По горячим следам

***

5. Плохо

      Мне херово. Ужасно херово. Вчера я плакал несколько часов, пытаясь найти себе оправдание. Я не могу заснуть, не могу без дрожи в руках пить таблетки. Тошнит. Воротит от себя же. Не хочу думать о том, что произошло позавчера, пытаюсь забыть об этом, собираясь на работу. Еще проводить лекции с невозмутимым лицом, когда ты жестоко изнасиловал ребенка. Ненавижу себя. Я думаю над тем, чтобы снова расцарапать шрамы на лице — стоит вернуться к традиции разукрашивать тело ножом после каждого убийства или изнасилования. Я не хочу больше делать кому-то больно. Я хочу просто покончить с этим. Я не могу фиксироваться на ком-то снова, но не хочу отпускать Ро. Я чувствую себя ужасным человеком. Я и есть ужасный человек. Мне нет прощения.

***

      Мартин спешно захлопывает массивные двери медицинского университета, пулей устремляясь из этого здания. Не хотелось больше видеть лица однокурсников и прочего сброда. Он снова опоздал на лекцию, затем задержался у одного из преподавателей для сдачи зачета, а уже потом только пришел на последнюю пару у профессора Торреса. Кажется, тот был ему очень рад, даже принял факт опоздания, даже не наругав. Нейробиолог был удивительным человеком с огромным багажем знаний — владел многими сферами, постоянно изучал что-то новое. Славно, что на смену тому старому мистеру пришел вполне перспективный человек, несмотря на то, что Мартин проучился с прошлым профессором всего год. Он уже успел его как следует пораздражать, потому что был ворчливым дедом за шестьдесят. О возрасте не судят, но на его лекциях даже мухи вешались от скуки, таким уж был дедуля. А еще бывший профессор был ужасно агрессивным, и первой его мишенью стал именно Стюарт, который не прибрал кудрявые волосы, поэтому мало того, что получил кличку "мисс", так еще и после этого коротко постригся. Мартин спокойно стягивает с лица очки, устало спускаясь по ступенькам, оглядываясь по сторонам, затем лениво открывает мессенджер, останавливаясь, чтобы прочитать сообщение. — Она серьезно? — задает Стюарт вопрос самому себе, понимая, что он явно риторический. — Так это я еще и виноват в том, что ты продажная?! — злобно блокирует уже свою бывшую девушку, убирая телефон в сумку, стискивает зубы. Все эти случайные отношения кончались одинаково. Студент не любил быть особенно серьезным со своими девушками, поэтому стабильно спустя две недели находил себе новую пассию в каком-нибудь клубе. Это было очень смелым решением снова идти на поводу у тех, кто просто зачастую разводил на деньги. Но Мартина, казалось, это даже устраивало. Отец выделял деньги на проживание, значит иногда можно позволить себе побыть разочарованием родителей. Такой образ жизни на нем плохо сказывался, иногда заставляя меланхолично пить красное вино прямо с горлышка бутылки, сидя на подоконнике в своей богатенькой квартире в центре Нонана. Резкое прикосновение где-то на плече, едва ощутимое в порыве эмоций, выводит из мыслей о бывшей. Мартин судорожно оборачивается, сталкиваясь носами с Торресом. Удивительное совпадение. Захотелось убежать прочь. — Кто у Вас там продажный, Стюарт? — Энгель усмехается, отходя от него на пару шагов назад, ловит явную смущенность студента взглядом. — Да никто! Не Ваше дело… — Мартин съеживается, неловко отводя взгляд. — Я сдам все допы завтра. У меня сейчас практика в департаменте. — Да я понимаю, не переживайте. Вижу, как Вы спешите туда, — сарказм прослеживался в голосе преподавателя весьма четко. Тот глядит на то, как Стюарт спешно застегивает все пуговицы на пальто, поправляет волосы, прижимая к себе сумку с ноутбуком. — И что за практика? — Там по делу одному, это не так интересно, не имею права говорить, — Мартин пожимает плечами, смотрит на то, как хмурится Энгель. — Что-то не так? — Я просто тоже обеспокоен, — Торрес понимает, что именно за дело. СМИ давали о себе знать за то время, пока шло расследование. — Мне, наверное, стоит пойти в добровольцы поисковой группы, — Торрес выглядит тревожным. Парню становится даже его жаль. — Грустно, однако. Мартина охватывают сомнения. Он смотрит на нервное лицо Энгеля, затем себе под ноги, а после снова на профессора. Он не желает глядеть в глаза, лишь косо смотрит, хочет отвести взгляд как можно быстрее. Что с ним вообще произошло? Действительно так озадачен произошедшим или что-то другое? Стюарт смотрит на то, как он поправляет рукава кожаной куртки, которые чуть забились из-за телодвижений. Из-под ткани выглядывают свежие бинты, и Март задумчиво хмурится, пытаясь отвлечься от навязчивой мысли. Они стоят в неловком молчании еще пару мгновений. Затем Мартин, понимая, что ему стыдно так просто разглядывать Торреса, медленными шажками идет за территорию университета, но улавливает звук скорого бега. Энгель нагоняет его, идя рядом. Чего ж привязался-то? Стюарт смущенно, и не произнося ни звука, ускоряет шаг. Оставляя мужчину чуть позади себя, но тот не решает отступать. — Я рад, что Вы соизволили прийти на пары, — Энгель слабо улыбается, видимо, до сих пор не находя себе места после фразы Мартина. Переводит тему достаточно резво. — Я удивлен не меньше, поверьте, профессор Торрес, — студент переводит взгляд на него, замечая то, как тот поправляет мешавшую прядь волос за ухо, а затем покрепче затягивает небольшой высокий хвост. — Дополнительные задания сдашь позже. Если по такому делу работаешь, то лучше сделай нормально, а не как обычно принеси мне сырые рисунки и пустые доклады, — Энгель дружелюбно и с долей иронии улыбается ему, напоследок похлопав по плечу. — Зайди ко мне завтра после пар, если придешь. Нам нужно кое-что обсудить. Это достаточно интимно. Надеюсь на тебя, — тут их пути, наверно, расходятся. Кажется, тот хотел сказать что-то еще, глядя на его громоздкие сумки, но по итогу воздержался, шагая в противоположную сторону. Мартин, стоя как истукан, касается своего плеча, на которое легла чужая рука. Странно. Будто бы снова начался этот период, когда Торрес был к нему трепетен. Весь мир снова перевернулся. В голове засели слова о том, что завтра нужно зайти в его кабинет. Что на этот раз? Какие пытки теперь нейробиолог решил ему устроить? Может, нужно сдать зачет? А может, нужно просто поболтать? А зачем тогда называть это "интимным"? Понятие "интим" для Мартина означало что-то настолько близкое, что это даже не сравнится со всеми его бездумными интрижками и отношениями. Интим — что-то гораздо глубже, чем простая близость. Это что-то на совершенно ином уровне. Но, так было только для парня. О чем именно думал Торрес в тот момент — до сих пор непонятно, но любопытно и интересно. Стюарт думает о том, почему Энгель так поменялся в лице. Да, он был обеспокоен, но в голову опять закрадываются страшные мысли: вдруг Торрес причастен к делу? Вдруг это именно он виновен в пропажах детей? Мартин снова качает головой, вздыхает, пытаясь убежать от этих больных предположений, в спешке идет по тротуару в сторону центра города — в свою уютную дорогую квартиру, доставшуюся от родителей. Он мнется, не может сосредоточиться, но думает о том, что обсудит это с Лейлой чуть позже, когда прибудет в департамент. А еще нужно подготовится к завтрашнему разговору. А что вообще с собой взять? Списать не получится… А еще стоит позаботиться о том, чтобы полиция рассмотрела его подозрения и отвергла их. Нужно было убедиться в том, что это лишь плод его воображения. Не может Торрес быть причастен. Он ему доверяет.

