Тур

      Когда кареглазый первым вперёд тянется, Дане кажется, будто мир схлопнется в момент первой близости. Голова затуманена сонной пеленой, оголяющей любые желания, но, к сожалению для них обоих, не развязывая языки. Ладонь осторожно тянется к красивому лицу, касается щеки, неторопливо скользит большим пальцем по щеке. Дыхание спёрто, в горле ком размером с галактику, зато желание поддаться искушению оказывается больше, размером со всю вселенную. Он тянется в ответ ближе, поднимаясь на одном локте для удобства. Лица замирают в паре миллиметров друг от друга, теперь они оба чувствуют, как горячее дыхание распаляет изодранные зубами губы. Глаза всё бегают нервно то от желанных губ, то выше, к лицу, ненадолго закрепляясь в капкане тёмных бездн. Слишком интимно, слишком близко, слишком хорошо… Так много этих «слишком», что голова начинает плавиться. Рыжий млеет от ласковых прикосновений к щекам, глотает слишком много воздуха, когда чувствует, как к нему нерешительно тянутся ещё ближе. Шатен давится воздухом окончательно, когда его за шею стремительно прижимают вплотную. Дрожит от вкуса чужих губ на своих, проходится по всему телу разрядом электрического тока. Мысли и здравый рассудок мечутся по черепной коробке, но он лишь жмурится и отдаётся моменту без остатка. Даня целуется мягко, губы сминает осторожно, не переходит грани, не делает больно, будто боится, что это мгновение окажется простой игрой больного воображения. Стоит Руслану приподняться за ним, чтобы оказаться ближе, и Кашин в мягкий поцелуй едва не мычит, жмурится и ладони с шеи на затылок поднимает, перебирая пальцами отросшие прядки. Чувствительный, всегда таким был.              Тушенцов давит в себе порыв от чувств захлебнуться. Голова кружится, критически не хватает воздуха, картинка перед глазами стремительно плавится, тело немеет от удовольствия, нугой растекающегося по венам. В какой-то момент так увлекается, что тело отрывает само за себя, выворачивая мышцы неприятным, сильным тиком. Когда боль всё же отпускает истощённое тело, а горячие пальцы на затылке начинают неторопливо поглаживать кожу, он лбом с чужим сталкивается, пытаясь отдышаться. Вот так вот просто, никакого языка, повышенной пошлости, обилия слюней. От простого поцелуя голову вскружило так сильно, что дышать оказывается нечем и руки потрясывает, будто от тремора. Кашин вновь оглаживает лицо и шею, осторожно спускает ладони к плечам. В какой момент этого необузданного порыва они переместились в сидячее положение, оба не поняли. Зато сейчас смотрит за краснеющими щеками и опухшими губами, у рыжего в голове ни одной здравой мысли. Не сдержавшись, он слишком резко впивается в них снова. Боясь переступить так резко грани, нерешительно останавливает движение ладоней где-то на рёбрах. Руслан его руки перехватывая к себе на талию спускает, самостоятельно жмётся ближе и вздрагивает, чувствуя металлический привкус на языке. Отрываются одновременно, слегка потерянно смотрят в глаза. То ли пытаются понять, чью губу прокусили, то ли хотят найти в себе силы остановиться.       — Я забыл, как с тобой ахуенно, — без уточнений, совершенно откровенно и прямо в лоб признаётся Даня. Всё как и раньше. Щёки горят, глаза бегают бездумно, не задерживаясь ни на чём. Руслан чувствует своей грудью чужую. Вздымающуюся так же быстро, как и его собственная. Горячие большие ладони гладят спину, обводят пальцами лопатки, спускаются к рёбрам и поднимаются обратно к шее. Тишина. Долгожданная и неописуемо приятная.       Осторожно укладываясь обратно, стискивают друг друга в самых крепких объятиях. Комната погружается в полный мрак. Ни белых ночей, ни лунного света, ни даже отблеска фар от проезжающих машин, мелькающего на потолке. Кашин носом ведёт под шеей, очерчивает линию скулы и замирает. Очередной раз за вечер глаза в глаза. На языке миллионы невысказанных слов, в голове бардак, мысли бьют набатом о стенки черепной коробки. Зато сердце бьётся в унисон другому, руки, зная все нужные точки, касаются любимого тела. Если бы одним словом можно было описать эту ночь, Руслан бы ответил просто: «Хорошо». Когда глаза начинают слипаться, Кашин уже тихо сопит куда-то в ключицу. Если им и есть о чём думать, они займутся этим завтра. А сейчас хочется просто спать. Спать, крепко прижавшись к тому, с кем хорошо.

