Тур

Поезд в направлении Казань — Уфа

Наше время

      Темнота перед глазами начинает прорезаться уже в поезде. Понять это выходит по мерному покачиванию вагонов и стуку колёс. Рядом, то над головой, то за спиной слышатся чьи-то приглушённые голоса. Либо люди говорят слишком тихо и неразборчиво, либо Руслан разучился понимать человеческий язык. Пальцы обнимают собственное тело сильнее, неприятно сводит затёкшие в одном положении ноги. Под головой мягкая подушка, сверху накинуто холодное одеяло. Почему тогда не лежит? Это разве не кровать в купе? Ему приснилось, что они отпели концерт? Почему тогда так саднит горло и грудь? Они что, не проехали целый город? И что… Даня ему тоже приснился? Тот самый, что, поджимая губы, пытался начать тяжёлый разговор. Что грел замёрзшие пальцы и тащил едва ли не на руках к вокзалу. Или на руках… Или не тащил… Воспоминания обрываются, растягиваются и путаются, меняется хронология. Кажется, они выходили из поезда. Поругать менеджеров, приезжали на саундчек, хвалили друг друга за уровень владения голосом, смеялись с каких-то локальных шуток, перебирали общие воспоминания, связанные с определённым городом. Незамысловатые разговоры, нервозность перед выступлением. Город встречал оглушительными криками и ликованием, радовался каждой песне. Зал был настолько живым и подвижным, будто, слившись воедино, стал одним общим организмом. Не могло же ему всё это просто присниться? Глаза едва разлепляются, тягучее мутное вещество обволакивает разум, цепляется за извилины, словно специально удаляя и вырывая ключевые моменты из памяти. Едва распознавая только расплывчатую картинку, парень пытается приподнять удобнее голову.       — Проснулся? — голос кажется знакомым. Тихий такой, осторожный. Наверное, это так заботливо — не повышать голос, когда другой человек спит. Звучит где-то особенно близко, будто человек сидит в паре сантиметров под боком, но рассмотреть его почему-то не удаётся.       — Нет. Проснётся к приезду, в полудрёме сейчас, — а этот не просто знаком, он знает точно — Данин. Грубоватый, низкий, слегка гнусавый. Снова не закапал свои капли и всё никак не может сходить на операцию. Руслан успевает только подумать о том, что подушка, на которой он спит, почему-то пахнет именно им — Кашиным. И ещё нужно с ним обязательно поговорить, когда они приедут. Почему — не знает. Куда приедут — тоже. Но поговорить нужно…       Руслана, к его удивлению, будит Илья. Голова пустая, немного шумит в ушах, и вид вероятнее всего настолько помятый, будто этой ночью его пропустили через мясорубку. Илья, честно говоря, выглядит не намного лучше. Волосы смешно растрёпаны, глаза моргают поочерёдно и открываются с очевидным трудом. Когда шатен наконец потянувшись спрашиват причину пробуждения Коряков поясняет, что они скоро выходят, указывая на стоящих у выхода из вагона ребят. Тушенцов болезненно вытягивается на неудобном кресле. Картинка начинает складываться воедино, когда выясняется, что всё это время он спал сидя. Та самая подушка — свёрнутая бежевая толстовка, мягкое холодное одеяло — куртка, а события в голове ему не приснились вовсе, просто ребята напились и, видимо, сильно. Илья с очевидным похмельем растирает лицо каждый раз, когда у него что-то спрашивают. Будто спохватившись, забирает у Руслана вещи, с которыми он спал, и вручает их Кашину с благодарным кивком. Шатен пристально следит за этим действием и болезненно сглатывает. Где-то в начале поездки он понимал, что без физического контакта они не обойдутся, но чтобы… Вот так.       Из вагона выходят все настолько изрядно выжатые и уставшие, что становится ясно: завтрашний день выйдет свободным. Об этом же сообщает Анна, ссылаясь на то, что они приехали раньше назначенного срока, зато смогут отоспаться как следует в отеле. Холодная ночь в Уфе кажется намного холоднее вечера, прощающегося с ребятами в Казани. Может, так сказывается явный недосып и похмелье, может, попросту ещё не проснулся. Но руки мёрзнут так сильно, что начинают неметь пальцы, нос морозит настолько, что впору читать молитвы о выздоровлении. Все прошедшие события с самого пробуждения крутятся у Руслана в голове не переставая. Слишком много событий и не сростающихся никак ситуаций. Решая уточнить сразу все не сходящиеся с реальностью обрывочные воспоминания, Тушенцов, придержав Корякова на выходе с вокзала, шепчет ему возмущённо тихо:       — Бля, скажи, что мне это приснилось и меня на руках до машины и поезда не нёс Даня, — Илья смотрит на него несколько секунд глазами как у лисы, живьём пущенной на воротник и начинает смеяться. Гораздо громче, чем хотелось бы старшему, но вполне оправданно, потому что ахуевше-возмущённо-смущённое лицо Тушенцова нужно было видеть.       — Ну… Короче, как мне рассказали, мы напились жутко. Несли на руках или нет, не знаю, но под руки нас тащили точно, — он хлопает по плечу, и Руслан правда с облегчением выдыхает. Если бы это не было сном, он бы сгорел либо от стыда, либо сожрал бы себя сам вместе с совестью. Слать на хуй, говоря, что человек перегибает, а потом оказываться у него на руках — это уметь надо. И Тушенцов так уметь не хотел.       Загружаясь в очередной минивен, Руслан рассматривает вид за окном. Тьма салона укутывает остальных ребят убаюкивающим предчувствием скорого сна. Менеджер что-то тихо возмущённо шипит в телефон, сидя на переднем рядом с водителем. Давид, устроившись на плече Коли, усиленно пытается уснуть снова, а Слава, скатившись в своём кресле, лениво переписывается с кем-то в телефоне. Кашин ютился где-то на самых задних сидениях, укрыв голову капюшоном и сложив грозно руки на груди. Вероятнее всего, так же, как и Давид, пытается поспать. Второй на очереди тура была Уфа. Город, запомнившийся неприятным, нервозным случаем, впечатления от которого смягчались благодаря всё тому же персонажу — Даниле Кашину. Тушенцов бы правда многое в жизни отдал, чтобы не помнить всё тогда произошедшее настолько ярко. Но года идут, а воспоминания о том, как Даня закрывал собой, рукой загоняя за спину, настолько же чёткие, как и в тот вечер. Руслана подгоняли в минивэн, Аня крыла матами всех, кого могла, Роман пытался найти способы поскорее отбиться от этой шайки стервятников...

