По горячим следам

4. Рори

      Я ненавижу себя за это. Я хочу вылить все, что накопилось на этом ребенке, я не могу терпеть больше. Мне больно. Мне страшно думать о том, чего я жажду. Так было и с Дереком. Он был хорошим мальчиком, даже не кричал. Нет, это ужасно. Это кошмарно. Я грязный человек. Грязь. Ужасная грязь, не дающая телу покоя. Я не животное, чтобы кидаться на каждого ребенка, но мне так хочется чувствовать что-то. Я не чувствую этого ни с кем кроме этих жалких противных малолеток. Я жалкий. Я не умею быть хорошим партнером. Но если воспользоваться единожды, будет не так плохо? Может быть я останусь любим. Хотя я никогда не был любим. Я никогда не буду любим. Я одинокий человек. Это так глупо, так сопливо. Я не хочу строить из себя жертву, но мне так хуево. Ро, я начал это. Я обязан закончить это. Ради своего блага. Ради твоего блага я сделаю что-то большее, чем просто минутное удовлетворение, чем просто секундный оргазм. Я хочу быть тем, кто достоин твоей любви. Я хочу быть тем, кто положит конец твоему одиночеству. Этот Чойс тебя, наверное, раздражал. Он же обычный хулиган. Почему ты крутился вокруг него? Может ты просто слишком много даешь людям, пока смотришь на то, как все сваливаются к ногам, как карточный домик. Девочки за тобой тоже бегали. Чем же я хуже? Я обеспечу все, что ты хочешь, все, что мы хотим. Тебе нравится это, не так ли? Ты хочешь большего, да? Нет, я хочу надеяться на это. Я всегда думаю о других, но забываю о себе. Может на секунду стоит подумать о том, как бы мы могли провести время вместе? Чтобы нам было хорошо. Чтобы мне было хорошо. Тебе может быть плохо лишь первое время, но я сделаю все, чтобы тебе стало лучше. Я схожу с ума. Я понимаю это, но я хочу быть любимым в ответ. Я не хочу невзаимности. Если не получается добровольно — нужно подчинить себе.

***

Начало августа. 2024 год. Город Нонан, штат Нью-Йорк.