Утро следующего дня.

      Просыпаться от того, что твою шею покрывают мокрыми поцелуями, пожалуй, лучшее, что могло случиться с Русланом за последние несколько месяцев. Он бездумно пальцами в медные волосы зарывается, слушает тяжёлое сопение забитого носа, чувствует горячее дыхание на ключицах и под челюстью. Свет из неплотно закрытых штор окунает комнату в пастельные, мягкие тона, утренний озноб холодит кожу, заставляя мелко подрагивать от контраста с обжигающей кожей. Кашин что-то сонно хрипит и сжимает кольцо рук на чужой талии сильнее, прижимая к себе так сильно, чтобы не оставалось никакого расстояния меж телами. Тишина. На несколько крохотных мгновений они окунаются в то время, когда подобное было обыденностью. Можно было подольше в кровати понежиться, неторопливо отписаться менеджеру, чтобы их не беспокоили. Напряжение всё ещё витает в воздухе, но чувствуется, очевидно, не так сильно, как было в первые несколько дней. Зато смотреть друг другу в глаза теперь отчего-то стыдно, и они прекрасно знают, что чувство это до ломоты в костях обоюдное. Нужно говорить, но слова будто напрочь покинули голову и выветрились в закрытом пространстве. Нужно хотя бы попробовать собраться с силами, но одна только мысль о том, чтобы покинуть тёплые объятья, вызывает неподдельную тоску.       Как бы сильно не хотелось, но, видимо, провести спокойные пару часов молча лёжа в кровати у них не выйдет. За стеной слышатся звучные голоса, доносящиеся, кажется, из коридора. И почему-то сонному Кашину они кажутся довольно знакомыми. Видимо, не просто кажутся, потому что буквально через несколько секунд в дверь номера начинают стучаться. Данила поворачивается на спину, прикрывая глаза рукой. Попытаться настолько быстро проснуться после такого ленивого утра — это, конечно, нужно уметь. Руслан зарывается носом в медные волосы, выдыхает раздражённо и как-то уж слишком раздосадованно, шепчет едва слышно в самое ухо.       — Давай притворимся, что спим? — Даня посмеивается и проведя неровную дорожку носом от шеи к подбородку начинает выпутываться из мягких объятий. Руслан отпускает нерешительно, словно обессиленная попытка сопротивляться неумолимому течению времени.       Притворяться они могут сколько угодно, а беспокоить их вполне может и менеджер, чтобы сообщить что-то важное. Тушенцов, сонно вытягиваясь, поднимается следом, садясь на кровати и укрывая себя с головой мягким одеялом. Он смотрит едва открытыми глазами на то, как Кашин волосы зачёсывает, пытаясь привести в человеческий вид, как вещи ищет по всей комнате, непонимающе на старшего смотря. Шатен, вздыхая обречённо, на шкаф указывает, провожая его в нужном направлении глазами. Настырные голоса едва ли удерживаются от шума, но стук в дверь становится настойчивее и громче, а значит, нужно торопиться еще сильнее. И кому не спится в такую рань? Пока Кашин, мучаясь с ремнём, уходит к двери, Руслан на время в телефоне смотрит, удивляясь высвечивающимся «10:17». Наконец открывая дверь, Кашин ремень до конца застёгивает и толстовку одёргивает, поднимая глаза на стоящих в томительном ожидании Давида и Колю.       — Наконец-то! Мы уж думали, вы померли, — выпаливает радостно GSPD и в номер проходит так, словно его к себе в квартиру длительное время не пускали. Кашин тяжело вздыхает и волосы поправляя жестом приглашает и Лиду пройти, раз уж они решили все вместе здесь разместиться.       Проходя глубже в номер, Деймур обнаруживается уже на кровати рядом с сонным Русланом. Сидит, трепля его за плечи и о чём-то увлечённо рассказывая. Ромадов, внимательно осматривая вид Тушенцова и всю комнату в целом, на рыжего смотрит как-то заговорщески. Светлыми глазами всё по окружению бегает и тянет так, чтобы все услышали.       — Мы с ребятами решили в кальянку какую съездить. Илья и Слава просыпаются уже, Аня сказала, что работать будет, так что не хватает только вас. Если вы конечно… Другим не заняты, — стреляя озорными глазами Руслану растягивает губы в улыбке воплощение сатаны в человеческой плоти. По крайней мере таковым он является по скромному мнению Тушенцова, что краснеет от размера вкинутого намёка.       — Да, посидим, попиздим, может вы наконец шугаться друг от друга перестанете. Как в старые добрые, а? — с некоторой осторожностью предлагает мужчина поджимая к себе широкие Руслановы плечи и параллельно изучая глазами едва приходящего в себя от долгого сна Кашина. Рыжий пальцами глаза растирает и отвечает бесцветно, подчёркивая не заинтригованность.       — Да, почему нет, — давит Даня скрываясь сразу в ванной. Коля хлопает в ладони и скалится в светящейся радостью улыбке. Он предвкушает нечто большее, чем унылые посиделки за обсуждением однотипных тем. Давид хлопает Тушенцова ободряюще по предплечью и с кровати поднимаясь Ромадова выводит из номера, напоследок бросив, чтобы ребята написали, как закончат со сборами.       Тушенцов, оставшись в комнате один, тяжело выдыхает, растирая сонное лицо ладонями. Поспать явно больше не получится, а выйти из спальни страшно. Там, за пределами комнаты, ему снова нужно будет вернуться к реальной жизни, в которой вот так вот просто, одними поцелуями, проблемы не решатся. Голова противно тяжёлая, руки слегка подрагивают, утренние тики напрягают мышцы особенно больно. Кашин, вытирая лицо полотенцем, в комнату возвращается первым. Замирает в проходе, зачёсывая взлохмаченные волосы, и на сидящего смотрит несколько минут. Он пытался с мыслями с самого пробуждения собраться. Всё же надеялся, что оно будет не таким резким, и не придётся обдумывать свои мысли впопыхах. Когда Даня рядом на край кровати опускается, Руслан голову поворачивает, глазами моментально столкнувшись. И о чём можно говорить, когда проблема была вовсе не одна? Что им делать, если мир устроен вовсе не так, как хотелось бы? Голубоглазый мягко за чужую ладонь берётся, пальцы переплетая.       — Как ты себя чувствуешь? — почти шёпотом хрипит Данила, и Руслан думает, что это всё просто смешно. Два взрослых человека, а что сказать в такой серьёзной ситуации, не знают. Тушенцов улыбается одной стороной лица, лбом в чужое плечо упирается и выдыхает тихо:       — Нормально, — снова тишина. Они бы правда хотели всё сказать без слов. И кажется даже, что оба это сделали ещё ночью, когда губы переплетали и пальцы сжимали, отдаваясь тлеющему пеплу прошлого. Жаль только, что оба слишком трусливы, чтобы без стеснения разгрести пепелище и на его месте зажечь новый огонь. Они ведь оба знают, что вспыхнет он ещё ярче. Они оба это чувствуют. Однако переступить грани, как и много лет назад, становится до одури страшно. Сейчас паранормально лишь то, что и отступать никто не хочет.       — Мы можем позавтракать, в душ сходишь. Подождут, — Руслан кивает одобрительно несколько раз, даже не осмысливая до конца сказанные Даней слова. Только глазами тёмными по лицу его бегает, за каждую веснушку цепляясь так, словно она была упавшей с неба звездой. Редчайшее, завораживающее красотой зрелище, от которого при всём желании не получалось оторвать глаз. Кашин губы поджимает, сглатывает и руку всё же выпутывает, мягко прикасаясь к плечу. Смотря вслед широкой спине, Тушенцов с горечью отмечает, что стена между ними никуда не исчезла, хотя и стала на пару сантиметров тоньше.

