Метаморфозы белой фигуры

             Сначала Владыка (правда, уже бывший) думал: «Ну что ж, значит, теперь буду жить в заточении», и преспокойно лежал на своей койке, которую пробивной Няньцин притащил невесть откуда. Он лечился, кушал кашку, как говорил жрец, весьма полезную и для душевного здоровья, поскольку в ней нет примесей, как в мясе, пил слабый чай, бережный для желудка, почитывал книжки. Можно сказать, экзотика — такого долгого отдыха Цзюнь У не имел никогда, да чтоб его ещё кормили сладкой кашкой на молоке… Поэтому вначале он был покорен судьбе, правда, рана беспокоила. Потом Цзюнь У заскучал. Конечно, это с его стороны можно сказать «был покорен», а потом «заскучал». Со стороны Няньцина принц вначале был необыкновенно воодушевлён, приветлив и ласков, а потом стал угрюм, как дохлая жаба, весь день лежал, уткнув взгляд в потолок, и мог не шевелиться вообще. Смотреть на это было тревожно: утром заходишь — смотрит в потолок; зайдёшь на следующее — будто специально лёг в ту же позу, волосок к волоску, и слой пыли на себя насыпал, лишь бы Няньцина позлить. Вот, что значит «заскучал». «Да уж, скучно», — вполне мирно думал Цзюнь У, а со стороны он, похудевший, с болезненным видом, тусклым взглядом, лежал и не шевелился. Няньцин даже как-то попробовал приманить Владыку обещаниями приласкать (не суть, что именно он пообещал), но тот будто и услышал, а будто и не понял даже, что от него нужно. Не стоит забывать, что рана, нанесённая Се Лянем, не заживала от слова совсем, поскольку Цзюнь У вообще не следил за этим. Если дать вольность и переформулировать то, что Цзюнь У обозначил как «заскучал», то лучше было бы сказать «утратил волю к жизни». Не потому, что он хотел умереть, а потому, что жизнь его не интересовала. Так он и лежал, поскольку делать больше нечего. Однако однажды Няньцин бросил такую фразу, устав от бесконечных перевязок и кормлений этого неподвижного тела, которому что кашу, что землю — заботу не оценит: — Хоть бы спасибо сказал. Нет, лежишь, как камень посерёд дороги. Зачем я стараюсь, если тебе что так, что эдак, лишь бы постель не отобрали. Няньцин в сердцах выругался, махнул рукой и ушёл. Не будем судить его — он старался и говорил принцу много хорошего, чтобы он поправился, но всё это ушло впустую. Хотя эти слова вылетели просто в раздражении и, на самом деле, не было в них ничего особенно страшного, и в чём-то можно согласиться — трудно ли спасибо сказать? Такое, впрочем, каждый человек слышит часто и мало кто обижается. Но не Цзюнь У. Даже Владыка, по сути, не может выбрать, что ему делать. Живи он один на свете — он бы и дальше лежал, периодически думая, что скучно как-то, но он жил не один и случайная фраза Няньцина свернула вектор его мыслей и чувств. Он задумался, почему вообще лежит и даже не прилагает усилий к развлечениям — можно было бы, к примеру, травить Няньцина, или читать, или гонять уюнских крыс. Можно даже Цоцо позвать попить чаю. Чем больше он об этом думал, тем больше замечал, что с ним что-то не так. Он чувствует что-то подобное, когда убивает или причиняет кому-то страдание: похожее на снег, целые сугробы, и оттого снег тёплый и согревает, а то, что течёт из сердца в мозг и обратно, замедляется, останавливается, и перестает течь. Снег лежит и неподвижен. Если холодно, он остается снегом, а если жарко, он становится водой. Цзюнь У смахнул пот со лба и присел на кровати. Почему у него такое же чувство, как когда он совершает насилие? Как если бы его накрыло снегом, всё было белое, тёплое, как во сне, и ничего кругом не видно, только всё белым-бело, почти как в Небесной Столице, стоящей на белых-белых облаках. Как в детстве, когда он накрывался одеялом, и будто бы ничего страшного рядом не было. У