствуя, как от нагнетающего ожидания моё тело сводит судорожным спазмом.       — Мария… — сдавленным голосом прохрипела служанка, и у меня потемнело в глазах. Ещё до того, как она произнесла роковую фразу, мои мысли посетили самые ужасные догадки, но даже среди них не нашлось места для той невыносимой истины, которая насадила моё сердце на лезвие кинжала. — Этой ночью её убили. Одна из девушек нашла её труп в коридорах гарема.       — Что? — ошарашенно пролепетала я, приходя одновременно в ужас и замешательство от этого шокирующего известия. В груди поселилась странная пустота, заполненная смесью ложного умиротворения и затаённой паники. Меня одолевало и непозволительное облегчение, и смутное предчувствие какой-то беды, последующей за этим происшествием, и весьма правдивое убеждение в собственной причастности к этому преступлению. Наверно, оттого, что я была полностью солидарна с поступком убийцы. Если бы у меня были основания считать, будто я хожу во сне, я могла бы заподозрить в этом кровавом деянии саму себя. — О Аллаха. Кто мог осмелиться на такую жестокость?       — Мы не знаем, — сокрушённо покачала головой Нигяр и стала выглядеть совсем несчастной. Вероятно, понимала, что ей тоже достанется за то, что она не уследила за одной из рабынь. — Убийца не оставил следов. Однако опасность всё ещё есть, госпожа. Прошу Вас, оставайтесь здесь, пока преступник не будет найден.       Но я уже не слушала. Неотвратимое прозрение тяжёлым камнем придавило меня к полу, не давая вздохнуть. Жуткая мысль прокралась ко мне в голову совершенно внезапно, но именно она помогла мне с точностью определить намерения убийцы. Нападение на Марию было совершенно сегодняшней ночью, накануне которой мы с ней серьёзно поругались на глазах у всего гарема. Я даже грозилась убить её, и мои смертельные проклятия слышали все, кто стали свидетелями нашей ссоры. Значит, убийца намеренно выбирал момент, чтобы нанести удар, и попал точно в цель — он сделал более чем достаточно, чтобы в убийстве фаворитки султана обвинили меня. Кто бы ни был этот бессердечный головорез, он явно был мастером интриги и прекрасно знал своё дело. Совершить хладнокровное убийство чужими руками, не оставив следов, и при этом подстроить всё так, чтобы подозрения пали на меня. Только опытному и расчётливому стратегу мог прийти в голову столь изощрённый и до мелочей продуманный план, в котором даже я не находила, к чему придраться. Если бы я не чувствовала в этом умело скрытую попытку меня подставить, я бы искренне восхитилась хитростью и дерзновенным нравом этого храбреца. Разумеется, во дворце обитал лишь один такой бывалый тактик, достаточно жестокий и беспринципный, чтобы провернуть подобное.       Браво, Ибрагим. Какой же твой следующий шаг? Хочешь поскорее избавиться от меня, чтобы я не мешала твоей свадьбе с Хатидже Султан?       Кажется, мысли об Ибрагиме напрочь заглушили во мне недавний страх, ибо я в ту же секунду наплевала на предостережение Нигяр калфы и сорвалась с места, быстрым шагом покидая покои. За спиной я услышала смешанный голос наставницы, но не обернулась, движимая желанием своими глазами увидеть, что убийца сделал с Марией. Верные служанки бесшумно пристроились за мной, не задавая вопросов, и в сопровождении столь сомнительной охраны я спустилась в гарем. Ещё издалека я расслышала истерический плач и причитания потрясённых рабынь, отражавшиеся от стен коридора загробным эхом, и с трудом обуздала очередную волну паники, вспомнив о необходимости держать лицо и вести себя самым естественным образом. Лелея в душе слабую надежду на то, что убийцу уже поймали и приговорили к справедливому наказанию, я завернула за угол, ориентируясь на звуки рыданий и чужих визгливых голосов, и моим глазам предстала ужасающая картина. Столпившихся в проходе девушек со всей надлежащей строгостью старались разогнать Сюмбюль и Дайе хатун, и благодаря их стараниям я смогла разглядеть сквозь их тесные ряды накрытое простынёй бездыханное тело, по сложению и росту действительно похожее на тело Марии. В области горла белая ткань пропиталась ещё свежей кровью, и от этого тошнотворного зрелища меня едва не вывернуло наизнанку. Отвращение вместе