Любовь между мечами

Не позволяю помыслам ревнивым

Переступать заветный твой порог,

И, бедный раб, считаю я счастливым

Того, кто час пробыть с тобою мог.

У. Шекспир. Сонет №57

      Насыщенный лесной воздух Эдирне напонял лёгкие до предела при первом же вздохе, и после его целебный свежести внутри ещё долго оставался упоительный привкус сосновой терпкости и лиственной пряности, от которого в мыслях словно загорался луч света. Пожалуй, больше всего в этом месте я любила именно прогулки в парке, среди почти дикой природы и естественного одиночества, где даже процесс дыхания, о котором совсем не задумываешься в повседневной суете, превращается в некое возвышенное таинство, данное далеко не всем живым существам. Сокровенный смысл всего этого безмятежного уединения действовал на меня почти усыпляюще, и постепенно передо мной открывались какие-то новые истины этого несовершенного мира, словно призывая меня смириться и отпустить прошлое. Здесь, в окружении незабвенной тишины и желанного покоя, я наконец-то смогла почувствовать себя человеком, а не умирающей на цепи пленницей. Никто здесь не указывал мне, что делать, не унижал и не отдавал приказы, никто не смел нарушить моё личное пространство и побеспокоить без причины или ради забавы. Здесь я была полноправной хозяйкой, хоть и предполагалось, что приехала сюда отбывать наказание, однако это не мешало мне наслаждаться бесценной свободой и заслуженным отдыхом от бесконечных распрей и интриг во дворце. Единственное, что отягчало моё пребывание в Эдирне, это невозможность видеть сына, по которому я ужасно тосковала. Удивительно, но теперь я была даже почти благодарна Сулейману за то, что он отослал меня. Именно здесь, в полной оторванности от тех, кто прежде оказывал на меня влияние, я наконец-то разобралась в себе и поняла, что для меня действительно важно. Осознала, что в моей жизни всегда имело вес и наполняло её счастьем. Странно, но за всё это время я ни разу не вспомнила о султане, словно он перестал для меня существовать. Зато куда более значимый для меня человек ни на миг не покидал мои мысли, и впервые я не испытывала стыда или неловкости, думая о нём. Будто эти непозволительные вольности допускала вовсе не Хюррем Султан, а какая-то глубоко захороненная часть меня прежней, что искала бескорыстной близости и защиты. Да, я уже не считала себя госпожой, но и тяга к вершине во мне немного угасла вместе с воинственным задором юности. Теперь я могла только смотреть на свою жизнь со стороны и медленно понимать, что явно упустила в ней что-то первостепенное.       Кто же я теперь, Ибрагим? И кто теперь ты для меня?       С тех пор, как я покинула Топкапы, прошло около трёх дней, но на самом деле я не следила за временем. Все эти дни слились для меня в одну непрерывную струю певучей гармонии с самой собой, что оказалось для меня крайне занимательным занятием. Я обожала прохладным летним утром выходить в сад и до самого обеда гулять по территории дворца, упиваясь сладостью хвойных ароматов и дружным пением птиц. Царящая здесь атмосфера нерушимой идиллии лечила мою израненную душу, и я с головой окуналась в неё всем своим страждущим существом, ни на миг не предаваясь печали о прошлом. Ничто не омрачало моё пребывание в этом райском уголке, пока одним таким же беззаботным днём мне не сообщили, что ко мне приехал гость. Я как раз в это время совершала утренний променад по знакомым тропинкам, не утруждая себя тем, чтобы выглядеть по-султански, и вдруг ко мне в спешке подбежала служанка, что случалось крайне редко. Обычно я ходила в парк без сопровождения, ибо территория дворца и так тщательно охранялась, и из этой картины я сделала вывод, что произошло нечто очень важное. Пока в моей голове уже созревали семена смутных подозрений, щедро удобрённые тревогой, я терпеливо наблюдала, как девушка суетливо приседает передо мной в поклоне и затем поднимает на меня несколько удивлённый взгляд.       — Госпожа, с Вами хотят немедленно увидеться, — доложила она.       — Кто? — недоумённо спросила я, чуть нахмурившись, а в голове один за другим выросли силуэты Валиде, Хатидже и даже Сулеймана, всех, кого я за одну секунду представила на месте нежданного гостя. Всех, кроме одного.       