Big bad wolf

— Доктор, Вы точно уверены, что его никак нельзя сейчас допросить? Дима, кажется, уже целую вечность сидел в кабинете доктора Рубинштейна, пытаясь добиться хотя бы возможности увидеть Волкова. Трясти ксивой и сыпать угрозами не хотелось — в конце концов, официального ордера у него пока не было, и они оба это прекрасно понимали. Так что Дубин изо всех сил старался договориться с Вениамином по-хорошему. Но тот, по своему обыкновению, отвечал на все вопросы так, что Дима чувствовал себя полным идиотом. То есть, вроде бы, ему и ответили, подробно ответили, распространенно так, но понятнее от этого не становилось. Ему уже порядком все это надоело, но пока еще он был готов посоревноваться с Рубинштейном в упорстве. — Дмитрий Евгеньевич, — Вениамин Самуилович тихо вздохнул и ненадолго снял очки, чтобы потереть переносицу. Признаться, упорство этого молодого человека восхищало и даже вызывало у него уважение. Редко встретишь такую преданность своему делу и такое самообладание. Памятуя бывшего напарника Дубина, тот бы уже кричал, пытался разнести весь кабинет, угрожал и фигурально топал ногами как ребенок в истерике (ну или вполне себе реально). — Ну, поверьте, если бы он мог хоть что-то сказать, я бы дал Вам возможность поговорить с ним. Но он ни с кем не говорит. И едва ли сможет в ближайшее время, — вновь пояснил он, смотря Дубину прямо в глаза. — Я не заинтересован в том, чтобы препятствовать Вашему расследованию, даже если Вы обо мне другого мнения. Но Вы сейчас от него совершенно ничего не добьетесь, только время потратите. — Вениамин Самуилович, позвольте, я скажу Вам прямо, что я думаю, — Вениамин кивнул и Дима продолжил: Я уже потратил очень много своего времени, уговаривая Вас дать мне взглянуть на Олега. Если Вы отведете меня к нему на пару минут, чтобы я мог сам убедиться, что он действительно невменяемый, хуже уже не будет. — Что ж, с этим действительно сложно поспорить, Дмитрий Евгеньевич, — Рубинштейн невольно усмехнулся. Кажется, не просто так после ухода Грома Дубин значительно поднялся по службе и все самые сложные дела поручали именно ему. — Софочка! — громко позвал Вениамин, и в дверях тут же появилась миловидная рыжая девушка. Диме подумалось, что иначе как Софочка ее называть действительно не хочется. — Я отведу Дмитрия Евгеньевича к Олегу Давидовичу. Будьте любезны, подготовьте его и расскажите мне о его состоянии, — мягко проговорил Рубинштейн. — Хорошо, Вениамин Самуилович, — девушка кивнула и поспешила выполнять поручение, цокая каблучками. Кажется, на обычно невозмутимом лице Вениамина промелькнуло легкое раздражение. Дима смог сдержаться и не хмыкнуть от мысли, что в следующий раз надо просто заявиться на каблуках и ходить по кабинету, чтобы Рубинштейну самому хотелось отделаться от него как можно быстрее и дать ему уже все, что он хочет, лишь бы Дубин свалил уже и не бесил. — Итак, Дмитрий Евгеньевич, думаю, прежде чем мы пойдем к моему пациенту, стоит немного рассказать Вам о том, с чем мы столкнулись, — Дима кивнул и чуть подался вперед, приготовившись внимательно слушать и постараться запомнить как можно больше. — Мы уже порядка двух недель наблюдаем за Олегом Давидовичем. И я могу с уверенностью заявить, что он не симулирует то, что у нас называется клинической ликантропией. — Ликантропией? — удивленно переспросил Дима. Это слово он, разумеется, слышал. Но обычно оно встречалось ему в фильмах или книгах, посвященных оборотням. — Вы хотите сказать, что он тут у Вас в волка обращается? — Дубин приподнял бровь. — Ну разумеется нет, — Рубинштейн слегка улыбнулся. — Клиническая ликантропия это совсем не то, что показывают в кино про оборотней. Дело в том, что смерть Сергея Разумовского, произошедшая прямо на его глазах, оставила очень глубокую психологическую травму. Думаю, Вы прекрасно понимаете, в каких отношениях состояли эти двое? — Вениамин вопросительно посмотрел на Диму, и тот кивнул, слегка покраснев. — Возможно, Сергей называл его волком — ну, сами понимаете, из-за фамилии это самое очевидное предположение, которое уже никак не подтвердишь. Эта травма стала для него настолько сильной, что он буквально считает себя волком. Разумеется, на нем не растет шерсть, не появились хвост и уши, и не сформировалась волчья пасть и он не стал есть только сырое мясо с кровью. Физически, он все еще совершенно обычный человек, но вот ментально, — доктор тихо вздохнул, — ментально он уверен, что он волк. И повадки у него соответствующие — рычит, кидается на всех, кто пытается к нему зайти, вообще не поднимается на обе ноги. И, как я