Цзюнь У размякли мышцы, и он лёг обратно. Как ни странно, в его голове прояснилось. Стало легче думать, но боль в груди усилилась. Он потянулся мыслями к работе и понял, что нет у него больше работы. К Няньцину, и понял, что обидел Няньцина, да и думать тут не о чем. К всегдашним развлечениям, и понял, что ему от них больше не весело. Он всё попробовал, и ничего не получил. Жизнь пролетела, отсчёт завершился. Кончилась жизнь естественно, как у смертных: Цзюнь У прошёл свой путь, и ему не оставалось ничего, кроме как, подобно мертвецу, лежать. За все годы он исчерпал источник жизни: совершил все действия, какие мог, сказал все слова, какие нужно было сказать, и больше ему черпать нечего. Когда всё исчерпалось, он, по сути, вручил Се Ляню возможность завершить его, Владыки, жизненный путь. Вот он и завершился. Если встать сейчас, вновь взойти на трон, вновь всегдашним жестом подпереть рукой лоб, и вновь, как заведено, прожить свой суетный день, то можно будет ощутить, как испепелело и утратило свежесть всё то, что обычно делал Владыка, и что составляло всю его жизнь. Словно конец её можно было ощутить вот так, как шаг за стену, в определённый день в определённый час, и там будет лишь прах и тление. Змея не лезет обратно в сброшенную кожу; и Цзюнь У не возвращался назад, откуда ушёл. Вот почему он лежал, смотря в потолок. Но чем ему утешиться по смерти, пока ещё он тут, может вспомнить прожитые годы, пролетевшие, как стрелы, а кто их выпустил, куда они упали, уж не важно. Что вспомнить, чему порадоваться, уходя? И никто не подскажет, никто не заглянет к нему в душу кроме него самого и, может, ещё того, по чьей воле он жил. Долго лежал Цзюнь У, думая. К нему наведался Безликий Бай, его вечный спутник, трогал своими холодными руками. Он был как зов и напоминание: «Поторопись, вспоминай, думай, пока не похолодел и не лишился лица, как я». Няньцин ещё приходил и уходил. Разговаривал, заботился и жаловался на проигрыши в карты. Он каждый раз задавал вопросы о настроении и делах у Цзюнь У, но даже не делал вид, что ждёт ответ. Впрочем, о нём позже. Так прошло еще несколько месяцев, а рана по-прежнему не заживала. Размышления ни к чему не приводили, и, может, сама судьба так расположила, что в тот день Няньцин спросил о делах Цзюнь У в той формулировке, которая наиболее подходила для начала разговора, и это же наложилось на общее состояние безвыходности у Владыки. — Как вы? — спросил Няньцин. Цзюнь У открыл глаза, непроизвольно вздрогнул от судороги в мышцах и снова погрузился в дрёму. Сквозь неё он ощутил холодное касание сначала к руке, а потом к лицу. Ему было неприятно, но он не мог никуда деться от ощущения озноба, больше похожего на то, как если бы рыба скользила по его коже. Это ежедневное испытание было тяжёлым не мучительностью, а муторностью: Владыке надоело каждый день испытывать одно и то же. Он вздохнул, издав хриплый свистящий звук, разомкнул губы и ядовитым взглядом впился в Няньцина, вовсе не ожидающего ответа на свой вопрос. — Всю жизнь… Метался из угла в угол, как таракан, пока меня… Пока я сам не бросился туда, где ещё не бывал… Чтоб прихлопнули меня наконец… — Владыка резко дернул повязки на ране. — А нет! Взяли раскалённую иглу и насадили на неё таракана, а он дёргает своими лапками, да до мучителя дотянуться не может… И ждёт, когда игла остынет, а она не остывает. Вынут на секунду, и она снова вонзится туда, где не успевает отойти этот жар… Вот как я себя чувствую, — буквально выплюнул Цзюнь У, во время рассказа приподнимавшийся с кровати, опираясь на руку, как будто вставал в позу, удобную для атаки. Няньцин невольно посмотрел на место, которое проткнул Се Лянь, и где, вероятно, сейчас полыхало, как от раскалённой иглы, у