Не успела служанка ответить, как за её спиной с поразительной бесшумностью и не менее завораживающей грацией нарисовалась высокая фигура того самого посетителя, мгновенно перетянув всё моё внимание до боли знакомыми повадками и вынудив беспомощно застыть во власти неподдельного изумления. Даже издалека в переплетении рассеянных солнечных лучей я не могла не узнать эту притягательную статность, эту целеустремлённую походку, этот прямой решительный взгляд и безукоризненную точность в каждом движении, неизменно сочетающуюся с плавным изяществом. Весь мир съёжился до надвигающегося на меня Ибрагима, мой растерянный взгляд бесцеремонно примкнул к его сосредоточенному лицу, угадывая утончённые черты, и только потом с той же дерзостью прикипел к его нарядному одеянию, оценив безупречно подобранные оттенки приятного салатового цвета. Полы расстёгнутого кафтана изумрудными волнами переливались за его спиной, а на голове красовался тюрбан, придающий его образу какой-то самоуверенной важности. Я была настолько ошеломлена этим неожиданным подарком судьбы, что из памяти разом вылетели все последние события, в развитии которых этот человек принял не последнее участие. Казалось, от одного взгляда на него я забыла и о гневе, и о нашей ссоре, единственное, на что я была способна, это неотрывно любоваться его неповторимостью, которая с каждым разом всё глубже трогала моё сердце. Да, лицемерный, тщеславный и независимый, но почему-то так хорош собой. И в те мгновения, что он приближался ко мне, зацепившись за меня расчётливым взглядом, я была не в силах пошевелиться и даже просто вздохнуть, настолько я была на самом деле рада его видеть.       Когда паша приблизился, остановившись аккурат напротив меня, я приосанилась, насколько мне позволяла странная рассеянность, и устремила на него деланно броский взгляд, всем своим видом пытаясь демонстрировать предвзятость к его появлению. Однако в тот момент моё сердце билось так сладко и томно, что я готова была расплыться в безумной улыбке, но в присутствии служанки не могла позволить себе такой роскоши. Словно прочитав мои мысли, Ибрагим метнул на притихшую девушку такой красноречивый взгляд, что та мигом испарилась, и только тогда я заметила, что паша тоже пришёл без стражи, так что мы остались на парковой аллее совершенно одни в окружении гигантских деревьев. Отсутствие посторонних глаз и соблазнительно интимная обстановка едва не вынудили меня поддаться слабости и сделать какую-нибудь глупость, но я вовремя обуздала столь беспечный порыв, напомнив себе, что даже не знаю мотивов этого визита. В самом деле, что могло привести Великого визиря в такую даль? Что это — вежливый визит или очередная уловка, чтобы окончательно сжить меня со свету? Внутренние инстинкты призывали меня соблюдать осторожность, хотя со стороны паши я до сих пор не увидела ни одного вызывающего действия. Скорее наоборот, он вёл себя даже слишком почтительно и подозрительно бесхитростно, в чём крылось больше подвоха, нежели стремления вызвать доверие.       — Ибрагим паша, — спокойно, но с ноткой надлежащего опасения начала я, демонстративно оставаясь на месте. — Что случилось? Повелитель прислал тебя? Он понял, что я невиновна?       — Повелитель не знает о моём приезде, — ровно отчеканил Ибрагим, и я даже опешила от такого откровенного заявления, прямо намекающего на то, что визирь покинул Топкапы без позволения своего султана. Как такое возможно? Ибрагим, который всегда чтил дисциплину и порядок, вдруг решил пойти против своих принципов? — Я здесь по своей воле. Считаю, нам пришла пора кое-что обсудить, Хюррем хатун.       — И что же ты хотел со мной обсудить? — скептически усмехнулась я, и тут зарубцевавшаяся было боль начала сочиться во мне с новой силой, будто и не было всех этих дней, что я наивно искала от неё избавления. — Как сговорился с Махидевран Султан, чтобы выгнать меня из гарема? Как подложил в постель к повелителю эту змею Марию? Или как тебе пришла в голову мысль о браке с Хатидже?       — Вижу, ты сама обо всём догадалась, — с намёком на восхищение протянул паша, но я только презрительно скривилась.       — Много ума не нужно, чтобы подговорить одну из девушек совершить убийство и убедить всех, что это моих рук дело. Но мне интересно одно. Своего ты добился, а что намерен делать дальше? Убить меня и наплести повелителю очередную ложь?       При этих словах Ибрагим нахмурился и внезапно шагнул ко мне почти вплотную, погрузив в мои глаза непроницаемый взгляд. Я не отстранилась, но от того, что воздух между нами стал гуще и тактильнее, моё тело само поддалось навстречу, чувствуя исходящую от него невероятную мощь. От него веяло силой, властью и величием, но в то же время было в этом что-то простое и искреннее, запавшее мне в душу.       — Я сделал это ради тебя, — таким тоном, словно разрывался между раздражением и отчаянием, заявил Ибрагим, проникновенно понизив голос. Я совсем растерялась и впала в ступор, изучая его откровенно потрясённым взглядом. Что этот безумец вытворяет?! Он убил Марию и убедил Сулеймана в моей виновности ради меня?! Неужели он думает, что я поверю в этот бред? — Чтобы дать тебе право выбора. Теперь ты можешь сама решить, с кем строить своё счастье. Больше не нужно прятаться и бояться осуждения. Здесь нам никто не помешает.       — Ты в своём уме?! — вскричала я, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на дикий вопль безысходности. Кровь плеснула мне в голову бешенством, так что от резкой перемены настроения заложило уши. — Как ты осмелился провернуть такое, не спросив меня?! Кто вообще дал тебе право решать мою судьбу?!       — Я хотел, как лучше для тебя, — немного смутившись моей реакции, начал было оправдываться паша, но я резко взметнула руку в воздух, задержав напряжённую ладонь на уровне его груди.       — Если бы тебя заботило моё счастье, ты бы спросил для начала, чего я хочу, — с тихой угрозой в голосе огрызнулась я. — Но нет, ты всё решил за меня и теперь ждёшь, что я буду в слезах благодарить тебя за это? Ты разлучил меня с сыном, ты разрушил нашу с Сулейманом любовь. Ты уже дважды вонзил мне нож в спину! И после всего этого ты ещё смеешь говорить мне о счастье? Какое может быть счастье рядом с лицемером, который думает только о себе!       На побледневшем лице Ибрагима проступили очертания неподдельного замешательства, и несколько мгновений он беспомощно молчал, кажется, впервые не находя слов, чтобы ответить на мои справедливые упрёки. По его дрогнувшиму взгляду я сразу смекнула, что мне удалось зацепить самые чувствительные струны его души, но видеть его потерянным и молчаливым, смиренно сносящим мои крики, было ещё более невыносимо, чем слушать нелепые оправдания. Однако меня уже было не остановить. Что же ты делаешь, Ибрагим? Кто просил тебя вмешиваться в мою жизнь?       — Даже знать не хочу, для чего ты всё это задумал, — бросила я и отвернулась, подавляя странное щекотливое любопытство, тонко граничащее с подсознательным убеждением. Кого я пытаюсь обмануть? Я не просто хотела знать, я уже была уверена, что точно знаю главную причину, по которой мы оба оказались здесь. Но нельзя поддаваться этим греховным чувствам и предательскому искушению. Я наложница султана и должна быть выше этого. — Сегодня же я возвращаюсь во дворец. Делай, что хочешь, но ты должен убедить повелителя и всех остальных в том, что я невиновна. В противном случае тебе больше не придётся подстраивать убийство с моим участием.       — Я всё улажу, — после затяжной паузы покорно кивнул Ибрагим, разбавив тяжёлое эхо от моих воплей бесцветным голосом. Почему-то от этого мне стало так горько и противно от самой себя, что захотелось рыдать. — Только мы поедем во дворец завтра. Я отвезу тебя. Скоро стемнеет, ночью дороги небезопасные.       — Повелитель будет искать тебя, — резонно заметила я, насмешливо хмыкнув. — Завтра твоя свадьба с Хатидже Султан, ты забыл?       — После назначения я часто задерживаюсь в зале Совета допоздна, — невозмутимо парировал паша, но мне показалось, что при упоминании свадьбы в его глазах отразилось сумрачное недовольство. — Вряд ли повелитель что-то заподозрит. Утром на рассвете мы вместе вернёмся во дворец, и я ему всё объясню.       — Вместе нельзя, — мгновенно отрезала я, чем заслужила очередной недоумевающий взгляд. — Могут не так понять. Ты проезжай на рассвете, а я следом.       Коротко кивнув, Ибрагим развернулся и твёрдым шагом направился в ту сторону, откуда пришёл, на удивление уверенно ориентируясь на местности. Я осталась стоять на прежнем месте и молча смотрела ему вслед, приковав к постепенно удаляющемуся от меня силуэту неопределённый взгляд. В голове беспорядочно сновали обрывки нашего разговора, порождая внутри меня неразрешимые противоречия, и по мере того, как я медленно осмысливала всё услышанное и сказанное, непримиримые сомнения только множились, не давая мне рассуждать здраво. Кажется, я совершенно запуталась в собственных желаниях и теперь сама не понимала, к кому тянется моё сердце на самом деле. Я велела Ибрагиму вернуть меня во дворец, но действительно ли я хочу туда возвращаться? Я отвергла его помощь, но подлинна ли моя ненависть или я накричала на него сгоряча? Я боялась сама себе признаться, что была безумно рада его появлению. И теперь точно так же не могла принять, что давно ждала этой возможности поговорить с ним откровенно без необходимости скрывать свои чувства. Вот он, мой шанс начать всё сначала, обрести счастье с тем, кто скрасил моё одиночество. Так может, я напрасно убегаю от своей судьбы и от самой себя? Может, тот, в ком я нуждалась всё это время, всегда был рядом и теперь нашёл меня, чтобы помочь сделать правильный выбор?       Ты тот, кого я искала, Ибрагим. Ты мой Свет, моя последняя надежда. Клянусь, я больше не буду убегать. Потому что я уже выбрала.