      — И ты снова думаешь над тем, чтобы уехать? Тебе не надоело ни разу? — Вайт, прикрывая лицо своей излюбленной белой шляпой, лениво плетется рядом с Энгелем, кажется умирая от жары. — Бред несешь в последнее время. Серьезно. И Гель задумывается над его словами снова, размышляет о том, что может к черту этот Буффало. Зачем ему переезжать от этой городской суеты в какой-то совсем маленький городок по сравнению с Нонаном. Да, действительно будет глупо, и Мэлл полностью прав насчет переезда. Бросать квартиру и дом не хочется, бросать Вайта тоже не хочется, работа ведь еще есть… — Да не знаю я, я уже ни в чем не уверен, — и он присаживается на скамейку, затем распластывается на ней, приглашая друга усесться рядом, чтобы насладиться долгожданным теньком, спастись от жары. Торрес поправляет чуть великоватую ему белую футболку, затем ставит одну из ног на скамью, завязывая на ступне шнурки. — Ну а что меня тут должно держать? — Ну-у, я, например, — Вайт гордо приподнимает голову. — А если серьезно, как же Ричард? Ты вот так просто оставишь его здесь? — Ему шестнадцать исполнилось, — он вздыхает, отводя взгляд. Не хочет пояснять. — Ага, — Вайт как-то мрачнеет, а затем слегка нервно начинает. — Давай нового тебе найдем. Ну, чтобы ты не печалился или типа того. Меня ведь тебе мало, — тот указывает на мальчиков, которые неподалеку играли в волейбол, постоянно друг друга перебивая или поливая грязью. — Не начинай, а. Ты другой, — Энгель скучающе смотрит на подростков. — Правда, не надо. Я сам разберусь. Не обижайся, — он приобнимает его за плечо, ловя взгляд исподлобья со стороны Мэллори. Вайт съеживается. Торрес, все же, параллельно поглаживая чужое плечо, глядит на эту несносную компанию. В уши ударяет слышный для них агрессивный крик: «А чего я-то тут?! Рори первый начал играть так, а теперь я еще и виноват?!» — один из них, самый высокий среди этой компании, явно был недоволен ходом игры, недовольно глядя на другого через волейбольную сетку, раздраженно отодвигая черные волосы с лица. Торрес сам не заметил, как начал пожирать их глазами, засматриваясь на каждого: Один был смуглым брюнетом, кажется зеленоглазым, стоял возле одного из мальчиков с рыжими волосами, на которого как раз и орал тот самый высокий парниша. По ту сторону сетки стоял как раз он и еще один — тоже черноволосый и кареглазый, правда чуть ниже. Тот тоже был раздражен ходом игры. «Да тут дело не в том, что я так играю, а в том, что ты принимаешь неправильно! Баскетболисты все такие, или просто вы отбитые? — рыжеволосый скрещивает руки на груди, глядя на то, как высокий хмурится. — Майкл, Крис, без нас пока поиграйте, Чойс просто безграмотный и играть не умеет», — видимо, Рори, дружелюбно им отсалютывает. Энгель видит, как высокого берут под руку, уводя с поля, пока на фоне Крис и Майкл разыгрывали верхний пас. Глаз цепляется за Рори, который, становясь уже ближе к их компании, начинает указывать Чойсу на его ошибки: «Ты руки неправильно ставишь. Запястьем отбиваешь, когда нижним принимаешь. А еще у тебя ноги сбиваются», — рыжеволосый наклоняется к его рукам, чтобы поставить их в правильную позицию, затем приседает, чтобы завязать шнурки на белых кроссовках. Энгель опускает взгляд, сталкиваясь с шортами выше колена. Особенно вызывающе для него сейчас выглядели бедра неизвестного рыжего парня, который так удобно присел прямо перед их лавочкой. После этого Торрес неосознанно отворачивается, тяжело вздыхает, чтобы не смотреть туда, куда не надо. В разуме всплывает навязчивая картинка. Ладони сами по себе сжимаются в кулаки, на лице вырисовывается нервная ухмылка. Вайт стряхивает его руку с себя. Начал закипать. Постеснялся бы хоть… «Да че ты мне мозги ебешь-то, мы ж не профессионалы!» — Чойс противится, но руки правильно ставит, ожидая, пока Рори соизволит встать с земли. «У тебя все руки в синяках»,— бережно напоминает ему мальчик, указывая пальцем на его запястья, встает с уже зашнурованными кроссовками. Энгель вздыхает, снова поворачивая голову в сторону парней перед ними. Они не обращают на мужчин внимание, продолжая свои самодельные уроки. И Торрес подумывает над тем, чтобы уйти отсюда как можно быстрее. Этот мальчик точно сводит его с ума. Даже сильнее, чем Ричард в первые минуты их знакомства. — Мы пришли посидеть в парк, — холодно говорит Вайт, поднимая взгляд со своих кроссовок на Энгеля. — Я все понимаю, но… Вайт не мог признаться в том, что ревнует этого идиота к рыжим малолеткам. Он понимал, что это всего лишь интрижки, но на душе скреблись, когда Мэллори осознавал, что взгляд прикован не к его очаровательному белесому лицу, а к каким-то пубертатным язвам. Мужчина хмурится. — Это не то, о чем ты думаешь, — Энгель качает головой, отводя взгляд. — Перестань. И Рори, между тем, как учит Чойса ставить руки правильно и принимать мячи, смотрит на их компанию с каким-то недоверием, но позже не зацикливается на этом, продолжая поучать друга теорией. Энгель вспыхивает. Становится тяжелее дышать. Щеки предательски нагреваются. Он не знает, куда и метаться — просто завороженно на него пялится. — Может пойдем отсюда? — Торрес расплывается в нервной улыбке, пытаясь не сводить свой взгляд с лица Вайта, не отводить его куда-то вбок. — Жарко на улице. Он не может понять, что именно происходит. Все эти мерзкие мысли возвращаются вновь, не давая нормально думать и чувствовать. Энгель чувствует, как интерес к мальчику постепенно подогревается, телом овладевает похоть. Торрес видит недовольное лицо Вайта, видит, как он отрешенно поджимает губы. Энгеля буквально разрывает между ними, и ему пиздецки стыдно за то, что вообще смотрит куда-либо, а не на землю. — Вон тот, да? — отчеканивает Вайт, указывая пальцем на рыжеволосого, который так внезапно удаляется на поле вместе с Чойсом, видимо получившим урок. — Симпатичный? — Ну… — Торрес мнется. — Нет. Не в моем вкусе, — Энгель отметает все мысли насчет Рори, которые у него появились за тот момент, пока парни стояли здесь и тренировались. Он в очередной раз вздыхает, не хочет принять себя и факт того, что он действительно приглянулся ему. Мерзость. Ужасно. — Понятно, — Вайт флегматично пожимает плечами, вставая с лавочки. — Пойдем. Я домой. — Уже? — Энгель встает следом, растерянно поднимая взгляд. — Уже. Что мне тут делать? — Мэллори раздражен. Читает по его глазам. — Останься. Прогуляемся еще. Ты правда ревнуешь? — Энгель усмехается, хотя ничего смешного тут нет. Скорее плакать надо. — Нет. Просто ты меня раздражаешь, — Вайт ощущает, как его пальцы переплетают с чужими. Он не отстраняется. — Забудь о них. Не в моем вкусе, — Энгель умоляюще смотрит на него. — Когда у меня есть ты, думать об этом придурке — преступление. Энгель натянуто улыбается, пытаясь сделать вид, что все хорошо. Он не может понять, почему так себя чувствует, почему ощущает себя так паршиво и грязно. Все это казалось таким ужасным, таким плачевным, что хотелось забиться под лавочку и просто тихо рыдать, вспоминая о трудном детстве, проблемах с родителями и так далее. И Торрес пытается развеяться и жить дальше, пытается уверенно взять Вайта за руку и шагать навстречу хорошим вещам. Только думает он не о Мэллори, а о том патлатом рыжем пацане. И Вайт это понимает, знает, что следует после этого.

