Лечить нельзя калечить

      Гермиона стояла посреди своей комнаты, сжимая в руках волшебную палочку. Её взгляд метался по помещению, выхватывая вещи, которые нужно было забрать. Каждый предмет, каждая книга, каждая мелочь — всё несло на себе отпечаток воспоминаний. Воспоминаний, которые теперь горчили на языке, как прогорклое зелье.       — Акцио, — прошептала она, и в воздухе закружился вихрь вещей, устремляясь к раскрытой сумке на кровати.       Волшебная сумка, расширенная изнутри заклинанием, могла вместить весь мир. Гермиона почти жалела, что не может запихнуть туда свою боль, своё разочарование, свою ярость. Книги, перья, склянки с зельями — всё исчезало в бездонных недрах сумки — Гермиона пыталась стереть саму память о своём пребывании в гостиной старост Хогвартса.       Руки дрожали, когда она складывала мантии. Каждое прикосновение к ткани отзывалось болью — сколько раз она надевала их, спеша на глупые собрания? Сколько раз гордо поправляла значок, чувствуя ответственность за свою должность? Теперь всё это казалось насмешкой, горькой иронией судьбы.       Гнев пульсировал в висках, заставляя сердце биться чаще. Образ Гарри и Пэнси вспыхивал перед глазами, подпитывая эту ярость.       Джинни описала увиденную сцену достаточно детально, чтобы она визуализировалась в воображении с омерзительной ясностью.       — Предатель, — прошипела Грейнджер сквозь зубы, с силой захлопывая крышку чернильницы. — Лжец и лицемер.       Каждое слово было подобно удару хлыста, каждый эпитет — попыткой выплеснуть боль, которая раздирала её изнутри.       Закончив в спальне, Гермиона вышла в общую гостиную. Здесь тоже оставались её вещи — несколько книг на столе, любимая чашка на полке, плед, который она всегда набрасывала на плечи во время долгих ночных бдений над учебниками.       Взмах палочки — и вещи устремились к волшебнице, послушные её воле.       Дверь распахнулась, и на пороге появился Гарри. Очень вовремя, чтобы выплеснуть ему прямо в лицо весь скопившийся яд.       — Что ты делаешь? — он оглядел почти пустую комнату, и его брови нахмурились. — Ты что, съезжаешь?       Гермиона медленно повернулась к нему. Её глаза сузились, а губы сжались в тонкую линию.       — Я ухожу, — коротко бросила она. — Навсегда.       Гарри фыркнул, скрестив руки на груди.       — Это из-за Джинни, что ли? Господи, Гермиона, не драматизируй. Подумаешь, большое дело. Я могу объяснить.       — Объяснить? — она рассмеялась, и в её смехе звенела горечь. — Что именно ты хочешь объяснить, Гарри? Как ты трахал Паркинсон прямо здесь, в гостиной? Или как ты лгал нам всем в лицо, притворяясь хорошим парнем?       Гарри побледнел, но в его глазах вспыхнул гнев.       — Может, у меня были на то причины!       — О, я уверена, что были, — процедила Гермиона. — Наверняка очень веские. Настолько веские, что ты решил растоптать чувства человека, который любил тебя больше жизни.       Она подошла к столу, где лежал её значок старосты. Пальцы на мгновение замерли над блестящей поверхностью, а затем Гермиона схватила значок и с силой швырнула его под ноги Гарри.       — Держи, — выплюнула она. — Можешь повесить его на свою коллекцию трофеев. Рядом с разбитым сердцем Джинни и остатками моего уважения к тебе.       Гарри дёрнулся от резкости её движений.       — Гермиона, ты не можешь просто…       — Могу, — оборвала она его. — И делаю это прямо сейчас. Я ухожу, Гарри. Отказываюсь от должности старосты, от этой комнаты, от необходимости терпеть твоё присутствие. Ты больше не мой друг. Ты — никто.       Она шагнула к нему, глядя прямо в глаза. Гнев придавал ей сил, заглушая боль и обиду.       — Знаешь, что самое ужасное? — тихо спросила она. — Я даже не удивлена. Ты давно перестал быть тем Гарри, которого я знала. Тем, кем я восхищалась. Ты превратился в… это.       Поттер усмехнулся, наступив на значок старосты.       — Как будто мне нужно твоё уважение. Ты всегда была занудой, Гермиона. Может, это и к лучшему, что ты уходишь. Одной проблемой меньше.       Её рука взметнулась, и звук пощёчины эхом разнёсся по комнате. На щеке Гарри расцвёл красный след.       — Это за Джинни, — прошипела Гермиона. — И за всех, кто верил в тебя.       Она отступила, подхватывая сумку.       — Прощай, Гарри Поттер. Надеюсь, тебе понравится твоя новая жизнь. Жизнь, в которой нет места ни дружбе, ни верности.       Гермиона захлопнула за собой дверь гостиной старост, и внезапно мир вокруг неё изменился. Тяжесть, давившая на плечи последние месяцы, медленно испарялась. Она глубоко вдохнула, и впервые за долгое время это не вызвало боли в груди.       Казалось бы, она только что разорвала связь с человеком, которого считала лучшим другом почти десять лет. Но вместо горечи и сожаления Гермиона ощущала невероятное облегчение. Словно сбросила с себя тяжёлые оковы, державшие её в плену собственных ожиданий и чужих амбиций.       Она прислонилась к холодной каменной стене, прикрыв глаза. Сердце билось ровно, спокойно. Ни следа той бури, что бушевала внутри ещё несколько минут назад. Губы сами собой растянулись в лёгкой улыбке.       — Свобода, — прошептала Гермиона, смакуя это слово.       Она достала из кармана пачку сигарет. Сейчас ей безумно захотелось этого — маленького акта неповиновения, последнего «прощай» своему прежнему образу примерной старосты.       Гермиона щёлкнула маггловской зажигалкой, и сладковатый дым наполнил лёгкие. Она выдохнула, наблюдая, как сизые кольца растворяются в воздухе. Как легко они исчезают, подумала она. Так же легко, как растаяла её дружба с Гарри.       Докурив, она затушила окурок о каменную кладку и, не заботясь об уборке, щелчком отправила его в полёт вниз лестницы. Больше никаких правил. Больше никаких обязательств перед кем-то, кроме себя самой.       Грейнджер подхватила сумку и направилась к башне гриффиндора. Коридоры Хогвартса, обычно такие шумные и оживлённые, сейчас казались тихой гаванью. Каждый шаг отдалял её от прошлого и приближал к чему-то новому, неизведанному.       Она поймала своё отражение в одном из рыцарских доспехов и не узнала себя. Глаза блестели, щёки разрумянились, а на губах играла лёгкая улыбка. Когда она в последний раз видела себя такой… живой?       Подойдя к портрету Полной Дамы, Гермиона на мгновение заколебалась. Но лишь на мгновение. Она расправила плечи и уверенно произнесла пароль.       — С возвращением, дорогая, — приветствовала картина, распахивая проход.       Гермиона шагнула внутрь, и её моментально окутало тепло родной гостиной. Здесь, среди алых и золотых тонов, среди знакомых запахов и звуков, она наконец-то почувствовала себя дома.       Гриффиндорка поднялась в спальню девочек. Её старая кровать ждала её, словно верный друг. Гермиона опустила сумку на пол и села на край постели, проводя рукой по мягкому покрывалу.       — Я вернулась, — прошептала она в пустоту комнаты.       И впервые за долгое время это чувствовалось правильным. Здесь, в башне гриффиндора, вдали от интриг и предательства, Гермиона наконец могла быть собой. Без масок, без ожиданий, без необходимости соответствовать чьим-то стандартам.       Она легла на кровать, раскинув руки, и позволила себе улыбнуться. Впереди была неизвестность, но сейчас это не пугало. Наоборот, будущее, свободное от токсичной дружбы и ложных обязательств, казалось полным возможностей.