♤♤♤

      Рыжеволосая женщина, замершая напротив меня с выражением томной задумчивости на измождённом лице, рассеянно провела гребнем по огненным прядям, заворожённо наблюдая, как они покладисто ложатся под острые зубья, принимая нужную форму и снова бесшумно падая ей на плечи, наполовину обнажённые широким воротом ночной сорочки. Повторив это доведённое до автоматизма движение несколько раз, она так же бережно вернула гребень в резную шкатулку, стоящую на тумбе рядом с зеркалом, а затем закрыла её, испустив тяжёлый вздох. Снова воззрилась на меня из роскошных покоев, обставленных со всеми удобствами, застыла в нерешительности, окинув меня критическим взглядом. Я ответила ей тем же, уязвлённая подобной бесцеремонностью. Та женщина была моей точной копией — такие же пышные локоны, струящиеся до лопаток, тот же выразительный подбородок, опущенный к груди, те же пухлые губы и слишком серьёзные зелёные глаза, обесцвеченные залёгшей в них неизгонимой усталостью. Та женщина считала себя взрослой и не любила, когда я смотрела на неё с таким оценивающим вниманием. И мне в её присутствии было не по себе. Казалось, она сейчас протянет ко мне свои руки, вцепится ими с мою шею и задушит до смерти. Поэтому я с подозрением относилась к зеркалам в полный рост. Но во дворцах османской аристократии нельзя было встретить другие, и даже внутреннее убранство апартаментов в Эдирне ничем не отличалось от того, что я уже видела в Топкапы. Если бы не иное расположение широкой кровати с балдахином и шёлковыми простынями, что стояла параллельно окну, и довольно скромная тахта возле камина, вдавленного в стену рядом с зеркалом, я бы ни за что не отличила эту комнату от моей предыдущей. Однако я быстро привыкла к интерьеру и расстановке мебели и не стала ничего менять, решив, что не хочу лишний раз напоминать себе о доме. Это была моя третья ночь в новом месте, но, в отличие от всех предыдущих, она была для меня особенно волнительной. В эту ночь я была не одна.       Даже сквозь разделяющую нас стену я слышала, как ты читаешь шёпотом вечернюю молитву, как звенишь посудой, наполняя стакан из кувшина, как шуршишь постельным бельём, забираясь под одеяло, и только потом настала неуютная тишина.       В покоях по соседству ночевал Ибрагим, и всё то время, что он готовился ко сну, проделывая какие-то ритуалы, я не могла уснуть. Бродила словно под гипнозом, осторожничая с каждым движением, чтобы не создавать много шума, и прислушивалась, поглощала все эти звуки, отчётливо представляя все его действия до мельчайших подробностей. Только тогда, когда всё смолкло, я приступила к своей вечерней рутине. Переодела простое платье, сняла украшения, расчесала густые волосы в полной уверенности, что никто не подслушивает меня. Но моё тело двигалось заторможенно, словно через силу, холодные руки дрожали, а в груди порхали крылышки мотылька, вгоняя меня в невольный трепет. Меня колотило, точно в лихорадке, во рту пересохло, и, несмотря на трудный день, мне было уже не до сна. Со мной творилось что-то неслыханное. Женщина, в эти мгновения оцепеневшая передо мной в зеркале, думала, что она больна. Странный озноб, поверхностное дыхание как в агонии, потусторонний взгляд, пугающий меня своим безразличием. Неподвижная, тихая, терпеливая. Полная противоположность меня. Мы смотрели друг на друга целую вечность. Я хотела уйти, но чья-то высшая воля пригвоздила мои босые ступни к полу, сковала меня тяжёлыми цепями, не давая сделать ни шагу. Я будто чего-то ждала, избалованная ложной надеждой и глупыми мечтами. И готова была простоять вот так всю ночь в ожидании неизвестно чего. Или кого.       Тишина вокруг меня становилась невыносимой. Я настолько глубоко ушла в свои мысли, что даже не заметила, как в какой-то момент её прочный купол разломился, раздавленный чьими-то беззвучными шагами. Не обратила я внимания и на то, что в покои кто-то проник. Причём тоже совершенно невидимо, не постучавшись и не сказав слов приветствия, словно намеренно преследовал цель остаться неопознанным. Этот наглый вор прекрасно знал, что у меня плохо с интуицией. Он помнил, что однажды я уже позволила ему подкрасться ко мне со спины, и теперь решил проделать то же самое, но на этот раз в темноте. Стоящие по бокам от зеркала свечи окаймляли мой силуэт тусклым сиянием, но бьющие в гладкую поверхность блики ослепляли, лишая меня единственного преимущества. Всё равно, что стоять лицом к стене, ожидая, когда хищник сам прыгнет тебе на плечи. Знакомое чувство уязвимости в сочетании с неизвестной угрозой щекотало мне нервы, насыщая кровь адреналином, и томиться волнующим бездействием на сей раз было куда приятнее, чем заранее знать сюжет. Мои напряжённые мышцы подёргивались, ощущая чужое присутствие, от затылка до самой поясницы спускались импульсы тягостного нетерпения, дыхание чуть ускорилось и стало громче, заглушая крадущуюся походку, которая переместилась с деревянного пола на мягкий ворс ковра. Теперь я не слышала ничего, кроме учащённого сердцебиения, наверняка прекрасно различимого в этом временном затишье. Ещё