Вам сегодня уже много раз сказал, совершенно не разговаривает, — закончил Вениамин, разводя руками. — Это лечится? — вкрадчиво спросил Дима, обдумывая сказанное. — Есть несколько методов лечения, — кивнул Рубинштейн. — Сейчас мы даем ему антипсихотические таблетки и антидепрессанты. О каком-то прогрессе пока сказать, к сожалению, нельзя, прошло совсем мало времени. Есть еще психотерапия, но, как Вы можете понять, если просто сидеть и разговаривать с ним, это ни к чему не приведет. Скорее, только вызовет в нем еще больше агрессии. Ну и на самый крайний случай есть электроударная терапия, но проводить ее без подписанного согласия самого пациента или его законного представителя запрещено. Так что ее мы проводить не можем. — И слава богу, — не сдержавшись сказал Дима, отчего губы Вениамина Самуиловича растянулись в легкой усмешке. — Вениамин Самуилович, все готово. Он относительно спокоен, — тихо сказала вновь появившаяся Софочка, чем прекратила дальнейшую дискуссию о гуманности некоторых способов лечения. — Благодарю. Пока Вы свободны, — Рубинштейн кивнул своей помощнице и, когда она ушла, поднялся из кресла. — Если Вы все еще уверены, что хотите его видеть, то прошу за мной. — Хочу, — Дубин тоже поднялся, еле сдержав вздох облегчения — если честно, он сам толком не верил, что действительно добился своего от, кажется, совершенно непробиваемого Вениамина. — Что Вы имели в виду, когда сказали, что его нужно подготовить? — спросил Дима идя по коридору за доктором. Он изо всех сил старался смотреть только в спину Вениамина Самуиловича и не вертеть головой. От больниц он был в принципе не в большом восторге. Уж тем более от психиатрических лечебниц. Для Димы в клинике Рубинштейна всегда веяло каким-то отчаянием и безнадежностью. Наверное, все же надо заглядывать сюда пореже, а то можно и самому стать пациентом, а не просто визитером. — Если нужно дать ему таблетки, сделать укол, или просто осмотреть его — Олега сперва одевают в смирительную рубашку. Больше даже ради его же собственной безопасности — иначе он будет кидаться на решетку. Также было несколько инцидентов с санитарами — мне не хотелось бы, чтобы обрабатывать укусы после Олега Давидовича стало традицией в нашей больнице. После того, как он несколько раз травмировал сам себя, я взял на себя смелость принять такое решение. Или это тоже Вы считаете негуманным, Дмитрий Евгеньевич? — Я не врач, не мне судить о Ваших методах лечения, особенно если Вы считаете, что это помешает пациенту навредить себе же, — тактично ушел от ответа Дубина. Сейчас ему точно совершенно не хотелось погружаться в вопросы врачебной этики и в частности спорить с Рубинштейном о моральной стороне его обращения с пациентом — его и так уже достаточно сильно утомил долгий спор в попытке выбить себе посещение Волкова. Расследованием происходящего в клинике Вениамина Самуиловича, к его же огромной радости, занимался не он, о чем регулярно напоминал себе. Ему и так дел в работе хватало. — Зря Вы редко даете интервью, Дмитрий Евгеньевич. У Вас определенно прекрасная риторика и культура речи, — Рубинштейн тихо хмыкнул. — Благодарю, но я предпочитаю быть не публичной личностью и звездой заголовков, а просто делать свое дело. Да и как-то не до интервью, если честно, — вздохнул он, когда они остановились у дверей в нужную палату. — Мне надо еще что-то знать? Как себя вести с ним? — Увы, пока он совершенно непредсказуем даже для тех, кто занимается с ним каждый день, — Вениамин Самуилович с сожалением развел руками. — Представьте, что он дикая и очень опасная собака. Так что не делайте резких движений, не смотрите на него слишком уж пристально и не повышайте голос, если захотите с ним заговорить. На случай, если он будет слишком агрессивен, во время посещений всегда рядом санитар с транквилизатором. Так что постарайтесь не сильно нервничать. — Я не имею привычки нервничать, даже когда допрашиваю огромных бандитов, сидящих в метре от меня. Не думаю, что меня заставит нервничать связанный человек за решеткой, — прямо сказал Дима, взглянув на Рубинштейна. Сейчас он действительно испытывал только любопытство. — Как Вам будет угодно, Дмитрий Евгеньевич. Я совершенно не собирался Вас задеть, простые правила техники безопасности, сами понимаете, — Дубин лишь коротко кивнул, и Вениамин Самуилович, наконец, провернул ключ в двери, пропуская Диму внутрь. Дубин шагнул в палату, даже не дернувшись, когда за ним закрылась дверь. Он сделал несколько шагов ближе к помещению, где содержался Волков. В целом оно было совершенной копией палаты Разумовского — мягкие