Цзюнь У. Он побледнел и испугался больше самого Владыки, но ощущения у него были ровно противоположные — как в далёкие времена у принца, у жреца резко остыла кровь, он похолодел, как мертвец. Это неожиданное признание совершенно испугало Няньцина. Тем более оно пугало, что произошло не из порыва искренности, а потому, что Владыке надоели расспросы, и жрец вряд ли узнает, что ещё чувствует Цзюнь У, но не говорит ему. Цзюнь У, в каком-то садистском наслаждении, упивался мучением, которое причиняет Няньцину своими словами и своим видом, как это бывает у людей, стыдящихся своих страданий, и оттого предпочитающих подносить их так, чтобы страдали другие, в циничной ядовитой форме, поскольку, вроде как, если сказать это в такой форме, то никто не догадается, что человек глубоко страдает и вообще имеет слабую, ранимую часть души. Он так хотел продолжить повествование от лица своего лирического героя — таракана, насаженного на всевозможные острые предметы — но от волнения у него поднялось давление и полилась горлом кровь. Вместо слов у него вышел булькающий звук и он свесился вниз, чтоб всё беспрепятственно вышло. От его крови шёл густой пар, словно Владыка и правда горел изнутри, и всё в нём закипело. — Чтоб вас всех той же иглой, что и меня!.. — в последний раз злобно прошипел Цзюнь У и потерял сознание. Няньцин вернул лёгкое, почти невесомое тело Владыки обратно в лежачее положение, подоткнул одеяло, убрал беспорядок и сел обратно на край кровати. Его нейтральное выражение лица не было безэмоциональным: в нём всегда проскальзывала тень высокомерной насмешки, будто он знает какой-то секрет и смотрит, как незнающие люди пытаются жить без этого тайного знания, хотя он ни над кем в открытую не смеялся, да и в общем и целом был равнодушен к большинству людей. Однако, так он выглядел, глядя в пол, думая о чём-то своём, а когда он смотрел на Цзюнь У, выражение его лица никогда не было совершенно нейтральным, и тем более насмешливым. Если приглядеться, оно было просящим, будто он звал Владыку за собой, но не мог сказать этого вслух. Его умные лукавые глаза приглашали Цзюнь У куда-то, и если Цзюнь У шёл, то в глазах была нежность, а если противился — печаль и тоска. Сам Няньцин, конечно, едва ли о том знал, что у него столько всего на лице, но вот Владыка замечал что-то такое, хоть и не вполне мог разгадать. Для него все люди что открытая книга — всё на поверхности; Няньцин же ускользал от него, оставаясь непознанным уже тысячелетия. Даже когда Владыка говорил: «Чтоб вас всех…», под «всеми» никогда не имел в виду Няньцина. Строго говоря, в свои злодеяниях Цзюнь У втягивал «всех», но не Няньцина. Тот всегда стоял вообще вне рамок мести, боли, страданий и любви, и, казалось бы, первым делом принц Уюна должен был отомстить своему жрецу, а уж потом всему миру, но вышло как вышло. Возможно, это самое удивительное в тёмной части души Цзюнь У, которая избрала объектом для причинения мучений абстрактных «всех», а не конкретного Няньцина, который как раз причинил конкретную обиду принцу. Вот об этом жрец и думал. Он погладил Цзюнь У по щеке. Та обожгла его руку жаром и исцарапала грубыми шрамами, и Няньцин улыбнулся. — Ваше Высочество. Цзюнь У не отреагировал. Няньцин не отнимал руки и гладил принца. — Какой же вы таракан? Посмотрите, какой вы красивый. Няньцин покачал головой, как бы в укор, что Владыка этого не замечает. — Вы красивее Се Ляня, и сколько цветов я ни видел, ни один из них в самом своём расцвете не был прекраснее. Ассиметричный рот Владыки дёрнулся во сне, а посеревшие бесцветные лики на секунду вновь оживились, как в былые годы, но Няньцин их будто не замечал и видел что-то своё, очень красивое, что заставляло его радоваться вопреки собственным