шаг — за моей спиной выросла живая тень, приобретая в зеркале очертания пришельца, но я закрыла глаза, чтобы продлить эту маленькую игру. Горячее дыхание с нотками шафрана, перекрываемого терпкой сладостью вина, лизнуло мне ухо. Область лопаток, оголённую низким вырезом сорочки, обожгло щемящим теплом мужского тела. Широкие ладони на моей талии, обхватившие меня смело и крепко, собственнически прижали мой покорный стан к мозаике натренированных мышц. Я зажмурилась, откинула голову на сильное плечо, разбросав только что причёсанные локоны по его груди, и застонала в голос. Как же хорошо. Уютно, безопасно, согревающе. Утончённые пальцы рассеянно гуляли по моей талии сквозь ткань сорочки, вдаваясь в мягкую плоть. Словно он гладил струны своей скрипки, извлекая из неё протяжную песню наслаждения. Ловко и умело они спустились ниже, круговым движением обсмаковали бедро, подбирая подол лёгкого платья. Моё обезумевшее от удовольствия тело само выгнулось дугой, упёршись ягодицами в его таз, вжавшись в корсет твёрдых мускул, как в надёжную опору. Одну ногу я согнула в колене, скользнув ступнёй по его щиколотке под штаниной, обхватив пальцами самое тонкое место, а мои руки уже обследовали плавно и любовно его могучие предплечья, которые оказались обнажёнными. Его губы, ещё влажные и горящие после вина, впились в мою бесстрашно открытую шею, сомкнулись на горле, вынудив меня издать полувздох-полустон от непривычного ощущения. Шершавый язык бесстыдно оставил длинный след, тянущийся от ямки под челюстью до углубления между ключиц, и тогда я извернулась и мстительно куснула мочку его заострённого уха, чем вызвала будоражащий воркующий смех.       — Скажи, — соблазнительным шёпотом взмолилась я, потёршись ягодицами о его бёдра, и мгновенно почувствовала, как между ними в меня упёрлось что-то твёрдое. — Ещё раз скажи. Я хочу услышать.       — Шефтали, — вкрадчиво и утробно промурлыкал Ибрагим, и это нежное слово с восточным привкусом приласкало мою шею, так что кожа покрылась мурашками, заставило игриво улыбнуться. — Та, что пахнет райскими плодами.       — Вот же совратитель, — засмеялась я, погладив колючую щеку, и легла на него, чтобы обернуться и встретиться с его шальными глазами, пылающими хищной жаждой. — А ты, судя по всему, уже знаком с этим ароматом.       — Хочешь попробовать? — дразняще пророкотал он, призывно оскалившись и обнажив алые зубы, будто окрашенные кровью.       — Хочу.       Я вытянула шею, а он нагнулся ко мне навстречу, после чего наши губы мягко столкнулись в воздухе, смыкаясь для чувственного поцелуя. От одолевающего меня головокружительного дурмана я закрыла глаза и с особым вниманием прошлась по его губам языком, распробовав лёгкую горчинку алкоголя. Точно изнывающий без воды путник, я принялась счищать с них подсохшую влагу, одновременно с этим заглатывая его дыхание и отдавая ему своё, постепенно пьянея от дикого восторга и плотского вожделения, внутренне млея от желанной близости и его бережных ласк. Каждое его прикосновение было аккуратным и в то же время страждущим, в них удивительным образом сочетались робость и вызывающая дерзость, но каждое из них было неповторимым, ублажающим и изысканным, как и продолжительное воссоединение наших губ. Пальцы задрали подол уже до талии и теперь со всей обезоруживающей нежностью обследовали внутреннюю поверхность моего бедра, безболезненно прищупывая кожу в складки. Я упёрлась пяткой ему в колено, отводя ногу в сторону, и тогда они проникли глубже, по-хозяйски изучая моё сокровенное. От непередаваемых ощущений я захлебнулась пресыщенным вздохом, на миг разрывая цепочку наших поцелуев. Другую руку Ибрагим опустил мне на шею, мягко сжав податливое горло, а затем прошёлся ниже по всей её длине на грудь, бесстыдно обнажённую глубоким декольте. Я обессиленно вздрогнула в приступе пламенного влечения, совершенно сражённая и очарованная этим беззастенчивым откровением и отсутствием всяких границ. Мужская ладонь властно обхватила одну мою ягодицу, плавным, но требовательным рывком разворачивая меня к себе, и я подчинилась, не воспротивившись, когда ткань платья поползла вверх по моему боку, утоляя плотоядную прихоть тщеславного визиря. О да, ему хотелось больше. И этой ночью я была в его распоряжении, а он — в моём.       Так сделай это, Ибрагим. Теперь я твоя и только твоя.       