Уфа. Огни.

26 октября 2018 года.

      Руслан залезает в машину задыхаясь от духоты. Падает на сидения сзади и дрожащими пальцами касается своего лица, в попытках убедиться в его целостности. Глаза беспорядочно бегают, грудь слишком часто и сильно вздымается. Лёгкие плавит, критически не хватает воздуха. Болезненно западает челюсть, дёргаются глаза и сводит мышцы. Когда по щекам безостановочно начинают течь слёзы приходит осознание — это истерика. Истерика такой силы, что трясёт всё тело и сводит все конечности. Он помнит, что раньше так уже бывало. От боли и простой усталости. Сейчас глаза застилал страх, плотной пеленой закрывал весь обзор. Аня что-то кричит впереди, ей отвечает Роман Кобан, ведущий машину почему-то иногда зигзагами и резкими воротами. Слишком сильно заламывает руку очередным тиком, потерянный и напуганный Руслан не удерживает вскрика от боли, жмурится и старается натянуть на голову капюшон. Как же он, сука, устал. Когда в минивэн заскочил Даня, шатен не услышал, но отчётливо почувствовал, что сейчас он сидит рядом. Сжимает одной рукой плечо, второй гладит по затылку, опускает ладонь на шею, едва ощутимо перебирает большим пальцем короткие волосы.       — Это я Русь, я здесь, — когда Тушенцов жмётся ближе к теплу чужой ладони, то чувствует как его крепко обнимают. Гладят спину, плечи, шею, лицо. Он слышит, как знакомый до трепета голос шепчет успокаивающие слова, материт всех родственников и друзей Фейса. Материт с таким усердием, что даже не повторяется. Руслан, сам не зная почему, смеётся. Сжимает куртку на Даниных плечах и прижимается своим лбом к его.       Когда слёзы не так сильно застилают глаза, а тики становятся остаточным проявлением резкого скачка эмоций он наконец разлепляет веки. У Дани сильно расширены зрачки, дрожат руки, что сжимают сейчас Руслану щёки, нахмурены брови и дыхание сбито. Выброс адреналина в его случае всегда проявляется взбалматошностью. Не было бы там такого давления несомненно кинулся бы драться. Но почему-то даже в таких нервозных ситуациях Кашин в первую очередь думал о других. Заденут ли их, напугаются ли, не сделают ли хуже сначала слабым. Они долго смотрят друг другу в глаза. Слишком долго. Шатен всё ещё дрожит от чувства тревоги и потерянности, сжимает их переплетённые пальцы и млеет от ласковых поцелуев, что безостановочно начинают покрывать лицо.       — Даня, ребята… — пытается что-то промямлить, но лишь сильнее в плечо чужое зарывается, надеясь в желанной нежности утопиться.       — Плевать я хотел. Ты важнее, — его целовали так нежно и до желанного долго, будто одними поцелуями можно было осушить заполненную тревогой душу. С Даней всегда было легче. Даня всегда знал, как успокоить. До Тушенцова смысл его слов будет доходить годами. Он ещё долго будет вспоминать это искреннее признание без прямых слов. Дане не важно было, что скажут друзья. Не важно было, даже если бы их засняли на камеру. Дане важен один Руслан. И тогда он честно в этом признался.