***

      Мигающая лампочка в подвале гаража, пропахшего крепким ромом и кровью, не давала покоя запуганному сознанию. Рори трясся от безысходности, не принимая попытки выбраться. Сорванный голос, в кровь стертые коленки, расцарапанные запястья, напоминали о себе, раздаваясь новым потоком боли по телу. Со смерти Кейтлин прошло... Сколько он тут вообще? Рори уже не помнил, сколько ему лет, как его зовут, в какой школе он учится, в конце концов: как зовут его родителей? В голове крутилось лишь одно "имя", — «Ангел». Такое величественное, аккуратное, изящное. Не скажешь, что оно подойдет серийному маньяку-педофилу, который пытает одиноких детей в подвале своего гаража.  Да, он думал об Ангеле, вернее об Энгеле. Ему было его жаль. Наверное Ро просто не мог понять, что чувствует. Ему хотелось быть понимающим, но он не понимал, куда стоит идти дальше. Что вообще значит эта плоская "понимающая" черта характера? К чему она вообще, если Рори ужасный ребенок, друг, одноклассник. К чему это вообще, если он не может быть полезным? Коллинз просто все портит. Он просто обуза, которой навязали, что эта его жертвенность — самая прекрасная особенность. Да, а ты так просто поверил в это, идиот. Разве было непонятно, что это просто лапша на уши, которую Энгель вешает каждой своей жертве? Разве тебе, грязному провокатору, непонятно то, что ты виноват в этом? Тебе непонятно то, что ты здесь — главный злодей? Рори волнительно вздыхал, прижимаясь к холодной стене подвала. Ноги сами по себе поджались к груди, хоть и с особой тяжестью из-за связанных голеностоп. Руки тянули те же веревки. Энгель снова связал его для общей безопасности, для своей же в том числе. Слишком много дергался, когда бился в припадке из-за пропадающей в петле подруги. Слишком много дергался, когда руки оглаживали впалый живот под одеждой. Слишком много выводил его из себя и провоцировал на домогательства. Энгель находился где-то в другом конце этого подвала. Он пообещал не покидать его — и сдержал это глупое обещание, хотя Рори и думал, что у него выйдет сбежать. Но мешало еще кое-что, — мальчик слишком ослаб, чтобы сопротивляться. Голос давно сорван, ноги, словно ватные, не могли двигаться без скованности. Коллинз не знал, как долго здесь продержится, но был уверен в том, что Энгель не позволит ему умереть, пока Рори не исполнит каждую его грязную мечту, о которых он мельком читал в его дневнике. Ро умел разбирать почерка, — и этот навык сильно помогал ему. У Винсента был каллиграфический почерк, хоть и писал он рвано и скомкано, будто игнорировал сложноподчиненные предложения. Он любил что-то зарисовывать в дневнике и иногда показывал это мальчику — будь это какие-то несуразные калякули или шедевр искусства, выполненный простой гелевой черной ручкой. Может быть Рори даже нравилось это, но он все равно был дико напуган, когда Энгель обращался к нему с такой просьбой. Да, жили они, конечно, ужасно, но мужчина любил делиться с ним многим, будто действительно подчеркивал значимость Рори для себя. Мерзко. А еще Рори любил копаться в его дневнике, потому что Энгель позволял только ему читать записи. Он узнал и про Ричарда, и про Вайта, и про то, что Чойса он считает отбитым. Но Ро кажется даже забыл, кто такой Чойс. Для него существует только его мучитель. К сожалению. Но, не стоит забывать и про то, что Коллинз сам понял, как выглядит со стороны из его записей: Энгель считал его наравне чуть ли не с Господом. Да, страшновато, но зато Рори точно знал, что может творить все, что душе угодно. Хотя бы пока это ему разрешает Гель. Хотя, кажется, он просто пудрит ему мозги. Наверное просто показалось. Рори, как слышит тяжелые шаги в его сторону, кривится от отвращения, впечатываясь в тот самый угол, в котором он был жестоко придушен в первую их встречу. Шея до сих пор побаливала из-за постоянных игр с кислородом, которые выводили из колеи полностью, мешая нормально думать и мыслить. Спасибо, что это были не борозды, которые остались на изнеможенном теле Кейтлин. — Как себя чувствуешь? — Энгель выглядел мрачнее обычного. Он был будто не в настроении, но явно чего-то ожидал от Рори. Взгляд помутневший, но почти не отличавшийся от обыкновенного. Ро хмурится. Мальчик ненавидел любые вопросы от Винсента, поэтому предпочитал не отвечать на них, когда Торрес спрашивал какую-то глупость по типу: «Как ты?», «Как дела?», «Может тебе плохо?». Конечно, ему ведь непонятно с первого раза, не умеет этот кретин читать ни по глазам, ни по губам. Все бестолку, бездарно. Разве вообще не было заметно то, как Рори относился к тому, что его каждый чертов день катают на жестоких эмоциональных качелях, внушают то, чего он не должен чувствовать. — Ответа я не получу? — Энгель задает скорее риторический вопрос, подходит к нему. Коллинз вздрагивает, не желая больше поднимать взгляд — жалеет об этом. Мучитель грубо хватает за обе щеки одной из своих массивных кистей, заставляя взглянуть в чужие хмурые глаза. Он точно был не в настроении. — Ро. — Убери свои руки от меня, — ему было все равно на просьбу, даже тихую мольбу мальчика. Рори ощущает то, как рука давит на челюсть, заставляя ту побаливать, наравне с щеками. Но затем, Энгель, будто приходит в себя, вместо агрессии проявляет лояльность, внезапно наоборот поглаживает место пореза на скуле которое до сих пор адски кололо. Коллинз болезненно шипит, пытаясь оттолкнуть психа от себя. — Я так люблю