Раззадоренные, забывшие о манерах и церемониях, искренние и открытые друг другу, мы дали свободу обуявшей нас страсти. За одним поцелуем следовал другой, ещё более глубокий и проникновенный, затрагивающий нос, шею, лоб, скулы; и руки, его и мои, были везде, переплетаясь друг с другом, и разодранное в клочья дыхание наполняло жаркий воздух стонами наслаждения и сладкоречивым шёпотом, пока тела жаждали иной близости. Я не заметила, как наше любовное помешательство оттолкнуло нас от зеркала, повело куда-то назад, притесняя к кровати. Лёгкая боль пронзила мой позвоночник, когда Ибрагим впечатал меня в столб балдахина, продолжая освобождать от нелепой одежды. Наконец смятая сорочка полетела куда-то на пол к нашим ногам, и я предстала перед ним обнажённой, нисколько не стесняясь творящегося беспредела. Открыв глаза, я узрела над собой лихорадочно поблёскивающие глаза склонившегося сверху паши и с удивлением обнаружила, что тот пришёл ко мне без рубашки. Против воли мой взгляд нырнул ниже, приласкав жилистую шею, крепкую грудь, и зацепился за оголённый торс с поджарыми мышцами. Словно почувствовав моё пристальное внимание, Ибрагим замешкался, обдавая моё пылающее лицо неритмичным дыханием, и тогда я воспользовалась этим, чтобы перехватить инициативу в свои руки. Прежде чем воин опомнился, я надавила ему на плечи, разворачивая к постели, и опрокинула его спиной на простыни, услышав невольный вздох изумления снизу. Великий визирь оказался подо мной, обескураженный и поверженный, а я нависла над ним с победным выражением, опираясь ладонями на матрас над его плечами и лукаво улыбаясь. Упавшие с моих плеч пряди щекотали ему лицо, и от его неподдельной растерянности меня одолел приступ умиления. Кто бы мог подумать, что этот гордый паша может позволить кому-то уложить его на лопатки. Тем более, женщине.       Не сводя с околдованного мной мужчины манящего взгляда, я опустила одну ладонь ему на грудь, чуть взъерошив пальцами редкие волоски, и плавно скользнула ею вниз, словно невзначай тронув сосок и задумчиво прошагав пальцами по лестнице гладких рёбер. Мой заворожённый взгляд беспардонно изучал это безупречное тело, откровенно любуясь его природной красотой: сейчас оно было расслабленно и доступно. Очертания стройного корпуса в ворохе простыней проступали как-то заведомо интимно. Плоский живот провокационно колыхался вверх-вниз, выдавая его трогательное волнение. Словно желая немного успокоить пашу, я утешающе погладила кончиками пальцев его талию, безболезненно проведя по коже ноготками, и всё это время неотрывно смотрела на его подтянутый живот, пропахивая, расчерчивая его глазами. Не выдержав, я уткнулась в него лицом, почувствовав, как синхронно сократились приведённые в тонус мышцы, а затем провела языком где-то под пупком, слизывая горечь ароматного мыла. Ибрагим застонал-зарычал, сминая в пальцах простыни, но на этом я не остановилась и ловко ослабила завязки на его штанах, одним движением спуская их вниз до середины бедра, тем самым обнажая тазовые кости и мужское достоинство. От переполняющего меня предвкушения я на миг лишилась дара речи, но тут проснулась подлинная сущность хитрого паши. Дождавшись правильного момента, он внезапно обхватил ногами мою спину, резко повалил на бок и прижал за запястья к постели, оказавшись сверху. Даже не успев толком осознать случившееся, я во все глаза смотрела на приструнившего меня Ибрагима, поразившись тому, как быстро и точно он пресёк мои вольности, и не могла найти в себе ни сил, ни желания протестовать, только стремление испытать на себе его самоуправную власть.       — Проказница, — с придыханием усмехнулся визирь и на миг выпрямился, но только для того, чтобы стянуть штаны по колено и продемонстрировать мне то, за чем я с таким бесстрашием охотилась. — Теперь моя очередь.       Давно пора. Я уже сделала свой выбор, Ибрагим. Я выбрала тебя. Теперь твой черёд выбирать.       Я улыбнулась пленительно и похотливо, ничуть не испугавшись этой шутливой угрозы, и послушно раздвинула бёдра, признавая за тобой право доминировать в нашем дуэте. Первое проникновение было мягким и аккуратным, почти безболезненным, точно ты заботливо давал мне привыкнуть к знакомым ощущениям, но потом мы оба вошли в раж и уже без прежней робости угождали друг другу, безошибочно понимая, в какой момент нужно сделать паузу, когда стоит проявить настойчивость, а когда — осторожность, чувствуя, кто и в какой момент становится лидером. Так мы и сменяли друг друга, по очереди задавая темп, слушали и ощущали партнёра как самих себя и не преследовали цели одолеть или доказать превосходство. Один ведущий, другой ведомый. Один берёт ответственность, другой доверяет. Иногда по взаимному согласию мы делали перерыв, чтобы дать разгорячённым телам немного прохлады, и в таком случае ты тянулся к моей груди, покрывая поцелуями её округлости и размягчённые от блаженства соски. Я не сопротивлялась и после переворачивала тебя на спину, приникая губами к твоему животу и исследуя рельеф проступающих под кожей мускул. Кажется, мы повторяли этот своеобразный ритуал несколько раз, прежде чем возобладавшая над нами усталость не повалила нас на подушки, приятно изнурённых и совершенно счастливых.       Мы обосновались на одной постели лицом друг к другу, тихо посмеиваясь и нашёптывая друг другу всякие нежности. Я легла чуть выше, просунув одну ногу между бёдер Ибрагима, а он уткнулся носом в мою грудь под ключицами, обнимая меня за талию и позволяя мне гладить его по голове. Внизу живота чувствовалось вяжущее, тягостное тепло, от смеси наших запахов мои веки слипались, а ни с чем не сравнивая близость любимого мужчины и вовсе клонила в сон. Я не помнила, как заснула, но впервые за последние месяцы мне удалось беспробудно проспать до рассвета.