***

      Драко вернулся в Хогвартс поздним вечером, когда большинство студентов уже разошлись по гостиным. На его лице застыла маска безжизненного спокойствия, но глаза… Глаза выдавали всю глубину его страдания. Малфой двигался механически, как марионетка, которую дёргают за ниточки — без цели, без эмоций, просто потому, что нужно двигаться.       В руке он сжимал свежий выпуск «Ежедневного пророка». Заголовок кричал: «ТРАГЕДИЯ В БЛАГОРОДНОМ РОДУ: НАРЦИССА МАЛФОЙ СКОНЧАЛАСЬ В СВ. МУНГО». Пальцы Драко впивались в бумагу с такой силой, что костяшки побелели, но он, казалось, не замечал этого.       Проходя мимо группы младшекурсников, Драко услышал обрывок их шёпота:       — Это же тот самый Малфой… Говорят, его мать…       Он резко остановился, и студенты испуганно замолчали. Слизеринец медленно повернулся к ним, его взгляд был пустым и одновременно пронизывающим.       — Да, — его голос был хриплым, словно он не разговаривал несколько дней. — Моя мать мертва. Есть ещё вопросы?       Младшекурсники попятились, явно напуганные его тоном. Драко горько усмехнулся и продолжил свой путь.       Добравшись до подземелий Слизерина, он произнёс пароль и вошёл в общую гостиную. Здесь его появление вызвало волну приглушённых разговоров. Забини поднялся с дивана, намереваясь подойти к другу, но Драко остановил его одним лишь взглядом.       — Не надо, — сказал он тихо, но твёрдо. — Просто… оставьте меня в покое. Все.       Малфой захлопнул дверь, отрезая себя от сочувственных взглядов и перешёптываний. В тишине своей комнаты он наконец позволил себе выдохнуть. Газета выскользнула из ослабевших пальцев, падая на пол.       Драко медленно опустился на край кровати, его плечи поникли под тяжестью невысказанного горя. Он уставился в пустоту перед собой, и впервые за долгие дни его маска начала трескаться.       — Мама, — прошептал он, и это единственное слово содержало в себе целый мир боли.       Слёзы, которые он так долго сдерживал, наконец прорвались. Они текли по его щекам, капая на сжатые кулаки. Драко не всхлипывал, не рыдал — он плакал тихо, беззвучно, словно даже в этот момент не мог позволить себе полностью отпустить контроль.       В этот момент Драко Малфой не был единственным наследником древнего рода, не был бывшим Пожирателем смерти, не был слизеринским принцем. Он был просто мальчиком, потерявшим мать — единственного человека, который всегда, несмотря ни на что, любил его безоговорочно.       И в тишине подземелий, окружённый холодным камнем и зелёным светом, Драко позволил себе оплакивать не только свою потерю, но и все те годы, когда он не мог быть просто сыном, любящим свою мать.

***

      Гермиона развернула свежий выпуск «Ежедневного пророка».       «ТРАГЕДИЯ В БЛАГОРОДНОМ РОДУ: НАРЦИССА МАЛФОЙ СКОНЧАЛАСЬ В СВ. МУНГО»       «Вчера вечером в больнице Св. Мунго скончалась Нарцисса Малфой, супруга находящегося в заключении Люциуса Малфоя и мать Драко Малфоя, ученика Хогвартса. Миссис Малфой была доставлена в больницу после жестокого нападения на Малфой-мэнор неделю назад.       По словам источников, близких к семье, состояние Нарциссы Малфой оставалось критическим все дни после нападения. Целители боролись за её жизнь, но множественные проклятия, которым она подверглась, оказались слишком сильными.       «Мы сделали всё возможное, — сообщил анонимный целитель из Св. Мунго. — Но некоторые тёмные проклятия оставляют неизгладимый след. Миссис Малфой боролась до последнего, но, к сожалению, её организм не выдержал».       Смерть Нарциссы Малфой вновь поднимает вопросы о безопасности бывших сторонников Того-Кого-Нельзя-Называть и их семей. Министерство магии отказалось комментировать ситуацию, ссылаясь на продолжающееся расследование.       Драко Малфой, единственный сын Нарциссы, был срочно вызван из Хогвартса к постели умирающей матери. По словам очевидцев, молодой Малфой не отходил от неё до самого конца.       «Это было душераздирающее зрелище, — поделилась медсестра, пожелавшая остаться анонимной. — Мальчик держал мать за руку и что-то тихо ей говорил. А потом… потом он просто замер, словно вся жизнь ушла из него вместе с ней».       Похороны Нарциссы Малфой состоятся в узком семейном кругу. Люциусу Малфою, отбывающему срок в Азкабане, было отказано в просьбе присутствовать на церемонии.       Редакция «Ежедневного пророка» выражает свои соболезнования семье Малфой в это трудное время».       Гермиона оторвалась от газеты, чувствуя внутри всепоглощающую пустоту. Она оглядела Большой зал, но знакомой платиновой макушки нигде не было видно. Место Драко за столом Слизерина пустовало, и это отсутствие казалось кричащим.       Следующие несколько дней Малфой словно растворился в воздухе. Его не было видно ни в коридорах, ни в библиотеке, ни даже в Большом зале во время приёмов пищи. Гермиона ловила обрывки разговоров других студентов:       — Говорят, он заперся в своей комнате и никого не пускает…       — Я слышала, что даже Тонкс не смогла с ним поговорить…       — Бедняга, потерять мать вот так…       На общих занятиях Слизерина и Гриффиндора Драко всё же появлялся, но выглядел при этом, как тень себя прежнего. Он садился на самое дальнее место, механически записывал лекции и уходил сразу же после окончания урока, не задерживаясь ни на секунду.       Гермиона пыталась поймать его взгляд, отчаянно желая хоть как-то выразить своё сочувствие. Но Драко выстроил вокруг себя невидимую стену. Его глаза, обычно живые и выразительные, теперь казались пустыми, безжизненными. Он смотрел сквозь людей, игнорируя любые попытки заговорить или утешить.       Однажды после урока Пэнси попыталась подойти к нему, положив руку ему на плечо.       — Драко, если тебе нужно поговорить…       Малфой резко дёрнулся, сбрасывая её руку.       — Не нужно, — процедил он сквозь зубы и быстро вышел из класса.       Гермиона наблюдала эту сцену с растущим беспокойством. Она понимала это желание отгородиться от всех, эту потребность в одиночестве. Но она также знала, как опасно может быть такое состояние.       Вечером того же дня, сидя в гостиной Гриффиндора, Гермиона задумчиво крутила в руках перо. Перед ней лежал чистый лист пергамента. Она знала, что Драко, скорее всего, проигнорирует любое послание. И всё же…       Набравшись решимости, она начала писать.       «Малфой,       Я знаю, что ты, вероятно, не хочешь ни с кем говорить. И я не буду пытаться утешать тебя пустыми словами или делать вид, что понимаю, через что ты проходишь.       Я просто хочу сказать, что если тебе понадобится убежище — место, где никто не будет задавать вопросов или ожидать от тебя чего-либо — встретимся завтра перед отбоем в астрономической башне. Молча покурим мои ужасные маггловские сигареты.       Г.Г.»       Гермиона перечитала записку, сомневаясь, стоит ли её отправлять. Но что-то внутри неё подсказывало, что это правильно.       Возможно, Драко никогда не ответит на это послание. Возможно, он даже не прочитает его. Но Гермиона надеялась, что само знание о том, что кто-то готов просто быть рядом, не требуя ничего взамен, может хоть немного облегчить его боль.       — Эй, ты слышала? Говорят, Малфой вообще перестал есть. Блейз пытался принести ему еду, но тот даже дверь не открыл.       Гермиона обернулась, внимательно глядя на подошедшую Джинни. После разрыва с Гарри она стала выглядеть действительно лучше. Глаза больше не были постоянно красными от слёз, а в движениях появилась прежняя уверенность.       — Я не удивлена, — тихо ответила Гермиона. — Потеря родителя — это… это невыносимо тяжело.       Джинни кивнула, присаживаясь рядом.       — Знаешь, после того, как я рассказала семье о Гарри, я получила несколько… интересных писем.       Она достала из кармана мантии помятый пергамент.       — Вот, послушай, что пишут Рон и Джордж:       «Дорогая Джинни-малышка,       Клянёмся бородой Мерлина, мы намерены превратить жизнь этого очкастого придурка в сущий ад! Как он посмел так поступить с нашей сестрой?! Мы уже разрабатываем специальную линейку «Всевозможных гадостей» исключительно для него. Представь: зубная паста, от которой язык становится зелёным и распухает до размеров дивана! Или носки, которые заставляют постоянно спотыкаться!       А если серьёзно, Джин, мы гордимся тобой. Ты поступила правильно, уйдя от этого козла. И не волнуйся, при первой же встрече мы набьём ему морду по-маггловски. Никакой магии — чистое удовольствие от хорошего удара в челюсть!       Помни, что мы всегда на твоей стороне. И если тебе нужно место, чтобы переждать бурю — наш диван в магазине приколов всегда к твоим услугам.       С любовью, яростью и парочкой проклятий в адрес Поттера,       Рон и Джордж»       Гермиона не смогла сдержать улыбку, представив, как братья Уизли сочиняли это письмо.       — Они настоящие сокровища.       Джинни слабо улыбнулась, но её взгляд потускнел.       — Да, они лучшие. Но вот мама…       Она достала ещё одно письмо, гораздо короче первого.       — Она пишет, что я должна была потерпеть. Что Гарри вот-вот бы сделал предложение, и тогда все наши проблемы решились бы сами собой.       Гермиона нахмурилась.       — Это… это ужасно, Джин. Твоя мама неправа.       Джинни кивнула, комкая письмо в руках.       — Знаю. Рон написал мне отдельно. Сказал, что мама, скорее всего, рассчитывала на наследство Поттеров. Представляешь? Моя собственная мать готова была пожертвовать моим счастьем ради денег.       Голос Джинни дрогнул, и Гермиона крепко обняла подругу.       — Послушай меня, Джинни Уизли, — твёрдо сказала она. — Ты поступила абсолютно правильно. Никакие деньги в мире не стоят твоего достоинства и самоуважения. Твои братья правы — не обращай внимания на слова мамы. Она просто… она не понимает.       — Спасибо. Я… я знаю, что поступила правильно. Просто иногда это всё ещё больно, понимаешь?       Грейнджер кивнула, поглаживая подругу по спине.       — Понимаю. Но ты сильная, Джин. Ты справишься. И мы все рядом, чтобы поддержать тебя.       Они сидели так некоторое время, просто наслаждаясь тишиной и поддержкой друг друга. Наконец Джинни отстранилась, вытирая глаза.       — Ладно, хватит обо мне. Так, что ты там писала? — она кивнула на пергамент в руках Гермионы.       Та на мгновение заколебалась, но потом решила быть честной.       — Это… это для Малфоя. Я просто хочу дать знать, что если ему нужно будет место, где можно побыть в тишине, без лишних вопросов… ну, ты понимаешь.       Джинни удивлённо подняла брови, но потом мягко улыбнулась.       — Ты удивительная, Гермиона. Даже после всего, что было между вами, ты всё равно готова протянуть руку помощи.       — Это просто… правильно. Никто не заслуживает быть одиноким в такой момент.       — Ты права. И знаешь что? Я горжусь тем, что ты моя подруга.       Мягкое приятное тепло разлилось где-то по сердцу. Как Гермиона скучала по это ощущению.       — Ладно, признавайся, что там у вас с Забини? — спросила она, игриво толкая подругу локтем.       Джинни покраснела, но улыбнулась.       — Ох, Мерлин, он такой… настойчивый. Представляешь, когда узнал, что я ушла из сборной Гриффиндора, тут же предложил мне место в команде Слизерина!       — Что? Но это же против правил! — воскликнула Гермиона, хотя в её голосе слышалось больше удивления, чем осуждения.       — Именно это я ему и сказала, — рассмеялась Джинни. — А он мне: «Уизли, а разве не твой бывший так ратовал за единство факультетов? Представь его лицо, когда мы уделаем Гриффиндор с тобой в составе!»       Гермиона не смогла сдержать смех.       — И что ты ответила?       — Сказала, что честь моего факультета дороже недовольной физиономии Гарри. Но, честно говоря, идея была заманчивой.       