и чужим бедам. — Я знаю, что вы страдаете. Разве это так уродливо, как вы говорите? Разве можно так пренебрежительно говорить о себе? Мы ведь наконец-то одни… Няньцин хотел сказать что-то ещё, однако передумал, резко встал и буквально выбежал из комнаты. То, что он делал вне комнаты заняло много времени, однако Цзюнь У к этому моменту не очнулся. Няньцину пришлось подождать, и на этот раз его выражение лица было вовсе не обычным, а мечтательным и довольным, как будто он решил серьёзную математическую задачу и ждёт не дождётся, чтобы показать её кому-то. Внезапно Няньцин слегка вздрогнул и с хитрым прищуром посмотрел на Цзюнь У. — Что это… С тобой? — с каким-то даже наивным выражением спросил Цзюнь У, тем не менее, он скорее разозлился от выходки Няньцина. — Празднуешь что-то? Няньцин поднял бровь. — Это всё для тебя. — Для меня? Ты издеваешься? Дело в том, что проворный Няньцин раздобыл где-то чрезвычайно роскошные одежды и, соответственно, их надел. Тёмно-фиолетовый цвет верхних одежд как нельзя лучше украшал бледную кожу жреца; распахнутый до груди ворот небрежно скреплялся серебряной брошью, отчего Няньцин выглядел несколько легкомысленно и кокетливо: вроде бы, всё и прилично, но одежды не разъезжались в стороны только из-за маленькой брошки. Пояс туго перетягивал талию — так и хотелось потрогать её приятные изгибы; а узоры ярко били в глаза, они будто нарочито были на грани безвкусицы, чтобы расшевелить нервы у смотрящего на них и настроить на нужный лад. Средний слой был светло-зелёным, как бы подчёркивающий нежность и невинность. Няньцин даже не стал краситься — настолько его лицо было довольным и приятным от внутренней радости, что не нуждалось в доработке. — Разве я не красив? — тихо, но с уверенностью в ответе спросил жрец. Его Высочество язык проглотил. Он хотел (именно хотел!) назло сказать, что нет, не красив, но вместо этого молчал. Это было к лучшему, всё-таки то, что так рьяно берёг Цзюнь У, а именно любовь к жрецу, как единственное светлое чувство, которое ему оставило судьба, берегло и его от собственной злости. — Посмотрите, как я для вас старался, — Няньцин погладил Цзюнь У по щеке. Тот вздрогнул, как от адского огня. — Скажите, Моё Высочество, что я красивый, как раньше. Было неясно, что имел ввиду жрец — сказать, что он также красив, как годы назад, или чтобы Цзюнь У хвалил его, как делал в молодости, заглядываясь на действительно прекрасный облик Няньцина. — Ты красивый, — помимо воли сказал Цзюнь У, будто жрец и впрямь околдовал его, а теперь вертел им, как хотел. — Очень красивый. Няньцин довольно и сыто улыбнулся, продолжая гладить изуродованное усталостью, болезнью и ликами лицо принца. — Правда? — Цзюнь У слабо кивнул. — Вы рады видеть меня таким? Это всё для вас, — ещё раз повторил жрец, и от этого напоминания у Цзюнь У в ране загорелось сильнее. — Для меня?.. — глупо переспросил Цзюнь У, словно не веря, что можно нарядиться для наслаждения другого человека, а не для заигрываний с собственным самолюбием, хоть он и не мог себе представить второго варианта в случае Няньцина. — Для меня? Зачем? Няньцин не удивился вопросу. Сколько вариантов этой беседы он обдумал — много, должно быть. — Чтобы вам приятно было, — ответил Няньцин без излишних пояснений. У Цзюнь У в душе лопнула какая-то струна от прекрасного вида Няньцина и от нежных ласк изуродованого лица. — Больно, — отпихнул чужую руку Цзюнь У и вправду задышал тяжело, как будто ему было очень больно. Няньцин сначала растерялся, а потом залез на кровать и сел сверху на Цзюнь У, чтобы он, если соберётся спихнуть его, хоть постыдился, что жрецу придётся стукнуться головой об пол. — Мне тоже больно. И приятно, — с неподходящим ситуации удовольствием сказал