тебя. Прости, — Торрес смягчается, кончиками пальцев ведет по его коже, наблюдая за мальчиком сверху вниз — смотрит на то, как бегают по его фигуре испуганные и панически зашуганные глаза. Рори хмурится, нехотя смотрит ему в глаза, а затем ощущает, как Энгель спускает свои руки ниже, подхватывая его за подмышки, приподнимает с пола. Ро брыкается перед тем, как его ставят на пол, заставляя шататься из стороны в сторону из-за связанных ног. Винсент, недолго думая, усаживает его на стол возле, за боком которого трясся мальчик ранее. — Может ты сядешь нормально? — Энгель раздражается, хмурится, глядит на него. Коллинз обращает внимание на то, что он был в обычной черной водолазке без рукавов, разглядывает его руки. Торрес, видимо, не очень аккуратно работал, раз на внутренней стороне руки красовалось пару шрамов, оставшихся после глубоких порезов до дермы — Рори различал по следам из-за одного знакомого. — К груди ноги прижми, я не могу их развязать. — Зачем? Ну… Зачем тебе это? — он не понимает суть просьбы, пропуская половину мимо ушей, но ноги к груди прижимает, пытаясь от него закрыться. — Меньше глупых вопросов, — он вынимает из брючного кармана складной охотничий нож, поднося его к голеностопам Рори, проходится по веревке, задевает одну из штанин, подрезает ткань вместе с кожей, проходясь лезвием по ней. Энгель внезапно поджимает губы, устало вздыхает, понимая, что сейчас будет. Мальчик в панике дергается, отсаживаясь от него дальше, двигаясь по столу, чуть ли не подпрыгивая от боли, начинает дышать сбито, понимая, что его не просто хотят развязать, а еще и покалечить. — Блять… Потерпи немного. — Не трогай меня! — Коллинз снова оказывается в слезах, шипит, но не может дотянуться до свежего пореза. Небольшие капли крови застывают в тонкой ране. — Уйди… Я не хочу… — он хотел. Он не боялся умереть. — Ро… Не хочу я тебя убивать. Если бы хотел — убил бы давно, — Энгель уже конкретно уставал от его вечных истерик. Это временно. Он уже нашел средство, чтобы подавить эту бойкость. Но лучше Рори не говорить о своих планах вообще. — Не бойся, ради Бога… Ро молчит, роняет слезы на поверхность шаткого стола, пропахшего влажностью, всхлипывает пару раз, перед тем как вытянуть ноги снова, с огромным трудом и сомнением. Он поджимает губы, не хочет смотреть на мучителя, будто мысленно защищаясь от его влияния. На лице Торреса расцветает удовлетворительная ухмылка. Иногда он поражался, как легко работают эти провокации и манипуляции на сломленных детей. Нужно состроить из себя жертву — и тогда их недоверие сразу притупляется, вся ярость уходит на второй план: и тут тебе уже ребенок, который плачет от собственной ненужности, жалеющий тебя вместо себя. Сладкое чувство. Ужасная похоть. Грязно. Энгель вновь проводит по веревке ножом, разрезая ту полностью. Затем тянет руки к его ногам, ощупывает голеностопы, смахивает кровь с раны, впоследствии убирая лишние тонкие соединения бечевки. Рори вздрагивает, когда все же поднимает взгляд и видит, как Винсент протягивает свою руку "помощи", предлагая опереться на нее, чтобы слезть. Коллинз нехотя тянется к нему, но резко осознает что-то. — Убери нож, — его до сих пор смущало то, что Энгель так странно сжимает в своей кисти охотничье оружие. Было страшно. Ро задумывается над тем, насколько же он ужасен. Да, Рори, именно ты сюсюкаешься с ним. Ты жалкий и наглый провокатор. Сексуальный объект, который пытается внушить себе то, что это противно и мерзко. Тебе же нравится это внимание? Оно давно прекратило доставлять отрицательные чувства. Лезешь на рожон. Гнусно. Энгель хмыкает, затем пялится на нож в своей руке, складывает его. Вздыхает, понимая, что все может выйти из под контроля прямо сейчас, еще не начавшись. Это огорчает лишь на мгновение. Мужчина чуть замахивается перед тем как откинуть свое оружие на несколько метров — на холодный бетон гаража. Затем он ожидающе смотрит на Рори, который с недоверием на него косится перед тем, как подать руку в ответ. Ро мог бы просто свалиться лицом в пол без этой опоры. Жалко. — Теперь лучше? — Энгель смотрит на него с неким сомнением перед тем, как потянуть на себя за кисть. Быстро, но не так сильно, чтобы это не причинило дискомфорт. Рори даже валится на него, впечатываясь щекой в грудь, благо не той, которую сам же и повредил из-за своих дерганий, затем пару секунд стоит так, не понимая, что происходит. В глазах читается опустошение до тех пор, пока Торрес не кладет свою руку на его спину. И тут он понимает, что это ему не снилось. Хотя, кажется, Ро уже не различал реальность и кошмары, которые иногда видел банально в состоянии бодрствования. Пребывание здесь — уже кошмар. Мальчика скручивает от осознания того, что сейчас происходит, но он точно не в силах шевелиться, отталкивать от себя. — Отойди… — Рори пытается оттолкнуть его от себя, и Энгель послушно отпускает его. Это было похоже на отведение подозрений, втирание в доверие. Мерзко. Винсент вздыхает, но потом осознает, что у Коллинза есть еще пару проблем — связанные руки. Нужно их как минимум перевязать, чтобы было не так мучительно. В голове появляется идея. Ужасная грязная идея. На лице появляется легкая ухмылка, но глаза до сих пор остаются мутными и непонятными — они не отражали ничего. Недостаточно было просто взглянуть, чтобы понять о намерениях, пока в разуме же крутился целый ураган из навязчивых мыслей. Даже слишком навязчивых мыслей.