Джинни на секунду задумалась, а потом продолжила с мечтательной улыбкой:       — Знаешь, он такой… милый. В своей слизеринской манере, конечно. Вчера, например, притащил мне огромную коробку сладостей из «Сладкого королевства». Сказал, что сладкое помогает справиться с дементорами, а значит, должно помочь и с разбитым сердцем.       — О, это действительно мило, — улыбнулась Гермиона. — А что ещё?       — Ну, он постоянно пытается меня рассмешить. Рассказывает ужасные шутки про квиддич, изображает в лицах преподавателей… — Джинни хихикнула. — Как-то он трансфигурировал свою мантию в платье и устроил целое представление, изображая Филча на свидании. Я чуть не умерла от смеха!       Гермиона представила эту сцену и тоже рассмеялась.       — А ещё, — продолжила Джинни, слегка понизив голос, — он постоянно находит предлоги, чтобы прикоснуться ко мне. То руку на плечо положит, то волосы поправит… А сегодня на травологии, когда мы работали с Визжащими Вьюнками, он буквально обнял меня сзади, якобы «помогая» справиться с растением.       — Ого, — Гермиона подняла бровь. — Звучит довольно… однозначно.       Джинни кивнула, её щёки снова порозовели.       — Да, он не особо скрывает свои намерения. Знаешь, что он мне сказал на днях? «Уизли, ты как солнце — такая же яркая, тёплая и абсолютно необходимая для жизни». Представляешь?       — Вау, — выдохнула Гермиона. — Это… это очень романтично.       — Ага, — Джинни закусила губу. — Мне это даже нравится. После всего, что было с Гарри, это так приятно — чувствовать себя желанной, ценной. Блейз заставляет меня смеяться, заставляет чувствовать себя особенной.       Гермиона натянуто улыбнулась, видя, как светятся глаза подруги.       — Я рада за тебя, Джин. Правда рада. Но ты уверена, что Забини стоит доверять?       Несмотря на романтичный рассказ подруги, Гермиона не могла избавиться от чувства тревоги. В её памяти всё ещё были свежи воспоминания о наркотиках, которые Блейз распространял в школе, о его попытках шантажа и манипуляций. Забини не казался ей благоразумным или надёжным парнем, скорее наоборот — опасным и непредсказуемым.       Часть Гермионы кричала о том, что она должна предупредить Джинни, рассказать ей о тёмной стороне Блейза, о его сомнительных делах и намерениях.       Но, глядя на сияющие глаза Джинни, на её улыбку — такую искреннюю и радостную, какой Гермиона не видела уже очень давно, — она не смогла заставить себя произнести ни слова предостережения. После всего, что пережила Джинни, после предательства Гарри и разочарования в собственной семье, эти моменты счастья казались слишком драгоценными, чтобы их разрушать.       Гермиона решила промолчать, надеясь, что, возможно, она ошибается в своей оценке Блейза. Может быть, он действительно искренен в своих чувствах? В конце концов, разве не она сама всегда верила в то, что люди могут меняться к лучшему?       — Не знаю, — Уизли отвела взгляд куда-то в сторону. — Мне сложно кому-то довериться после произошедшего. Но Блейз ведёт себя очень настойчиво.       — Послушай, Джин, — мягко сказала Гермиона, — ты не обязана ничего решать прямо сейчас. После того, что случилось с Гарри, вполне нормально, что тебе нужно время. И если Забини действительно заботится о тебе, он это поймёт и не будет торопить события.       Джинни кивнула, благодарно улыбнувшись подруге.       — Ты права. Просто… иногда мне кажется, что я готова двигаться дальше, а иногда хочется спрятаться от всего мира.       — И это тоже нормально. Главное — прислушивайся к себе. Делай то, что чувствуешь правильным, а не то, что от тебя ожидают другие.       — Спасибо, Гермиона. Не знаю, что бы я без тебя делала.       Внутри Грейнджер нарастала холодная решимость. Если Блейз Забини посмеет причинить рыжей боль… что ж, возможно, ей придётся вспомнить несколько особенно неприятных проклятий из запретной секции библиотеки.