***

      Голова раскалывается. В животе пусто. Меня ослепляет яркий свет, исходящий где-то сверху. Это рай? Я умер? Может быть, мне бы хотелось, чтобы это было так. Я открываю глаза, щурюсь и болезненно сворачиваюсь в клубочек, как маленький, еще не видящий после рождения котенок. Где я вообще? Что было? Может, я дома? Закутавшись в одеяло покрепче, снова хочется провалиться в сон, но я мучаюсь, пытаясь перевернуться на другой бок. Все болело. Немного подташнивало. Хотелось просто ненадолго отключиться снова. Мне уже было все равно, где я, что со мной. Я не помню ничего, хочу только подольше поспать. Но навязчивые мысли не дают нормально поспать. Я еле-еле вновь раскрываю глаза, а затем ощущаю, как сильно припухло лицо. Веки тяжелели, и я снова дрожу, привстаю на локтях. Руки не держат нормально из-за слабости. Спина болит, бедра ноют, а задница трескается пополам. Я не могу двинуться без боли. — Блять… — срывается с губ, и я ворочусь, полноценно осматривая комнату. Спереди от меня, в нескольких метрах, стояло несколько громоздких шкафов. На полу лежал какой-то белый пушистый ковер, а сам пол был, кажется, схож с ламинатом. Я не разбираюсь в этом. Справа от меня стояла тумбочка. Там было несколько вещей: стакан воды, какая-то бумажка (вернее листок) и таблетница с несколькими таблетками в ней. Я ненавижу принимать таблетки. Зачем они мне? Я попытался встать, по итогу сел на кровать и согнулся в три погибели, тут же с нее соскочив из-за того, что сидеть мне было слишком больно. На полу возле меня лежали какие-то тапочки — когда-то, в каком-то из отелей, мне выдавали точно такие же. Я глубоко вдохнул, затем выдохнул, пытаясь понять, что со мной произошло. Может, лист бумаги на тумбочке мне скажет об этом? Я небрежно хватаю его, начинаю читать про себя. Узнаю почерк. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Не может же… Воспоминания разблокированы. Я затрясся, пытаясь сконцентрироваться на тексте.