Уфа.

Кальянная.

      Снегопад на улице был таким завораживающим, что смотреть ни на что иное не хотелось. Бурные разговоры, Илья, тыкающий осторожно в бок и спрашивающий, что случилось. Ответ выходил каким-то сухим и однообразным. Несмотря на скорый концерт, возникало маниакальное желание напиться. Нажраться в грязь, чтобы на завтрашний день отбило память. Чтобы не чувствовать тела и не слышать всех этих навязчивых мыслей в голове. «Поговори, подойди, прикоснись, обними, прижмись, посмотри, вдохни, тянись». Замёрзшие ладони какой раз за день растирают лицо ладонями. Кажется, он до сих пор не проснулся. Застрял где-то там в нежных объятиях утра. Когда ласковые поцелуи бегали по ключицам, шею опаляло горячим дыханием, а родные руки едва касаясь сжимали кожу под пальцами. Стыд. Перед собой. Перед ним. Перед всеми. Что он делает? Что себе позволяет? Какой смертный приговор он подписал? С каким дьяволом заключил сделку и почему этого не помнит? Прошедшие в томительном ожидании года словно затишье перед бурей. Ему дали небольшой отрывок времени, выделили островок спокойствия, где с Даней Кашиным их не связывало ничего, кроме продолжительной дружбы. Где после ссоры они просто не поняли друг друга, и, не видя смысла начинать сначала, всё потеряли.       Подставляя лицо под мелкий снегопад, карие глаза пристально следят, как белоснежные хлопья, неторопливо пикируя, опадают к земле или исчезают, соприкасаясь с кожей, оставляя лишь незначительную капельку прохладной воды. Почему это так работает? Проделывая такой тяжёлый, длительный путь, мы всё равно сталкиваемся с тем, чего больше всего боимся, — теплом. Натыкаемся на него в надежде обрести новый дом и обитель. В надежде, что мы станем для тепла чем-то настолько же желанным, как и оно само для нас. А в конечном итоге при близком контакте безвозвратно таем, оставаясь лишь крохотной частицей, которую смахнут с кожи так просто, будто она ничего и не стоила. Собственные мысли Руслану сегодня не нравятся. Пальцы начинают порядком мёрзнуть, приходится прятать их в карманы тёплой чёрной куртки. Горячее дыхание поднимается в небо клубом светло-серого пара. Опуская голову, парень натыкается на открытый парк. Люди, совершенно ни о чём не думающие и ни о чём не беспокоящиеся, прогуливаются по заснеженным дорожкам, рассказывая какие-то истории родным или близким. Торопятся домой с работы или, наоборот, запрыгивают в последний вагон в надежде успеть попасть хотя бы на несколько часов рабочего дня.       Шум улиц не такой глушащий, музыка в помещении раздражала намного сильнее. Сладко пахнущий дым и раздражающие слизистую глаз мерцающие неоновые огни. Обилие разодетых людей, выкрашенные яркими красками девушки, отчаянно пытающиеся привлечь таким образом хоть чьё-то внимание. Было чёткое ощущение, что они приехали в какой-то дешёвый клубешник, чтобы найти какую-то более-менее терпимую на один вечер. По спине неприятно-противное чувство от своих же мыслей. Отведённые в сторону глаза. Он вышел за здание где-то на середине разговора о предстоящих концертах. Слава делился мнением о городах, рассуждая с Колей и Давидом о пригодности определённых площадок и степени их забитости на определённые промежутки. Когда за стол наконец-то опустился Кашин, тема вильнула на неприятную ему об ограничении аудитории. Начался небольшой спор, в ходе которого