Уфа. Такси.

Наше время.

      Шатен моргает потерянно несколько раз. Осматривает тускло освещённый фонарями профиль Кашина и снова раздирает едва успевшие зажить губы. В такси света нет, половина ребят досматривают свой сон, оборванный в поезде, а он всё глаза закрыть не может, мучая себя мыслями о том, от кого столько лет бежал. Даня за время поездки почти привык чувствовать на себе взгляд карих задумчивых глаз. Что у него в голове крутится? О чём думает? Мучается ли он так же сильно от воспоминаний, как сам Кашин? Глаза утомлённо ноют, веки слипаются. Отсутствие нормального сна сильно бьёт по моральному состоянию. Хочется курить. Хочется сжать холодные чужие ладони, переплести пальцы. Хотелось бы напиться. Хочется, чтобы он своими длинными забитыми пальцами в волосы зарылся, успокаивая, поглаживал, шептал о чём-то идиотском. Хотелось бы сделать с собой хоть что-то, но получается только рассчитывать на возможность поспать несколько лишних часов. С ним всегда было спокойнее, он умел смотреть сквозь призму всех заболеваний и находил подход, от которого вся вспыльчивость сыпалась песком к ногам. Взгляд отводит резко, почти напугано. Рыжий знал, что идея провести столько времени бок о бок для его принципов опасная, возможно, и вовсе заведомо гиблая. Знал, что терпеть эти моральные терзания с каждым днём будут становиться тяжелее. Знал, что будет труднее, чем несколько лет назад, когда они только разошлись. Он всё прекрасно знал, когда соглашался ехать. Потому и губы сейчас, поджимая, молчит.       Отель встречает сонной тишиной и роботизированными, вымученными улыбками девушек за ресепшеном. Здесь ситуация накаляется сильнее. Номера, что были выбраны для ребят, сегодня забрали, именно по этому поводу так сильно в машине возмущалась менеджер. Пришлось на скорую руку бронировать то, что было, переоформлять документы, рассчитывать новое время, составлять отчёты и погружаться в документный ад снова. Получилось, мягко говоря, через жопу. Илья, Слава и Аня во втором корпусе отеля, зато в большом номере со скидкой, якобы извинение за доставленные неудобства. Давид и Коля где-то на нижних этажах этого корпуса, в хорошем номере с роскошным видом, такая же попытка извиниться от некомпетентных работников. Даня с Русланом, на одном из верхних этажей, благо всё в том же корпусе. Менеджер долго слушала извинения, но в какой-то момент настолько сильно устала, что просто попросила поскорее выдать им ключи и отпустить отоспаться. Девушки заторопились, едва заметно поглядывая на уставших людей.        Тушенцов, осознавая в какой глубокой заднице начинает оказываться в возмущении вскинул брови, но столкнувшись с умоляющим взглядом уставшей женщины спорить с распределением не стал. Одну ночь можно пережить, к тому же у них несомненно будут разные кровати. Кашин, сонный до потери сознания, даже внимания не предал, имея лишь одно и самое сильное желание — наконец-то, блять, поспать. На нужный этаж поднимаются вместе, неловко переглядываются в лифте через зеркало, отводят глаза и топятся в леденящим душу молчании. В просторный номер первым проходит Даня, скидывая сумки на диван в гостиной. Услужливо зашторенные окна, чистота, приятный запах. Кажется идеальнее и быть не может. Руслан заглядывает в арку меж большой комнатой и спальней, мысленно прослеживая, как связаны ехидные улыбочки Ильи и Коли с двуспальной кроватью, на которую сейчас устремлены глаза.       — Пиздец, — вырывается констатация факта, и, видимо, намного громче, чем изначально хотел старший, потому что следом за ним в ту же комнату заглядывает Кашин, с прищуром обводя пространство глазами.       — Я на диване лягу, — без какой-либо эмоциональной окраски тянет Даня, собираясь наконец завалиться хоть на что-то более-менее мягкое. Но чувствует, как чужие пальцы сжимают кисть руки, и оборачивается.       — Не надо… — Руслан долго смотрит ему в глаза. Оба молчат. Сонный Кашин контекста, кажется, не улавливает, зато улавливает двусмысленность слов сам же их хозяин, — Блять, я в том плане, что мы уже всё равно спали вместе… Ну, типа, в одной кровати... Так какая разница? — пара секунд тишины. Лучше нихуя не стало. Но рыжий так сильно заёбан, что, заметив нарастающий румянец на щеках бывшего друга, прерывает его оправдания.       — Я понял, — зевает, растрёпывая мягкие медные волосы. Без особого стеснения стягивает с себя толстовку, отправляя в сторону какого-то стула в углу комнаты. Проделывает ту же процедуру со штанами. Разминает шею и спать заваливается сразу, едва накрывшись прохладным одеялом.       Вот Тушенцов и остался в тишине один. В голове мысли не о том, пальцы сводит слегка, глаза бегают по тёмному помещению. Спать правда не хочется, вероятнее всего, выспался в поезде. А может, нервы настолько поглотили голову, что там вовсе нет места даже проблеску раздумий о сне. Как спать, когда в душе такой бардак? Когда все мысли заполнены бессмысленными попытками разобраться в себе, при этом не выходя на уступки из-за прошлого. Он же точно решил, что его точка мнения правдива. Что он, ещё тогда, надрывая голос, всё Кашину сказал как нужно и как есть. И о своей личной жизни, и о роде их отношений, и о том, что помогать ему в целом было незачем. Подумаешь, его бросила женщина, которую он много лет любил. Подумаешь, он едва ли не был от неё зависим. Ему мерещилось её присутствие, раздражали любые упоминания. Он даже в попытках забыться к лучшему другу начал лезть совсем не по-дружески. Подумаешь... Это же просто... Ошибка. Ошибки можно прощать, ведь так? Взгляд падает на чужую медленно вздымающуюся спину. Кашин слишком просто принял его тогда. Слишком легко отпускал. Но, видимо, каждому терпению есть предел. И Руслан в какой-то момент настолько заигрался, что смог достичь пика терпения даже этого рыжего мужчины. Отведённые в сторону глаза и поджатые губы свидетельствуют лишь о том, что он ничего не решил и просто убедил себя в правоте, чтобы выиграть хотя бы немного времени на жизнь без загонов.       Пройдя медленно от сумок до спальни, парень всё же решает, что нужно попытаться уснуть. Спину сводит, ноют мышцы, и завтра их дружная компания, скорее всего, куда-то попрётся. Концерт будет так же поздно вечером, а значит, в запасе есть целый день. Руслан подходит к кровати более нерешительно, чем Данила несколько десятков минут назад. Стягивает толстовку и моментально одёргивает длинную футболку вниз, будто на него может кто-то смотреть. Но даже оборачиваться и проверять не имеет смысла. Он точно знает, что на него никто не смотрит. Пальцы складывают осторожно вещи, с трепетностью укладывают на полку шкафа. Обводя глазами скинутые вещи своего временного сожителя, шатен цокает, удручённо закатывая глаза. Тихо пройдя мимо кровати, поднимает вывернутую наизнанку одежду. Выворачивая обратно, складывает, так же бережно убирая на полку. «Как пять лет назад» — проскакивает шальная мысль в голове. Беглый взгляд на спину мирно сопящего мужчины, и парень осторожно ложится под одеяло. Долго смотрит в потолок, думая ни о чём. В голове пустота, белый шум, тело мучают редкие, едва ощутимые тики. Он не раз бывал в Уфе после того дня. Но никогда больше не был тут с Даней. Поворачивая голову, Руслан болезненно сглатывает.       Спящий Кашин для него как отдельный вид пытки. Такой спокойный, умиротворённый, неподвижный. С едва заметной россыпью веснушек, с расслабленными светлыми бровями, наконец оставленными в покое потрескавшимися губами. Его всегда хотелось касаться. Проводить по расслабленному лицу кончиками пальцев, внимательно следить за реакцией и смеяться одновременно, когда глазами сталкиваются. Потому что в тишине смотреть друг другу в глаза странно. Потому что лучшие друзья так не делают. Когда Руслан, убегая от очередной ссоры со Шпагиной, оставался на ночь, они переплетали пальцы, долго, неловко целовались. Отстранялись почти сразу. Потому что лучшие друзья губы друг другу до крови не вылизывают. Когда очень сильно хотелось, Руслан чувствовал на себе желанные прикосновения, сухие губы по всему телу, мягкие поглаживания. Уверял себя в том, что это всего один раз, просто утопиться в других ощущениях. Они повторяли так часто, что знали каждую эрогенную зону друг друга. Когда сильно было нужно, он затыкал себе рот ладонью, чтобы скрыть рвущиеся из груди стоны. Лучшие друзья не трахаются и в душ вместе на утро не ходят. Лучшие друзья друг друга не любят. Как собственные пальцы, едва прикасаясь, убрали прядь с красивого лица, он сам и не понял. Зато отчётливо уловил, как Кашин за удаляющимся теплом вслед потянулся, даже не разомкнув глаз.       — Не спится? — От хриплого голоса сводит судорогой живот и кончики пальцев. Убирая ладонь, старший сжимает ей одеяло у горла, поджимает ноги и смотрит пристально, как зрачки бегают за закрытыми глазами.       — Не могу, — Даня тяжело вздыхает. Потому что тоже не может. Поворачивается на спину и, отрывая ноющие глаза, смотрит в белый потолок, едва освещённый холодной луной из окна. В комнате тепло, греет батарея и одеяло, окна накрепко закрыты, на удивление не душно. Но сон всё равно упёрто не идёт, — Дань, — не отрывая глаз, он кусает губы и сглатывает ком в горле. Они должны поговорить. Хотя бы попытаться. Потому что впереди ещё пять городов, практически две недели бок о бок, постоянно избегать друг друга? Шугаться, как звери? Будучи в Москве, редко задумываешься о том, как там твой бывший друг из Петербурга. О нём легче заглушить мысли, о нём редко кто-то напоминает. Здесь, видясь и пересекаясь едва ли не каждую минуту, игнорировать факт ссоры и существования друг друга в целом, очевидно, труднее.       — М? — он поворачивает голову к Руслану. Несколько прядей следуют за его движением, спадая на бок. Повисает тишина. Только в этот раз почему-то не такая напряжённая и тяжёлая, но дышать ровно всё ещё не позволяющая.       — Ты правда думаешь, что я стал таким же, как они? — Кашин смотрит в глаза в поисках уточнения. Как кто? Та деградирующая часть общества, готовая творить любой треш ради мимолётного хайпа и набора хоть какой-то минимальной аудитории? Фрики, зажравшиеся лицемеры и лгуны? Продажные до мозга костей обнищалые выродки? Нет. Нет, потому что ни одно из пришедших в голову слов никогда не ассоциировалось и не сможет ассоциироваться с Русланом. Потому что он никогда таким не был и, в искренней надежде Дани, никогда таким не станет. Слишком другой, слишком много видевший и слышавший. Слишком через многое прошедший.       — Нет. Конечно нет... Но меня правда пугало, что такое окружение тебя испортит. Сейчас понимаю, что ты прав. Как бы я там ни хотел, а лезть к тебе и уж тем более за тебя решать, с кем общаться, а с кем нет, я не имел никакого права, — Снова тишина. Руслан опускает глаза, кусает губы. В шестнадцатых-семнадцатых годах они всей дружной компанией таких хуями крыли, высмеивали и показывали на всеобщее обозрение их вторую сторону. Сейчас одна половина из той самой компании из игры вышли вовсе, вторая вливается в то русло, где есть деньги. Остаток, в составе Дани Кашина, упорно сопротивляется течению, выстраивая надёжную плотину из собственных принципов и одобрения аудитории.       — Мы оба друг друга стоили. Ты лез, куда не просят, а я на любую попытку реагировал так, будто ты мне пушку к виску приставлял, — Даня ухмыляется, снова поворачивает голову, смотря в потолок. Руслан следит за сменой эмоций на его лице и осторожно свою руку из-под одеяла вытаскивает. Когда раскрытой ладони Кашина касаются горячие пальцы, он прикрывает глаза. Размеренно, спокойно дышит, старается уловить каждую проведённую линию. Стоит Тушенцову попытаться убрать руку, как крепкие пальцы ловят, сжимая. Вот они и застыли. Два взрослых мужика. Смотрят друг другу в глаза и слова сказать не могут, боятся всё снова испортить. Даня больше губы не кусает, страшно отвести глаза, прервать образовавшийся контакт. Руслан расслабляет напряжённые мышцы, осторожно переплетает их пальцы, — Как шесть лет назад… — срывается с губ надломленный голос Тушенцова. Кашин сглатывает вязкую слюну и сжимает их ладони ещё сильнее. Хочется чувствовать каждую частицу, каждый миллиметр.       — Нет. Пока нет, — и оба знают, чего для полноты картины из прошлого не хватает.