Няньцин. — Что ты делаешь?! — в ужасе прошипел Цзюнь У, выворачиваясь из ласковых касаний к своему лицу. — Больно! Но Няньцин продолжал гладить его, хотя Владыке действительно было скорее неприятно, и это было заметно. — Вы мой самый красивый принц, я люблю вас также сильно, как и всю жизнь, — прошептал Няньцин. Только сейчас Цзюнь У понял, что за прошедшие годы не только он повредился разумом. Няньцин вовсе не издевался над ним, он правда наслаждался своими ласками. — Слезь! — от осознания, что Няньцин не играет с ним, Цзюнь У ещё больше разозлился. — Не смей трогать меня!.. — Вы скучали по мне? Я ведь прав? Вы скучали, и я по вам скучал, — разоблачал своего принца жрец. — Для меня вы самый красивый… Очевидно, речь не о лице, но то, что жрец до того жаждал любить Его Высочество, что не брезговал его касаться, выводило Владыку из себя. — Лжец, — прошипел Владыка. — Специально вырядился, чтобы унизить меня! Няньцин схватил лицо Цзюнь У, зафиксировав его в одном положении и поцеловал, явно наслаждаясь этим. Цзюнь У испугался до остановки сердца. Он всё же не постыдился и спихнул Няньцина на пол. — Лжец, лжец, я знаю, что ты ненавидишь меня, притворщик, лжец! — чуть не плача от отчаяния крикнул Цзюнь У. — Не смей унижать меня! Няньцин спокойно поднялся с пола и с жалостью посмотрел на принца. Тот действительно выглядел жалко, наверное, потому, что не мог притворяться и показывал свою истинную реакцию, не скрытую за злобой, иронией и равнодушием. — Чем я вас обидел? — Хватит унижать меня, — ещё раз с искренней мольбой попросил принц и отвернулся от жреца к стене. — Я больше не могу дать тебе это… Такой красивый Няньцин, ласковый и нежный, он будто вышел из самых тёплых и светлых воспоминаний принца, когда он был лучшим во всём, прекрасный на вид, сильнейший из небожителей, его внутренняя сила и доброта держали на себе веру и надежду всего Уюна. Что «это» не мог дать Владыка? Всё. — Не унижай меня. Хоть ты прояви ко мне милосердие, — Цзюнь У замолк. Он очень устал от всей этой сцены. В глазах Няньцина зашевелилась глубокая эмоция, сложная и неясная. Но чего не было в его глазах — желания отступить. Он снова сел на кровать и склонился над самым ухом Цзюнь У. — Неужели я вас больше не радую? Неужели вы не хотите насладиться мной? Зачем вы думаете о чём-то, смотря на меня? Просто любуйтесь, как любуются заходящим солнцем. Найдите во мне радость, Моё Высочество… Иначе у меня не будет смысла жить. Няньцин ласково поцеловал щеку Цзюнь У и отвернулся, чтобы не жечь взглядом уставшего принца. Некоторое время Владыка помолчал, а потом сказал: — Не могу поверить. — Я знаю. Моё бедное Высочество, — Няньцин тяжко вздохнул. Цзюнь У снова долго молчал, очень долго, прежде чем встать с постели с ужасающе бледным лицом. — Я… Няньцин… — едва не задыхаясь сказал Его Высочество, но так и не смог выдавить из себя то, что жаждал сказать. Няньцин обхватил шею Цзюнь У руками и притянул его к себе, положив его голову себе на плечо и обняв его как можно сильнее. — Я не хочу никуда уходить от вас. Я люблю Моё Высочество. Цзюнь У напрягся всем телом, а в его глазах полыхнуло ледяное отчаяние. — Отпусти меня, солнце, — слабо прошептал он, попытавшись отодвинуться. — Зачем? Куда ты уйдёшь без меня? — Никуда, — тихо признал Цзюнь У, но был так отчаян, что всё равно попытался отодвинуться, издав тихий стон усталости. Няньцин погладил его по голове, очень ласково, как бы прося посидеть смирно. — Отпусти, солнце, отпусти… Цзюнь У отвернул голову от изгиба шеи Няньцина и уставился немигающим, испуганным взглядом в пустоту, а руками робко и нерешительно приобнял жреца за спину. Перед его взором встала картина, как он сам так ласкал Се Ляня, утешая и успокаивая, и сам утешался