стены и решетка с дверью. Сам Олег сидел, забившись в угол, и внимательно следил за каждым движением Димы. Внезапно Дубин поймал себя на том, что он не испытывает к этому человеку ни ненависти ни отвращения. Ему было просто жаль Волкова. И так травмированный человек, у которого не было ни единого шанса перестроиться на мирную жизнь на «гражданке», а соответственно просто счастливо и мирно жить с любимым человеком. Теперь еще и этот самый любимый человек погиб прямо на его глазах. Отчего-то Дубин совершенно не сомневался, что Сергей был единственным якорем, который хоть как-то сдерживал Волкова и помогал ему видеть во всем смысл. Так что Диме было довольно легко поверить в то, что Олег буквально по щелчку просто сошел с ума, потеряв все, в том числе и себя самого. Несмотря на то, что Волков наблюдал за ним очень настороженно, Дубин отчего-то совершенно не чувствовал никакой угрозы. И дело было даже не в том, что их разделяла решетка, а сам Олег был старательно зафиксирован. Просто он вообще не выглядел так, словно хочет кинуться на Диму и вцепиться ему в горло. Вопреки всем уверениям Рубинштейна, что он совершенно неконтролируемый. Дима опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне с Волковым, а после и вовсе просто сел на колени. — Здравствуй, Олег, — мягко произнес он. Волков лишь чуть склонил голову, как пес, которому стало любопытно и он хотел лучше слышать. — Мне жаль, что с тобой все это случилось, — искренне произнес Дубин. Ответом ему был лишь тяжелый вздох. Не то чтобы Дима наивно надеялся, что Волков захочет с ним поговорить, но, кажется, это было каким-то подобием коммуникации. Дима подвинулся к решетке практически вплотную, на что Волков лишь повернул к нему голову, смотря на него настолько тоскливо, что у Дубина защемило сердце. Похоже, несмотря на то, что он растерял практически всю свою человечность во всех смыслах этого слова, он еще не утратил способность понимать, хотя бы на уровне чутья и интуиции. Несколько минут они так и сидели — Дима просто с сочувствием смотрел на Олега, а тот отвечал ему очень усталым печальным взглядом. Дима уже был готов просунуть руку через прутья решетки, но тут дверь распахнулась, и в палату шагнул Вениамин Самуилович. И Волков резко изменился — из совершенно спокойного и даже немного расслабленного он в миг превратился в того, кто определенно может порвать на куски, только дай шанс. Олег вытянулся всем телом, оскалился и приглушенно зарычал, смотря на Рубинштейна с такой ненавистью, что даже Дубину стало слегка не по себе. — На сегодня достаточно, Дмитрий Евгеньевич, — спокойно произнес Вениамин и подал Диме руку, чтобы тот поднялся. Нехотя Дубин принял руку, встал на ноги и вышел за доктором из палаты, заставляя себя не оборачиваться, чтобы окончательно не вывернуть себе всю душу. — Ну, что думаете? — с интересом спросил Рубинштейн, когда они неторопливо пошли по коридору. — Что ему очень плохо. И что он не притворяется, — со вздохом произнес Дима. На душе у него было откровенно скверно от увиденного, и он чувствовал, что нескоро сможет от этого абстрагироваться. — Вы слишком сердобольны для сотрудника полиции, — Рубинштейн тихо усмехнулся. — Кстати, не хотите навестить своего друга? — Не хочу, — слишком уж поспешно ответил Дима. Не то чтобы он не думал об этом, когда ехал в лечебницу. Но все же пришел к выводу, что встреча с Громом не пойдет на пользу им обоим. Еще явно не время. — Ну как знаете, — Вениамин Самуилович пожал плечами, не думая более настаивать. — У Вас еще есть ко мне какие-то вопросы? — У Вас есть хоть какие-то прогнозы насчет Волкова? — спросил Дима, заглядывая в глаза Рубинштейну. — Увы, — тот покачал головой. — Хотелось бы Вас обнадежить, но пока действительно нельзя ничего сказать. Его состояние совершенно не изменилось, и я пока не возьму на себя смелость сказать, что однажды нам удастся добиться хоть какого-нибудь прогресса. — Я Вас понял, — Дима лишь кивнул, чувствуя, что скверны в душе только прибавилось. — Спасибо за сотрудничество, Вениамин Самуилович. Сообщите, если что-то изменится, пожалуйста, — Дубин тихо вздохнул, гадая, сколько ему придется ждать, пока хоть что-то сдвинется с мертвой точки. — Разумеется, Дмитрий Евгеньевич, — Рубинштейн кивнул. Пожав доктору руку, Дубин, наконец, покинул это ужасно давящее на него место и присел прямо на ступеньку возле лечебницы. Копаться в себе сейчас не хотелось от слова «совсем», но он никак не мог выкинуть из головы взгляд Волкова, и от того ему самому становилось только еще более тоскливо. Кажется, еще немного и он начнет курить.