с жалостью проявились на моём лице мимолётной гримасой ужаса, но на большее я была не способна. Воздух вокруг меня словно стал плотнее и гуще, пропитанный неизбывным духом смерти и атмосферой назревающей враждебности, и только потом я поняла, отчего испытала это удушающее чувство западни. Пока я во все глаза таращилась на труп бывшей подруги, который стражники уже собирались уносить, все взоры сгрудившихся на месте преступления рабынь впились в меня, прожигая кожу нескрываемым осуждением, покалывая откровенным страхом и царапая яростным презрением. Растерявшись на долю мгновения от такого напора, я молча уставилась на них в ответ, остерегаясь что-либо говорить, хотя меня так и подмывало начать оправдываться за то, чего я даже не совершала. Словно целый прайд из голодных и напуганных львиц окружил гиену, своровавшую у них добычу. Под этими красноречивыми и недвусмысленными взглядами, смотрящими одновременно затравленно и разочарованно, я оцепенела, не зная, как сгладить накалившуюся обстановку, но на помощь мне пришли Дайе и Сюмбюль, снова принявшись загонять девушек в общую спальню. Чтобы не провоцировать открытые обвинения, я сочла за благо исчезнуть с поля зрения наложниц, хотя от оправданных подозрений меня это, конечно, не спасёт. Тем более, если это дело рук Ибрагима. Наверняка он уже давно сообщил об этом инциденте повелителю, подкрепив свои предположения несуществующими уликами, а значит, я могла идти и собирать вещи или сразу готовиться к казни.       Этого ты добивался, змей-Ибрагим? Что ж, ты сделал достаточно, чтобы при нашей следующей встрече я в самом деле попыталась заколоть тебя кинжалом.

♤♤♤

      Пугающее известие о смерти Марии с первыми лучами солнца облетело весь дворец, вселив в сердца каждого обитателя панику и животный страх. Разумеется, при таком шуме и поднятой из-за этого суеты эта шокирующая новость за считанные мгновения достигла ушей самого султана, не без помощи Ибрагима. Продумав наперёд каждый свой шаг, расчётливый воин без труда предугадал первую реакцию на столь вопиющее событие. Ужас, тревога и постоянное ожидание смерти окутали Топкапы отравленным маревом похороненного в его стенах обмана, все были взволнованы и напряжены до предела, ибо убийцу так и не удалось обнаружить. Даже находясь в другой части дворца, Ибрагим легко мог предположить, что сейчас происходит в гареме. Наверняка Хюррем тоже уже обо всём сообщили, и она сразу же покинула безопасные покои, чтобы своими глазами увидеть дело рук Айше хатун. А спустившись, наткнулась на обвиняющие взгляды рабынь, которые прекрасно помнили о состоявшейся накануне ссоре. Стоило признать, что Махидевран и Айше безупречно справились со своей частью плана, а теперь настал его черёд, Ибрагима, внести свою лепту в завязавшийся заговор. Как только он вышел в свет, чтобы по обыкновению наведаться к Сулейману, в коридоре его перехватил Сюмбюль-ага и рассказал о ночном убийстве. Весьма реалистично отыграв неподдельное потрясение и непоколебимый самоконтроль, паша приказал евнуху навести в гареме порядок и обеспечить охрану госпожей, а сам метнулся к султану, но на этот раз с намерением омрачить его безмятежное утро страшным известием о смерти одной из его фавориток.       Стоило знакомому густому голосу бросить в пространство один короткий приказ, как Ибрагим тотчас почти ворвался в апартаменты, чем застал только что проснувшегося султана в искреннее замешательство. О том, что молодой правитель совсем недавно встал с постели, свидетельствовал его не самый нарядный внешний вид, представляющий собой комплект свободной белой рубашки навыпуск с вольно расстёгнутыми в области груди пуговицами и широких тёмных штанов, достающих до пола и почти полностью скрывающих босые ступни повелителя, и хлопочущие вокруг него слуги, как раз увлечённые тем, чтобы помочь господину привести себя в порядок. Заметив не на шутку встревоженный взгляд и неподдельное напряжение Ибрагима, Сулейман сразу же отослал своих рабов, каким-то образом смекнув, что намеченный разговор не предназначался для лишних ушей, и тогда Великий визирь, нисколько не стесняясь своего раннего визита, прошёл в покои и прилежно поклонился.       — Повелитель, — достаточно спокойно для своего взвинченного состояния молвил Ибрагим и неторопливо выпрямился, поднимая на султана серьёзные глаза. — Простите, что побеспокоил Вас так рано, но мне нужно Вам кое-что сообщить.       — Что могло случится в такую рань? — озадаченно пожал плечами повелитель, но спустя секунду кивнул, тем самым давая понять, что готов его выслушать. — Говори.       — Этой ночью одна из девушек в гареме, Мария хатун, была найдена мёртвой в коридорах гарема, — на одном дыхании выдал паша, не сводя с ошеломлённого его словами падишаха немигающего взгляда. Наблюдая за тем, как на мгновенно помрачневшем лице Сулеймана сменяют друг друга растерянность, непонимание и гнев, он рискнул добавить немного интриги: — Убийца не оставил следов. Я уже приказал обеспечить госпожей и их наследников надлежащей охраной.       — Как такое могло произойти в стенах дворца, где на каждом углу стоит стража?! — со смесью изумления и праведной ярости вскричал султан, воззрившись на визиря тяжёлым взглядом, предвещающим тому справедливые обвинения. — Как ты мог допустить такое, Ибрагим? По моему гарему вовсю хозяйничает убийца, а ты ни сном ни духом! А если бы он пробрался в покои госпожи или в мои? Как бы ты тогда передо мной оправдывался?       — Я сразу же принял все необходимые меры, как только узнал об этом, — покорно склонив голову, примирительно проворковал Великий визирь. На самом деле у него давно уже всё было готово к этому диалогу, осталось только грамотно подвести его к нужному финалу. Но раскрывать перед государем тот факт, что он и пальцем о палец не ударил, паша, естественно, не собирался. — Я приказал начать расследование и допрос в гареме. Одна из девушек сама призналась, что видела убийцу своими глазами.       — Чего же ты ждёшь? — резко прикрикнул на него изведённый нетерпением Сулейман. — Сейчас же говори, кто осмелился пойти на такое преступление в стенах моего гарема!       Не смея противиться воле султана, Ибрагим снова кивнул, но на сей раз немного помедлил, как бы показывая, что сделанное им открытие совсем не пришлось ему по душе. Зная о бесконечной любви повелителя к своей госпоже, он был более чем уверен, что тот начнёт всеми правдами и неправдами её выгораживать и, возможно, даже не станет слушать обвинения в адрес возлюбленной, но и здесь остроумный паша всё предусмотрел. Если даже Сулейман будет сомневаться и захочет лично допросить ту девушку, она скажет ему то же самое: перед роковой ночью паша заранее подговорил её, чтобы предоставить доказательства. Хюррем оказалась в ловушке, и теперь даже сам султан при всём своём обожании и при всей привязанности к ней не сможет закрыть глаза на чудовищную истину. Заметив, что друг не торопится с ответом, падишах вонзил в него требовательный взгляд, от которого Ибрагиму неизменно становилось не по себе, и воин понял, что оттягивать решающий момент больше не имеет смысла.       — Если верить словам той девушки, — собравшись с силами, с расстановкой пояснил паша, взирая на султана с долей некой неуверенности и замешательства, но при этом голос его звучал твёрдо и без тени мнительности, — то убийство Хюррем Султан совершила.       — Ты в своём уме, Ибрагим?! — почти в бешенстве набросился на него Сулейман, так что паша на мгновение впал в ступор. — Хюррем — моя госпожа, мать моего шехзаде! Как ты смеешь обвинять её в таком злодеянии со слов какой-то рабыни?!       — Я и сам бы не хотел верить в это, повелитель, — притворившись обескураженным и несколько огорчённым, признался Ибрагим, вкрадчиво понизив тон. — Но накануне этого события Мария и Хюррем Султан серьёзно поругались. Все девушки в гареме слышали, как госпожа поклялась убить её. Вероятно, так она хотела отомстить Марии за то, что та тоже стала Вашей фавориткой.       