♤♤♤

      То, что заставило сморённого женским теплом и ласками Ибрагима проснуться, был вовсе не кошмар и не чьи-то посторонние голоса за дверью, а неприятное онемение в правой руке, да такое сильное, что казалось, будто конечность совсем недавно ампутировали и он отходил после болевого шока. Кое-как он выполз из уютного кокона сновидений, возвращаясь в жестокую реальность, и пошевелил передавленной рукой, заставляя размягшие мышцы работать и разгонять по венам кровь. Когда в пальцы более-менее вернулась чувствительность, паша ощутил иного рода недомогание: виски пульсировали от спазмов, к горлу подкатывала мерзкая тошнота, и тело ломало как после хорошей тренировки. Вставать совершенно не хотелось, но какое-то смутное предчувствие с самого утра не давало ему покоя, настойчиво пытаясь пробиться в его память. Полежав немного с открытыми глазами, чтобы прийти в себя, визирь медленно пошевелился, приподнимаясь на локтях, и с мимолётным изумлением обнаружил себя полностью раздетым. Стоило ему скосить глаза влево, как на глаза сразу попалась причина: сбоку от него на другой половине безмятежно спала Хюррем, отвернувшись к нему спиной, и тонкое одеяло хоть немного прикрывало её наготу, оставив нетронутыми покатую линию плеча, впалый бок и ровную змейку позвоночника. Притягательное зрелище. Нет ничего лучше, чем любоваться по утрам любимой женщиной, которая добровольно стала твоей. Ибрагим, встряхнулся, словно опомнившись, и его взбудораженные мысли ухватились за самое главное слово в цепочке этих бессвязных рассуждений: женщина. Другая, которая сегодня должна стать его женой и наверняка уже ждёт его, чтобы начать подготовку к бракосочетанию.       Подброшенный этим напоминанием паша резко подорвался с кровати, не обратив внимания на лёгкое головокружение, и нашёл на полу свои штаны, в спешке натягивая их судорожным движением. Не обернувшись на ничего не подозревающую госпожу, он ринулся прочь из её покоев, на ходу фиксируя на поясе завязки, и уже в своих апартаментах оделся до конца, благо, никому из слуг не пришло в голову разбудить господина перед самым отправлением. За окном уже вовсю светало, что только придало Ибрагиму новый заряд бодрости: он должен был как можно быстрее ехать во дворец, иначе Хатидже Султан или, не дай Аллах, повелитель заметят его отсутствие и поднимут на уши весь Топкапы. Два стакана отвара из мелиссы и шиповника почти мгновенно избавили его от похмелья, и вот Великий визирь, полностью собранный, выспавшийся и при параде, готов ехать во дворец, но для начала ему нужно было попрощаться.       Когда он вернулся в покои госпожи, султанша уже не спала: набросив на себя сорочку, она молча восседала на краю кровати, будто знала, что он зайдёт снова. Даже в исподнем, с разлохмаченными волосами и припухшим после сна лицом она умудрялась выглядеть такой же величественной и статной, как в дорогих украшениях. Возможно, тому виной была неизменно королевская осанка и степенная грация в движениях, однако Ибрагим знал, что эта неоспоримая властность заложена в ней с рождения. Услышав стук двери, она подняла глаза, заведомо отыскав его умиротворённым взглядом, и внезапно улыбнулась. И такой непринуждённой, настоящей была эта улыбка, что паша обескураженно замер на полпути, от изумления даже забыв поклониться. Воздух в апартаментах всё ещё был влажным, интимным, и, несмотря на то, что оба были уже одеты и вновь стали обладателями своих статусов, Ибрагим чувствовал: эта ночь изменила для них многое. Достаточно было взглянуть в подёрнутые томной нежностью глаза Хюррем, умеющие, оказывается, и на него смотреть без ненависти и гнева, чтобы потерять разум от счастья и восхищения. Время для них двоих будто так и остановилось на границе заката и рассвета, и скованный благоговейным трепетом паша на несколько мгновений отбросил свою спешку, позволив себе вдоволь налюбоваться на это прелестное создание перед отъездом.       — Уже уходишь? — Расслабленный голос Хюррем, необычайно чистый и мелодичный, первым влился в незамысловатую тишину, приласкав тонкий слух воина бархатными нотками невинного любопытства.       — Мне надо ехать, — с трудом выдавил из себя Ибрагим, справляясь с накатившим сожалением. — Повелитель и Хатидже Султан будут волноваться.       — Разумеется, — согласно кивнула госпожа, на удивление, без тени сарказма. — В такой важный день ты обязан быть рядом со своей супругой. За меня не беспокойся. Я приеду чуть позже.       — Выпей перед поездкой, — велел паша и указал рукой на заранее принесённое слугой снадобье, стоящее на прикроватном столике. — Лекарь приготовил его по моему приказу. Мне пора.       — Что будет с нами дальше, Ибрагим? — внезапно спросила Хюррем, даже не взглянув на стакан с настоем, и визирь, только собравшись уйти, остановился и снова повернулся к ней, в ожидании воззрившись на неё. — Ты теперь каждый раз будешь придумывать какие-то изощрённые интриги с убийствами, чтобы переспать со мной вдали от Сулеймана?       — Я не думал, что ты захочешь вернуться так скоро, — нехотя признался Ибрагим. — Но я понимаю твои чувства. У тебя есть сын, вы не сможете вынести долгой разлуки. Обещаю, я что-нибудь придумаю. Нам нужно тщательно продуманный план, если мы хотим сохранить головы на плечах.       — Хатидже Султан — часть этого плана? — на этот раз с привычной иронией усмехнулась Хюррем, однако паша сумел таки распознать щепотку ревности, сквозившую в её нарочито беспечном тоне.       Несколько мгновений они молча смотрели друг другу в глаза, чувствуя, как крепнет вставшее между ними препятствие. Предстоящая свадьба, как и любые мысли о ней, тяжёлым грузом лежала на сердце Ибрагима, постоянные напоминания об этом раздражали и выводили его из себя, а на месте женственной Хатидже Султан его воображение упорно рисовало Хюррем, из-за чего становилось совсем погано. И сколько бы раз он ни пытался убедить себя, что это поможет ему защитить госпожу от подозрений и наговоров, ему всё больше становилось очевидно, что даже никях с сестрой султана не сможет заполнить пустоту в его душе, не сможет стереть из памяти эту ночь, не станет для него спасением и утешением. Он так и будет мучиться от этой невыносимой боли, не имея возможности быть рядом с той, кого действительно любит, будет изнывать от бессилия каждый раз, когда видит её рядом с султаном, якобы счастливую и весёлую. Неужели такова их расплата за совершенный грех? Неужели совсем ничего нельзя сделать, чтобы быть вместе?       — Я сделал это, чтобы уберечь тебя, — глухо проронил Ибрагим, не сводя с Хюррем проницательного взгляда. — Думал, что смогу полюбить Хатидже и забуду о тебе или хотя бы заставлю тебя во мне разочароваться. Только пустое всё это. Даже моя помолвка с Хатидже не пробудила голос моей совести.       — Ты сделал мне больно, — упрекнула его Хюррем, пряча уязвлённый взгляд. — Но Хатидже Султан будет ещё хуже, если ты разорвёшь помолвку. Она очень любит тебя и не вынесет развода. Пусть уже всё останется, как есть. Будь, что будет.       — На всё воля Всевышнего, — вздохнул Ибрагим и отвернулся, намереваясь уйти.       — Аллах да не оставит тебя, — догнал его на пороге женский голос, вынудив замедлиться и застыть в проёме. — Увидимся в Топкапы.       «Я буду ждать».       Солнце уже карабкалось над верхушками сосен, цепляясь молочным пальцами за их крепкие стволы и перекатывая грузное тело, но небо, исцарапанное ранней зарёй, ещё не до конца залечило свои раны, истекая малиновой кровью. Карета Великого визиря, запряжённая выносливыми скакунами, покинула Эдирне в соответствии со всеми обычаями, под чутким надзором стражи, обеспечив пашу всеми удобствами в дороге, однако Ибрагим с куда большим удовольствием проделал бы этот путь верхом, что было бы намного быстрее, но гораздо менее безопасно. Неуёмная тревога покалывала подушечки пальцев, вынуждая маяться от безделья, и хотелось поторопить неповоротливого кучера, чтобы он гнал лошадей во всю мощь. И одновременно с этим он старался настроиться на свадьбу, хотя желания веселиться и присутствовать на торжестве не было никакого, и безуспешно пытался выкинуть из головы лицо тихо улыбающейся Хюррем, с которой умудрился изменить будущей жене ещё до бракосочетания. Плотно зашторенное решётчатое окошко не позволило ему обернуться, но он знал, что откуда-то из дворца прекрасная рыжеволосая женщина в ночной сорочке неотрывно провожает его малахитовыми глазами, так же непогрешимо думая о нём.