У тебя встает на детей. Гель, тебе не кажется это аморальным? Нет, не кажется. Уже ничего не кажется.

Ты хочешь этого? Хочу его.

Как давно ты потерял Дерека? Уже не так важно.

Блядь. Жуткая блядь ты. Нет прощения. Ты до сих пор ребёнок, просто больной и опущенный ребёнок.

      — Мне нужно развязать и руки. Ты сможешь встать, ну, сюда? — Энгель указывает ему головой на другую сторону стола — сейчас они стояли сбоку, ближе к ледяным стенам. В голове родилась одна идея. Очень волнующая идея.

Я люблю эту глупость в нём. Мне нет смысла себя оправдывать. Нам будет отлично.

      Градус безумия повышался. Так же как и это больное вожделение к хрупкой фигуре Рори. Энгель неосознанно бродит взглядом по его телу — мягкие черты лица, выразительные, но уставшие глаза, чуть волнистые волосы, теряющие цвет. Ро был невысоким и аккуратным — как фарфоровая кукла. Его нельзя было назвать тощим. Он был подтянутым, может даже чуть спортивным, но сейчас был больше щедушным. Торрес знал его наизусть — выучил от корки до корки, каждый раз любуясь все новыми деталями во внешности, которые может Коллинз совсем не подчеркивал. У Рори были пухлые губы, которые были небрежно обкусаны и из-за этого казались красными, они всегда напряженно поджаты во внутрь — в первую их встречу все было точно так же. Гель не знал, каково это было до их встречи — желать поцеловать кого-то. Ему были омерзительны поцелуи всегда. Винсент считал это интимным. Ричарда он хотел поцеловать лишь единожды — в момент первых дней отношений, дальше же — как в тумане. Все было отчаянно забыто и выкинуто. И тогда он был по уши влюблен. Но все это забывается с возрастом. Рори был другим. И он действительно был особенным. Вернее, может и не был, ведь Энгель не лгал себе в одной из записей дневника: «Я вру тем, кого люблю. Правильно ли это?». Это было неправильно. Все, что он делает — неправильно. Это все было гнусно и противно. Все это было ужасно. Ро аккуратно, убрав руки за спину, которые иногда неистово ломило, подошел к другой части стола — более широкой, встал к своему мучителю спиной. Хотя эта деревянная конструкция со всех сторон была хлипка и моментами шатка. Он казался даже субтильным, будто навалишься руками — тут же сломается. Древесина беспощадно прогнивала. — Как ты собираешься развязать мне руки? — Рори почуял что-то неладное, когда Энгель взял его за плечи, спускаясь к локтям. Ощущая прикосновения, мальчик нервно сглатывает. — Стой так, это несильно сложно. Я могу развязать такие узлы, просто потребуется больше времени, — голос Торреса нетерпеливо подрагивал. Он будто блуждал в собственных мыслях, монотонно идя по сценарию, который сам себе прописал в голове во всех подробностях. Рори не стал ему отвечать, просто терпеливо ожидая, когда все это наконец кончится. Коллинз, может быть, уже привык к этим девиациям. Признал свое положение, так сказать. Энгель резко опускает свою руку в район его лопаток, вернее где-то между ними, задумается о чем-то, понимая, что может еще применить в этой ситуации. Он с легкостью вжимает его в стол. У Ро перехватывает дыхание, может мальчик даже забывает, как дышать, когда оказывается прижатым к деревянной поверхности. Все, что было нужно — стояло напоказ. Винсент закусывает нижнюю губу, сминает ее зубами, сдерживаясь, чтобы не натворить ошибок раньше времени. Мужчина удерживает хищную улыбку где-то глубоко внутри, одной рукой до сих пор прижимая свою жертву к столу. Ро дрожит, трясется, пытаясь что-то сделать, дергается. — Ты не будешь сопротивляться, — в голосе читается жестокость, которой не было ранее. Он заставляет Рори проглотить крик, который застрял где-то глубоко в груди, который мешал дышать ровно. С губ срывается ожидаемое: — Ты ведь девственник? — Отпусти… Отпусти меня! — Ро плачет. Навзрыд молит и умоляет глазами, жалко прикрытыми, чтобы не ощущать все это. Он сорвется. Еще одна капля — и начнет долбиться головой об этот стол.

Это и есть любовь.

      Ро чувствует, как задыхается. Слезы скатываются по щекам градом. Порез болит из-за них же — сыплет соль на рану, не давая забыть об утрате. Кейтлин…

Я заслужил это.