то повышались голоса, то был слышен задорный смех. Иногда есть ощущение, что по напряжению взглядов они друг на друга накинутся, а по итогу просто закрывают тему, виляя в другое русло и совершенно не обращая внимания на возникшую заминку. Ему бы иметь возможность говорить так просто. Обходить волнующие или напрягающие темы и соскальзывать на что-то более приятное и располагающее. На плечо ложится покрытая татуировками ладонь, и Руслан улыбается едва заметно, протягивая Корякову сигарету из пачки. Парни ещё в начале общения выяснили, что курят похожие, потому, оказываясь на улице, всегда делились.       — Ты чего от всех сбежал? — Илья сразу понял, что он именно сбежал, а не просто вышел покурить и подышать воздухом. Руслан человек довольно компанейский в своей обычной среде обитания. Не утомляемый, хотя и не всегда очень просто идущий на контакт. Ему нужно влиться, поймать коннект с человеком, как это было когда-то с брюнетом. Но в моменты отсутствия настроения вся его экстравертность превращается в труху и опадает пеплом к ногам.       — Да так… Не выспался. Давид с Колей в такую рань к нам завалились, — злосчастное «нам» режет слух и пробивает мелкой дрожью. Раньше было так легко говорить это «мы», что он и не придавал этому значения. «Мы записываться», «Мы гулять», «Мы на съёмки», «Мы в рестик», «Мы в магаз», «Мы дома». Мы, мы, мы… Постоянно с Даней, постоянно вместе. Над ним даже девушка собственная шутила за такое обилие совместного времяпровождения. Ну а что поделать когда с ним было приятнее и спокойнее?       — Тоже, — повисает длительная тишина, нервирующая Корякова и успокаивающая Тушенцова. Зеленоватые глаза по лицу друга бегают обеспокоенно, пепел падает с зажатой меж пальцев сигареты, — Ты точно в норме? Вы с Даней… Много времени вместе проводите, — поджатые губы и остекленевший взгляд. Руслан рассказал как-то по пьяне одну из историй чисто чтобы посмеяться, а Илье этого в целом хватило, чтобы понять, что было намного больше, чем одна история. Хватило взгляда и тоски, что буквально всю комнату плесенью покрыла после этого рассказа. Илья знал о небольшой Русиной проблеме, потому и выражения всегда старался подбирать, лишний раз не произносить имя.       — Да… — не успевает он договорить, как на улицу выходит и сама главная проблема из обсуждения — Даня. Парень о чём-то вполголоса говорит по телефону, хлопая по карманам в поисках сигарет. Илья обменивается с Русланом взглядами и, быстро затушив сигарету, скрывается за тяжёлыми дверьми кальянной, утопая в тепле помещения. Даня только смотрит непонимающе ему в спину и, завершив диалог, на Руслана поворачивается.       — Секретничали, что ли? Помешал? — Руслан хмыкает его проницательности, качает отрицательно головой и следит, как Кашин, руку в куртку запуская, чапман малиновый вытаскивает. Улыбка сама собой растягивается на губах от осознания того, что вкусы у этого человека меняются так редко, что это даже удивительно.       — Нет. Просто поговорили, — щелчки зажигалкой, глубокая затяжка и прикрытые светлые глаза. Шатен кусает болезненно губы и выпаливает раньше, чем начинает осознавать суть фразы: — Нам бы тоже нужно, — сколько раз они пытались? Десятки? Сотни? Каждый раз всё сводилось лишь к ещё большим вопросам и всё более глубоким самокопаниям. Сейчас всё усложнялось ещё сильнее тем, как они провели эту ночь. Щёки сильнее краснеют, и вовсе не от нарастающего мороза.       — О чём? — он поворачивает голову, спрашивая совершенно прямо и открыто, без агрессии или раздражения, но всё равно заставляет сжать промёрзшие пальцы в кулак. — Мы начинали этот диалог и четыре года назад, и два, и вот только недавно. Ты прекрасно знаешь, что не нравится мне. Знаешь, против чего я иду, знаешь мои принципы, но каждый раз хочешь услышать от меня что-то новое. Руслан, прошло слишком много лет, чтобы уповать на прошлую привязанность, — Тушенцов хмурится, готовый выдать главный аргумент, после которого уверенность выбьется и из-под Даниных ног.       — То есть хочешь сказать, её нет? — Кашин открывает было рот, но тут же замолкает, отводя глаза. Ответ на этот вопрос будто бы плавает на поверхности, и оба очевиднейший ответ знают, но упорно будут стоять на своём. Упёртость и неспособность идти на уступки уже когда-то погубила между ними любую близость. Отчаянно губит и сейчас.       — Время нихуя не лечит… — выдыхая сигаретный дым, заключает повисшую тишину Данила. Зимой всегда быстро темнеет, вот-вот они начнут собираться на выступление, менеджер уже сообщила, что будет ждать на месте. Вот-вот станут разбредаться с улиц немногочисленные гуляющие, пропадёт то долгожданное спокойствие. Голова всё ещё гудит, мысли ни капли не успокаиваются, а навязчивое желание видеть чужие эмоции становится таким сильным, что игнорировать его просто невозможно.       — Не лечит… — соглашается с ним Руслан, выкидывая истлевший окурок в мусорку. Мёрзнут оголённые ладони, толком не согревает куртка и сводит скулы от изморози. Улицы погружаются в тёплый свет фонарей, снег перестаёт блестеть в свете холодных солнечных лучей. Мимо проносятся несколько машин, неизменно по улицам шныряют люди. Нерешённая проблема кажется им такой большой, неразрешимой, болезненной, но, смотря вокруг, приходит простое осознание: это только их проблема. Только им от неё плохо, и только от них зависит, как всё разрешится.       — Но… — Руслан удивлённо поднимает глаза, пристально рассматривая задумчивое лицо с нахмуренными светлыми бровями и слегка потемневшей радужкой глаз, — Но если раны слишком сильно кровоточат, мы сами в силах их заживить, — глаза в глаза и тишина. Поджатые замёрзшие губы, светлая радужка, неотрывно за ними следящая, — Было бы желание, — он так же, как и Тушенцов несколько минут назад, тушит сигарету, придавив носком ванс. Едва заметно касается плеча и скрывается внутри, не дожидаясь какой-то реакции или ответа.       Шатен на морозе простоит ещё несколько минут. Будет неотрывно следить за тем, как снежинки, закручиваясь непроглядной стеной, начнут с неба сыпаться. Прикрытые веки способствуют только тотальной тишине в голове. Утром они просыпались в объятиях друг друга, вчера ночью неотрывно целовались, а сейчас между ними снова эта непреодолимая пропасть, вызывающая только апатию и болезненную пустоту. Без Дани становится противно пусто, и Руслан, кажется, успел об этом забыть. Когда вся компания наконец собирается и выглядит более воодушевлённо, чем утром, все загружаются в такси. В дороге Тушенцов в сторону рыжего больше не смотрит. Даже имея возможность, не стремится соприкоснуться. Впереди только мысли о выступлении и предстоящей отдаче аудитории. И почему тогда на сердце такой противный штиль?