Окончательно смятённый и рассерженный Сулейман задержал на паше исполосованный противоречиями взгляд и порывисто отвернулся, прошествовав к своему столу. Всё в его неприступном и пугающе грозном облике выдавало его тернистые раздумья и внутренние метания, и Ибрагим даже боялся себе представить, какая буря бушует в сердце разъярённого правителя. Он уже видел, что его слова достигли цели: повелитель выглядел озабоченным и крайне возбуждённым, однако ему потребуется время на то, чтобы взвесить все аргументы и принять окончательное решение. Решение, которого Ибрагим ждал от него больше, чем назначения на должность Великого визиря. Опасаясь вмешиваться и прерывать тяжёлые размышления государя, паша замер на месте и терпеливо обследовал его безупречно ровную спину невозмутимым взглядом, дожидаясь дальнейших указаний. Наконец султан вновь обернулся в нему, холодно посмотрев на него.       — Оставь меня, — угрюму потребовал он. — Мне нужно подумать.       Не проронив ни звука, Ибрагим молча откланялся и отступил к двери, одним чётким стуком приказав слуге его выпустить. Оказавшись в прохладном коридоре, паша вздохнул с облегчением, только сейчас заметив, что кожа под плотной тканью кафтана стала липкой от испарины. И тем не менее, он был жутко доволен собой. Он сделал всё, что мог и даже больше, и теперь всё зависело от Сулеймана. В глубине души воин осознавал, что ещё рано праздновать победу, ибо решение относительно судьбы Хюррем ещё не было принято, но сама мысль о том, что этот день близок, заставляла его трепетать в предвкушении заслуженной награды. Ни Сулейман, ни Махидевран, ни даже сама Хюррем и не догадывались, что в этом раунде Ибрагим играл сам за себя, не заботясь ни о чьих интересах, кроме своих собственных. Впервые за много лет преданной службы в качестве послушного раба он сделал выбор не в пользу долга и государства или членов династии, а в пользу собственного счастья, впервые прислушался к своим подлинным желаниям и сделал что-то по своей воле, а не по чьему-то приказу. Впервые предал интересы империи и её правителя, потому что захотел выкрасть у него любимую женщину. И именно в эти мгновения негласной свободы и ощущения единоличной власти над своей судьбой Ибрагим чувствовал себя по-настоящему живым и никому не принадлежащим.

♤♤♤

      Во власти выматывающей тревоги и бесплодных переживаний я с трудом дотянула до полудня. К тому времени я уже несколько часов как томилась взаперти в собственных покоях, словно приговорённая к казни пленница: прознавшая о кровавых событиях в гареме Валиде Султан сразу же приказала посадить меня под замок, пока повелитель не примет решение о моей участи. Стоит ли говорить, что я была вне себя от обиды и несправедливости, узнав о таком унизительном и совсем не заслуженном наказании! Но госпоже этого показалось мало: чтобы окончательно добить меня, она забрала у меня Мехмеда, так что в апартаментах я осталась в гордом одиночестве и вскоре действительно ощутила себя узницей. Сколько бы я ни кричала и ни умоляла Валиде Султан поверить в мою невиновность, мать султана была непреклонна. Даже Хатидже не выдержала таких нападок в мою сторону и предприняла попытку вступиться за меня, но в итоге сама чуть не попала под горячую руку своей влиятельной матушки. Как ни тяжело мне было признать долю истины в этих оскорбительных подозрениях, про себя я прекрасно понимала, что у обитателей гарема есть все основания представлять меня на месте убийцы. Безусловно, кто-то из моих врагов затеял всю эту суету, чтобы избавиться от меня и самим остаться при власти, но и я натворила немало дел, чтобы дать им повод действовать. Не поругайся я с Марией на глазах у других рабынь и не отошли прислугу в такой неподходящий момент, никто бы не посмел обвинять меня без доказательств. И всё же моё нынешнее положение меньше всего соответствовало почётному статусу султанши, поэтому мне было вдвойне досадно и неприятно терпеть такое постыдное отношение. Теперь вся моя надежда была на Сулеймана. Возможно, он ещё помнит, как нам было хорошо и весело вместе и не допустит гнусной расправы надо мной. Все эти домыслы, бесполезные метания и напрасные сетования на судьбу в конце концов вынудили меня успокоиться и не паниковать раньше времени. Решение о моей участи может принять только повелитель, так зачем мне бояться каких-то Валиде и Махидевран? Что бы ни случилось, я вынесу выпавшие на мою долю испытания достойно, как подобает госпоже, и никому из них не хватит духу сломить мой внутренний стержень.       