      Энгель приспускает его брюки, устремляет руки под поношенный вязаный жилет, ощупывает гладкую кожу, поглаживает ее, пересчитывает ребра, подушечками пальцев проводя по еле заметным очертаниям. Он был действительно не тощим — как и хотелось бы Торресу. Гель мог бы вылепить из него все, что посчитает привлекательным. Особенно ему нравились его рыжие отросшие корни, которые перебивали смывшиеся блеклые красные локоны. Был бы он снова рыжим — цены бы ему не было.

Только мой.

      Никакой Чойс бы ему не помешал, даже если бы обстоятельства не сложились бы так. — Тебе не нравится? Если я убью тебя сейчас из-за твоих загонов — все твои знакомые будут дохнуть, как мухи. Твоя Бритни, поцеловавшая тебя тогда, закончит очень быстро, — Энгель наслаждался тем, что может чувствовать контроль, что может пускать ядовитые угрозы, ощущая безнаказанность. — Твой друг дотащил до департамента тот пиджак, в котором ты пришел в первый учебный день в этом году. Чойс, да? Который не умеет играть в волейбол. Ты же любишь его. Любишь его, несмотря на то, как он тебя отталкивает. Кидаешься ему на шею. Что ты в нем нашел, дурашка? Рори рыдает. Он представляет всех своих знакомых, пересчитывает их мысленно, затем представляет их на своем месте. Бритни. Она, наверное, переживает за него. Они действительно поцеловались. Это было в августе. Было давно. Он не помнил, какой месяц сейчас. Октябрь? А нет, кажется, середина декабря. Провалы в памяти мучают, терзают изнутри, заставляют корить себя за беспамятство, которое он испытывает сейчас. Ро сжимает руки в кулаки: то ли от гнева, то ли от отвращения к себе. Стыд. Энгель сжимает кожу до синяков, оставляет царапины — белые полоски, — ногтями. Гематомы бы могли покрыть все тело, если бы он не остановился бы сейчас. Звон пряжки ремня. Это конец его личности. Рори задыхается, ерзает, пытается уцепиться за гладкую поверхность стола, скользя по ней телом. Холодный воздух попадает на кожу, ноги сводятся. Колени прогибаются и дрожат. Он не может прикрыть эту грязь, этот мерзкий стыд, чувство отвращения к себе, к этой ситуации. Коллинз не может понять, что чувствует. Он не ощущает себя в своем теле — будто наблюдает где-то со стороны, смотрит дешевую документалку о преступниках и жертвах. Все это не кажется реальным, мальчик оторван от реальности ровно до того самого момента, когда дело доходит до бедер. Энгель не лапал его через одежду теперь — трогал совершенно нагим и беспомощным, сжимающимся от страха и боли. Рори вспоминает о том, что будет с его друзьями, если он будет так отчаянно и громко всхлипывать. Стыдится, проглатывает сопли, слизывает кровь с губ, которые так резко потрескались. Он не может терпеть это. Искры летят из глаз, Ро кашляет, сильно закашливается. Все вокруг темнеет. Хлопок. Стон.

Мне больно.

Я люблю тебя.

Любовь измеряется не в насилии. Энгель понимает это, но что-то все равно толкает к тому, чтобы с нечеловеческой жестокостью заставить Рори затрястись. Ладонь вжимает в стол сильнее. Ему нравится. Да, это было одностороннее удовольствие, но разве можно так просто прервать их небольшой секрет? Стонет, почти глухо вздыхает, обхватывает другой рукой его неокрепшее и размякшее от боли тельце. Срывает голову. Эйфория. Чувство слепого удовольствия, которое не дает вздохнуть. Он тоже задыхается, как и Рори. Только Ро неосознанно дергался от крови, застывшей в жилах. Мир меркнет. Глаза тухнут. Мальчик рыдает, срывает голос, трясется и скользит хилыми ногами по полу, пытаясь убежать от всей боли, которая сейчас происходит с ним. Он пытается успокоить себя тем, что ему кажется, что это все блядские сны, которые снились ему в этой камере пыток. Энгель перекрывает чувства, притупляет сознание, заставляет выть, лезть на фантомную стену в голове. Только фантомы. Ро не может выть сейчас — прилетит сильнее. Мысли блокирует толчок. Второй, третий. Бросает то в холод, то в жар — Коллинз теряется в пучине собственной безысходности и нереальности происходящего. Он ведь действительно смотрит документальный фильм? Ниже живота, где-то ближе к паху, сильно болит, тянет, скребется. Шлепок. Все постороннее отражается в ушах, заставляя болезненно захрипеть из-за сорванного голоса. Он не мог даже шептать, не мог делать ничего. Мог плакать только внутрь себя, проглатывая все, что чувствовал сейчас. Рори не может очнуться, его размазывает по этому жалкому столу. Ритмичные движения — чертовы толчки отражались эхом. Вздохи. Мальчик не может пошевелиться — все болит. Перед глазами лишь навязчивые надписи в дневнике.

Ро, свет моей жизни.