этим, потому что не было для него Се Ляня, а был он, в молодости, наследный принц Уюна. И в какое недоумение он приходил, когда «он», то есть Се Лянь, отвергал эту ласку, ведь все роли на месте: Се Лянь — это принц Уюна, а Цзюнь У — его наставник, почти как Няньцин, пусть и не совсем так, но лучше, чем быть одному. Он вспоминал, как хотел снова стать для Няньцина Его Высочеством, достойным доверия и любви, как он в итоге стал Владыкой и не испытал ни малейшего счастья от этого. Вспомнилась вся прожитая жизнь и те крохи нежности, которые остались у Владыки и которые он отдал Се Ляню, имитируя своё воссоединение с Няньцином; вспомнилось, что он так ни разу не посмотрел на себя в зеркало, зная, что Няньцин ненавидит это лицо; Как бессмысленно проходили дни; как постепенно Цзюнь У утратил веру в то, что ожидание имеет смысл. Только тонкая нить тянула его сквозь время, заставляя вставать утром, работать, медитировать, делать причёску аккуратной, а одежды нарядными. Вспомнились считанные секунды, когда Владыка смотрел на яркое солнце и испытывал радость, потому что мрак, в котором пребывал окружающий его мир, рассеивался в эти секунды. И становилось радостно, что и Няньцин может видеть эту красоту, это яркое солнце и чистое небо, и, может, вспоминает Своё Высочество и скучает по нему также, как и Его Высочество по своему жрецу. И в эти секунды хотелось жить, хотелось подвести Няньцина к этой картине и сказать, как хорошо жить и что мир — это не только боль, ужас и смерть, а что есть солнце и небо и есть счастье и принц пронесёт тебя, Няньцин, к этому счастью, солнцу, небу. Только посмотри на эту красоту и забудь всё, как я забыл, за секунду забыл, и ты забудь и смотри, как красиво кругом и не обязательно умирать. Цзюнь У снова уткнулся в изгиб шеи Няньцина, не желая вспоминать это, и из его груди сам собой вырвался стон боли, а в глазах, с неслышным грохотом, сломался вековой лёд. Пусть на то малое мгновение, пока Няньцин гладит его по голове, но в глаза Цзюнь У вернулась дождливая весна. — Я не уйду, посиди со мной, не бойся, — ласково шептал Няньцин, счастливо улыбаясь, пока Цзюнь У отчаянно плакал. — Больно, очень больно, мне никогда не было так больно… Цзюнь У не мог отпустить Няньцина, но мечтал, чтобы это закончилось. Это то же самое, что выкурить килограмм табака за раз. Цзюнь У, охладевший и ни о чём не мечтающий, с огромными страданиями принимал объятия Няньцина. «Вот, что я потерял тогда» — с ужасом думал Цзюнь У, чувствуя, какой неимоверной тяжестью кажется лёгкая рука Няньцина на его голове. — Прости меня… — прошептал Цзюнь У, прося прощения у того Няньцина, который ушёл, а не который гладил его по голове. — Отпусти меня, Няньцин, как же мне больно… Цзюнь У не чувствовал вины за то, что сделал, но чувствовал вину за то, что в ту ночь не удержал Няньцина рядом, обрекая их обоих на страдания. И Няньцин не отпускал его, но счастливо улыбался, слушая, как Цзюнь У плачет. Потому что не больно только мёртвым и тем существам, которыми пытался быть Цзюнь У, разрываясь между Владыкой и Безликим Баем. — Мне не может быть больно! Цзюнь У последний раз попытался высвободиться, и наконец перестал, протяжно выдохнул сквозь стиснутые зубы и ощутил то тепло, о котором мечтал и забыл. Владыка наконец остановился, последний раз скользнул тёмным ледяным взглядом по фигуре Няньцина и ушёл, получив то, ради чего не умирал и не позволил Се Ляню убить себя. Наследный принц Уюна покойно сложил голову на плече Няньцина и закрыл глаза, отдыхая и слыша, то же, что и в последний раз, когда Няньцин обнимал его — стук живого сердца и слова: — Только берегите себя, Моё Высочество. Жить — хорошо. И он ответил, что ответил когда-то: — Да, жить хорошо. Спасибо, душа моя.