Со временем снедающее беспокойство внутри меня немного поутихло, и я смогла как следует задуматься над тем, как мне вызволять себя из этой ситуации. Страх перед будущим по-прежнему руководил моими эмоциями, не давая неподкупному хладнокровию возобладать над затаённым смятением, но желание вернуть Мехмеда было куда сильнее волнений за собственную жизнь. Когда мне уже стала очевидна моя беспомощность в столь безвыходном положении, я не придумала ничего более полезного, чем затаиться, проявив ожидаемое послушание, и потому просидела весь день под окном, перебирая в голове различные варианты манипуляций и даже рассматривая в голове план побега. Один раз меня даже посетила сумасшедшая идея притвориться беременной, однако я тут же её отмела — слишком велик был риск, что обман раскроется не в мою пользу и тогда обстоятельства сложатся ещё более худшим образом. Так я и провела в неведении наедине со своей нервозностью несколько часов, совсем потеряв ощущение времени, но вокруг меня не происходило совершенно никаких изменений. После того, как Валиде Султан заперла меня в четырёх стенах, ко мне никто ни разу не зашёл, из-за чего создавалось обманчивое впечатление, будто я осталась во дворце совсем одна. Однако даже эта доводящая до безумия пытка не могла длиться вечно — когда солнце перевалило за полдень, обосновавшуюся рядом со мной тишину прорезал громкий щелчок открываемой двери: кто-то умелым движением разомкнул надёжно опечатанные створы, невозмутимо прокладывая себе дорогу внутрь. Я мгновенно подорвалась с места, возвращая лицу напускную сдержанность, и мысленно приготовилась к очередному нелёгкому разговору с Валиде, однако вошедший ко мне посетитель оказался тем, кого я всей душой хотела увидеть именно сейчас.       В покои степенно прошёл облачённый в тёмные одежды Сулейман, как всегда, величественный, властный и невыразимо пленительный в своей горделивой манере. Я настолько давно не видела его лица, что почти с жадностью приковала к нему приятно удивлённый взгляд, совершенно искренний и раскрывающий перед ним все мои тайные треволнения. Стоило ему переступить порог апартаментов и взвешенным шагом направиться ко мне, как моё сердце торжествующее ёкнуло, от облегчения и робкой радости забившись сильнее, и в суматохе собственных опьяняющих чувств я даже не сразу заметила, что нечто в родном и любимом облике султана непоправимо надломилось. Лишь тогда, когда первый порыв счастья от долгожданной встречи испарился, я обнаружила, что прежде светлые и безмятежные глаза Сулеймана, смотрящие на меня с любовью и обожанием, больше не воркуют со мной в нежно-вкрадчивом тоне — теперь они были обжигающе холодны и неприступны, затянуты тенью мрачной решимости, и такое зловещее выражение знакомых очей внушило мне настоящий страх. Затем мне постепенно открылись и другие пугающие детали его совсем чужого образа: на потемневшем лице залегли глубокие морщины от грозно нахмуренных бровей, в суровых чертах прочно укоренилось невыносимое равнодушие, от которого у меня заледенела кровь. Большего мне не нужно было видеть, чтобы понять, что Сулейман не собирается меня вызволять, а уж тем более снимать несуществующую вину. Слишком явными и кричащими были его намерения, легко читающиеся в стремлении держать дистанцию и отталкивающе пустом взгляде. И всё же я взяла себя в руки, усилием воли заставив тело повиноваться, и подбежала к замершему на расстоянии от меня султану, стараясь демонстрировать безумную радость и бессмертную надежду. На самом деле моё сердце уже было разбито, так жестоко отвергнутое дорогим мне мужчиной, но я до последнего хваталась за любую ничтожную возможность спастись, поэтому наплевала на свою гордость.       — Ты здесь, Сулейман, — прошелестела я бархатным голосом, но каждое слово царапало мне горло острым шипом отчаяния. — Ты пришёл меня спасти?       