      Энгель разгорячено дышит, теряет голову, до покраснения сжимает чужие ягодицы, закусывает губу в неприличном тоне, сам изгибается, понимая, что Ро ощущает то же самое, что и он. Хотя нет, ему было не так хорошо. Это что-то на грани безумия, что-то на грани бреда, который никак не вязался с реальностью. Торрес понимал, что Рори еще чуть-чуть — и точно закричит. Смазка — его же собственная детская кровь, дававшая приятные шлепки. Энгель не мог поверить в то, что у него действительно вышло, причем так удачно. Сознание гуляет, взгляд тоже мечется под ослабленному телу — он понимает, что вжимать Рори в стол больше не нужно. Коллинз стал податливее, стал взрослее и грязнее. Теперь эти шавки из его школы никогда не тронут его свет среди этого мрака, — свет, потерявший свои чудо-свойства. Он не светит, он лишь отражает яркие вспышки, пытаясь бороться за свое существование, за право зарыдать, попроситься к матери, чтобы получить утешение. Энгель думал о том, что Рори больше не будет в этом нуждаться, пока испытывает это сейчас — испытывает взрослые отношения на себе, состоящие из похоти и разврата. Но в их случае это было простой невинностью, которую мог бы опорочить кто-то другой. Но Торрес решительно против вмешательств. Он знает, что делает со своим мальчиком. Ро теряется. Боль становится обыденностью. Темп нарастает. Коллинз не может чувствовать — только рыдать. Только жалко и грязно плакать от отрицания удовольствия. Это не шалость, это заковыристая пытка, притупляющая здравый смысл и комфорт. Он не может быть Рори. Он не может быть тем самым Рори Эван Коллинзом. Теперь просто Ро, свет жизни. Свет, потухший навсегда вместе с этим красивым полным именем, потерявшимся во мраке. Еще пару мгновений, и Ро умрет. Умрет в душе. Оболочка станет пустой. Энгель чувствует оргазм. Все это доводит до дрожи в коленях, до безумия, до адского вожделения. Он больше не отрицал свою противную натуру педофила — полностью слился с ней теперь, отрицая образ заумного профессора. Мужчина не понял, сколько времени прошло. Гель молча посмотрел на то, что сделал, заулыбался, так едко и хладнокровно, что захотелось попросту засмеяться от сумасшествия. Рори закрывает глаза, понимая, что только что произошло. Мальчик не может. Теперь он вопит, кричит, захлебываясь в слезах от осознания того, что было неизбежно. Он не понял ничего, но одновременно понял все. Коллинз вырос. Стал настоящим мужчиной. Жизнь переменилась за эти несчастные десять минут. Ро считал каждую секунду, пока его хладнокровно ломали, сгибали пополам, исправляя под себя. Что-то стекает по ногам, по внутренней части бедра. Что-то бесцветное, окрасившееся в алый — его собственная кровь и, видимо, достоинство и честь. Грязь. Это все было сущей грязью. Ро чувствует, как его руки действительно освобождаются из плена веревки — теперь тот хватается за стол, вопит в его поверхность, срывает голос снова, но находит в себе силы издавать нечеловеческий, лишенный здравости крик. Это больше было похоже на одичавший скулеж, чем на вопль. Он плакал и смеялся одновременно — ощущал, как органы внутри разрывались от чувств. Боль. Больно. Было ли это так? Скорее нет, чем да. Рори любит навязывать себе то, чего нет на самом деле. Просто противный и жалкий симулянт, а не великий мученик, которым так пытался показаться. Особенность заключалась в его непорочности, чистоте и добре. Этого особенного Рори Эван Коллинза нет больше. Его нет. Есть только Ро. Просто Ро. Тьма жизни. Абсолютный мрак и грязь.

***

      Я доволен. Хотя нет, я вовсе не доволен. Я мудак? Типа того. Наверное хуже. Я урод. Отец сказал позвонить. Он оставил письмо на старый домашний адрес. Не понимаю, зачем это вообще надо было? Спросить: «Ой, Винсент, а ты себе жену нашел?». Стоит ли им говорить, что их дорогой Винсент насилует детей в подвале и ебется с мужчиной? Стоит? Не думаю, что это им нужно. Они бы меня забили ногами, отправили бы в исправительную колонию и так далее. Ну, это если бы я, конечно, сознался в своей ориентации в лет шестнадцать. Терять мне уже нечего. Плюнул бы им всем в лицо. Теперь нужно выдумывать то, как описывать свою новую женщину. На чей образ теперь опираться? С белокурой голубоглазкой я расстался по легенде месяцев пять назад. Ну, это я, конечно, выдумал на ходу, но надо как-то подтверждать эту легенду. Да, Вай хорошо посмеялся с голосового сообщения от отца, гласившее: «Значит эта твоя Бьянка шалава». Это единственное, в чем мы с ним сошлись. Я дохожу до своего частного участка, лениво беру в руки телефон, набираю номер. Меня даже легонько потряхивает от волнения. Давно я с ним не разговаривал. Мой любимый папочка. Короткие, но длительно звучащие гудки казались вечностью. В уши долбит неистово. Прямо как всхлипы Ро час назад. Нет, мне не больно. Мне все равно. Может стыдно. Очень стыдно, но я ничего не испытываю. Значит завтра буду рыдать весь день. Молодец, Энгель. «Ало?» — слышу противный голос из трубки. Старческий и хриплый. Отцу было уже около пятидесяти или шестидесяти. Не помню, сколько. Не заслужил. Я о нем давненько не вспоминал. — Вам что-то нужно было? — спрашиваю я, вздыхая. Он молчит, будто переваривает мой давно сломавшийся голос. Виделись мы последний раз, когда мне было около двадцати. Шел тридцать второй год моей жизни. Удручающе. Я свалил из Кингстона сразу же, как достиг совершеннолетия. «Мог бы и поздороваться, — старик сначала прерывисто и зло бурчит, а после замолкает вновь. — У тебя наверное невестка появилась уж», — это было ожидаемо. Очень ожидаемо. — Может и появилась, вам к чему? — мне просто лень придумывать ей внешность. — Вы же вроде самостоятельные и взрослые люди, нет? — отец, во всяком случае, старался сделать вид, что он взрослый и статный мужчина. На деле он был еще тем трусом. Я не могу сказать, что трахал сестру моей матери он статно. «Как выглядит-то хоть?» — спрашивает, явно ждет ответа. Придется подумать. И я думаю, кого бы из знакомых мужчин описать. В голове я проворачивал образы один за другим, пока не вспомнил, что отец говорил после расставания с загадочной Бьянкой, мол, хочет мне найти жену: обязательно брюнетку, обязательно красивую, обязательно естественную и привлекательную, чтобы детей нянчить могла, но ни в коем случае не рыжая. Смешно. Значит, откидываем всех, кроме одного варианта. Отвечу так, как ему хочется, ей-богу. — Зовут Роуз. Брюнетка, зеленоглазая, начитанная. Мы счастливы вместе и без твоего вмешательства, если что, — я откровенно врал. Я заметил, что склонен это делать. Представил в голове девушку, похожую на… А не суть важно на кого, главное что совместил приятное с полезным — имя удачно, а внешность уже так, для галочки, для одобрения отца. «Молодец, хоть тут не расстроил. Не зря тебя воспитывали, — воспитывали в его понимании — приносили психологические травмы. — Может у тебя деньги найдутся? Если на капризы твоей жены все не уходит», — началось… — Найдутся. Зачем? — скажу, что моя любовница Бьянка разоряет мое сердце и банковский счет. «Дело такое… Мы в долгах, — он прерывает свою речь. Я уже не удивлен. — Твоя тетя заболела пневмонией, нужны деньги на лечение, а ты понимаешь, что мы с матерью не можем его оплатить», — твою мать. Мою мать. Ненавижу. Меня дергает. Сильно дергает, перекашивает. Не могу об этой дуре даже слышать. Тошно. Голова кружится. Гадость. Грязно. — Сколько? — я флегматично отвечаю ему, пытаясь сделать серьезный вид. На фоне слышу кашель. Сука. Сука. Сука. Сука. Она сука. Я хочу крикнуть ей, чтобы она ударилась о стену и забыла, каково ебаться с моим отцом, каково… Каково… Блять. Не хочу. Не, не буду ничего говорить. Не заслужила. Не заслужила, чтобы я снова истерил. Не заслужила. Ничего от меня не заслужила. «Я не знаю, — его голос звучит потерянно. Старик мнется. — Понимаешь, сколько угодно. Винсент, сынок, я действительно не могу принять от тебя больше ста», — я закатываю глаза, выслушивая эту слезную речь. — Я скину тысячу, ровно. Только не вмешивайся в мою жизнь в ближайший год, — и без него херово. Я открываю приложение банка, лениво нахожу его карту и скидываю ровно тысячу долларов со своего счета, ожидая чек. «Винсент, — он окликивает меня. — А ты позовешь нас на свадьбу?» — Не знаю. Еще подумаю, что делать с любовницей, — я скидываю трубку. Отец перезванивает. Пошел ты, придурок. Так и сказал бы, что тебе нужны деньги, чтобы вылечить свою ненаглядную насильницу. Ты ее так романтично ебал на глазах у матери, а потом ставишь их на одно место в диалоге со мной. Знал бы ты, что твоя милая потаскуха сделала с моей жизнью. Хотя все вы одинаково мрази, которые не поймут ничего. Все вы. И даже я. Я тоже мразь, тоже ничего не понимаю, когда думаю о себе. Я буду хохотать, когда они увидят меня и Стюарта в ЗАГСе. Роуз, все же, его женская версия. Даже и привирать не надо. Сойдет за милую жену. И все же, они, ну, то есть все эти пародии на человека с Арнольдом-Киари звонят раз в год, дабы попросить взаймы и развести меня на подробности из личной жизни. И я даже не преувеличиваю. Потому что им все равно на все, кроме этого. Все равно на мою магистратуру, все равно на исследования, все равно на признание меня как специалиста своего дела. Пусть не удивляются, что меня разыскивают по городу, выделяя как: "Никотинового потрошителя". Чувствую этот саспенс и лица следователей, когда они это придумывали. Гордость прям. Я такой неуловимый. Хочу сдаться. Это не гордость, это безумие. Отец перезванивает снова. Я же все понятно донес. Надо набрать Вайту потом. Расскажу о том, как старик захотел узнать про любовницу. А сейчас лучше в душ схожу, поесть приготовлю, успокоюсь, а потом уже с песней рефлексировать. Нужно написать о сегодняшнем в дневнике. Ро… Займусь им. Нужно привести в порядок… И все привести в порядок. И себя. И свое душевное состояние. Какой же я все-таки мудак. Опять Ангел выбешивает. Чувствую, что снова в обморок. Слышу его голос.