Чтобы размягчить окаменевшую душу султана, я решила проделать ещё один любимый трюк и бросилась ему на плечи, крепко стискивая его в объятиях и тесно вжимаясь в него своим телом. Всё моё существо незамедлительно воспротивилось этому надсадному порыву, но в состоянии полной безысходности я была готова выдавливать из себя нежность и страстную привязанность до пика унижения, чтобы только разжалобить Сулеймана и уговорить его поверить мне. Изображая из себя забитую жертву и несчастную рабыню, я продолжала неистово льнуть к его крепкому стану, вкладывая в эту близость всё оставшееся при мне вожделение, пока повелитель не сжал мои руки и не оттолкнул меня. Неприятно задетая и ещё больше обескураженная такой реакцией, я послушно отстранилась, а падишах спрятал руки за спиной и до неприличия медленно окинул меня снизу вверх каким-то снисходительно жалостливым взглядом, под которым мне захотелось провалиться под землю.       — Хюррем, ты мать моего шехзаде, — заговорил наконец Сулейман, и вначале его голос звучал спокойно и почти ласково, а уголки губ затронула любящая улыбка. — Ты была моим счастьем, моей радостью, светом очей. — Внезапно его прояснившийся было лик вновь заволокли мрачные тучи и в тоне забрезжили стальные нотки строгости: — Что случилось, Хюррем? Ты стала убийцей? Как же я могу делить с тобой ложе?       — Я не убийца! — почти в слезах воскликнула я, снова стараясь выглядеть как можно более беспомощной и напуганной. — Это всё происки моих врагов, которые хотят нас с тобой разлучить. Ты знаешь, я не способна на такое! Это грех. Поверь мне, Сулейман!       Однако повелитель лишь в мимолётном огорчении вскинул брови и направился к выходу, и тут я решила пойти на крайние меры. Проглотив очередное унижение, я упала на колени и с откровенной мольбой воззрилась на стоящего ко мне полубоком Сулеймана, одновременно с этим пытаясь вынудить себя заплакать. Глаза мои как назло оставались сухими, но зато привлечённый моими действиями султан остановился, хотя по-прежнему не удостаивал меня взглядом, предпочитая демонстрировать предельное безразличие к моим страданиям.       — Повелитель, — обратилась я к нему просящим голосом, не сводя с него обречённого взора. — Меня заперли в четырёх стенах ни за что. Меня обвинили в том, что я никогда бы не совершила. Я молилась, чтобы ты пришёл и спас меня. Однако даже ты не хочешь мне верить. Чем я заслужила такое отношение, Сулейман? Что мне ещё сделать, чтобы ты поверил в мою невиновность? Клянусь тебе нашим сыном, я не убивала. Молю, прислушайся ко мне!       — Я больше не желаю видеть тебя в своём дворце, — жёстко и в высшей степени беспристрастно бросил Сулейман, и я в немом неверии застыла, не смея принимать этот бессердечный приговор за правду. Весь мой мир, который я с таким упорством строила последний год, рухнул в одно мгновение, придавив меня к земле обломками столь неприглядной истины. — Сегодня вечером ты уедешь в Эдирне.       Прежде чем я успела что-то возразить, повелитель сошёл с места и без промедлений скрылся за дверью, которую служанки тут же заперли на замок за его спиной, вновь погрузив моё жалкое существование в отягчающее одиночество. Чувствуя себя совершенно слабой и никчёмной, я грузно осела на пол и уже по-настоящему заплакала. Не знаю, были ли это злые слёзы обиды и разочарования или я просто хотела выплеснуть накопившееся за последние дни напряжение, но была я при этом раздавлена и уничтожена, отвергнута единственным человеком, в чьей бескорыстной любви никогда не сомневалась. Я привыкла искать у Сулеймана пристанище от бед и несчастий, я привыкла, что он доверяет мне и всегда занимает мою сторону, но теперь и он предал меня. В решающий момент, когда я действительно нуждалась в его защите, он отвернулся от меня и бросил на произвол судьбы, хотя я того не заслуживала. В тот момент, когда я осознала эту измену, что-то внутри меня содрогнулось и раскололось напополам. Может, и не существовало между нами никакой великой любви. Разве тот, кто любит, способен вот так просто отказаться от того, кем дорожит? Мне достаточно было вспомнить слова Марии, чтобы понять: я давно уже перестала пылать чувствами к Сулейману, а он, судя по всему, тоже охладел ко мне. Раз так, то в этом дворце меня ничего более не держит. Так зачем сопротивляться и бороться за то, что уже не важно для меня? Может, стоит дать этому разрыву случиться и посмотреть, что будет дальше? Теперь я действительно осталась совсем одна, лишившись своего единственного покровителя, а значит, с этого дня я могу рассчитывать только на себя.