«Может быть, тебе сейчас очень плохо (прости), но я не хотел будить тебя раньше времени. Я на работе, до вечера буду тут. Не скучай. Если очень больно — я оставил таблетки на тумбочке. На кухне приготовил омлет. Съешь его, иначе буду переживать.

Таблетки выпей перед едой, одной будет достаточно. Запей водой, стакан должен быть там же, если кошка не опрокинула. В холодильнике можешь взять себе что-нибудь. Дом свободен.

Все двери и окна заминированы.

Попытаешься уйти я нагоню тебя очень быстро. Надеюсь, тебе будет

лучше.

С любовью, Ангел».

      Я хватаю с тумбочки таблетки, которые он мне оставил. Две штуки. Специально хотел, чтобы я выпил две, хотя написал про одну. Ненавижу. Хочу выпить настолько много, чтобы умереть. Я закидываю две штуки в рот, быстро запиваю прохладной водой, чуть закашливаюсь, но проглатываю, не ощущаю на языке буквально ничего. Мерзость какая-то. Мне было больно. Я идиот. Я ненавижу себя. Я грязный. Я не хочу больше жить после этого. Быть заложником взрослого мужика это самое ужасное, что я когда-либо испытывал. "С любовью", говоришь? Когда взрослые любят детей это не любовь, а ебаная болезнь. Я чувствую как губы дрожат, а по щекам скатываются горячие слезы. Они обжигают мой порез на щеке, про который я почти забыл. Сначала я убил Кейтлин, потом изнасилование, а дальше что? Все по-новой? Потом я умру, когда перестану быть послушным. Я умру от рук этой великой "любви". Хоть я и сам виноват в этом, я виноват в том, что своим жалким внешним видом смог его спровоцировать. Да пошли вы все блять. Я не могу даже вспомнить, как зовут моих родителей. Я не помню имена своих друзей, своей, в конце-концов девушки, если она и была. Я любил ее, во всяком случае. Не знаю, любила ли она меня в ответ, помнит ли она меня? Помнят ли они меня? Хотя наверное, мне не стоит тратить все силы на злость. Я просто виноват. Мне не стоит злиться на того, кто позволил мне жить. Я жертва. И стоило бы это принять. А жертвы всегда провоцируют. Тот мелкий пацан из начальной школы тоже провоцировал нас на унижения. Только я не помню, с кем я его травил. Ну и неважно. Главное, что жертва сама может стать катализатором действий. Я пошел по тому же пути, что и тот балбес. Ну и поделом. Наверное. Хотя унижения и надругательства, удушение — вообще разные вещи. Но смысл один. Оспаривать мое мнение тут некому. Но даже после этих умозаключений, я чувствовал себя опустошенно. Грязно мне было. А если я теперь жертва, повесят ли на меня клеймо провокатора? Плохой ли я теперь человек, друг, собеседник и сын? Плохо ли ко мне будет относиться общество? Если мы отпиздили нескольких пацанов тогда, то будут ли меня бить так же за то, что я стал жертвой? Будут ли меня унижать за то, что я провоцирую взрослых мужиков делать аморальные вещи? Впрочем, я заслуживаю этого. Я больше не непорочный и чистый, а уже официально мудак. Я просто обречен на вечное разочарование. Родители точно меня не поддержат, и я понимаю то, что это и есть клеймо жертвы, — когда от тебя отворачиваются все. Когда тебя презирают и жестоко обращаются за то, что ты неправильный и не угождаешь обществу. Я считаю, что это заслужил и я, и все остальные жертвы. Если ты стал виктимным, то ты должен это оправдывать. Это на всю жизнь. Боль — это на всю жизнь. И мне хоть и сейчас больно, но я иду дальше. Я понимаю, что это бремя, но мне нужно от него отмыться, даже когда это невозможно. Поэтому наверное я ощущаю себя неправильным. Потому что не смирился с этим. Травля — это нормально, когда топишь ты, а не тебя. И жертвы могут спровоцировать, если подсознательно будут хотеть этого. Всеми своими действиями я кричал о том, что мне это нравится. Я кричал об этом, когда убил Кейтлин своими же ногами. Ему понравилось это во мне. Ему понравилась моя жестокость, которую я использовал против дорогого человека, а не против случайного мальчишки. Он любит, когда я делаю больно кому-то, потому что видит мои мучения. Энгель жаждал этого. Ему хотелось сделать из меня жертву, чтобы я был покорным. Он винит себя за это, и мне его жаль, потому что Торрес столкнулся со мной — наткнулся на провокатора и купился. Здесь злодей не он, а я. Я жертва, которая провоцирует. Я жертва, которая заслужила это, точно так же, как и те мальчики, которых я запинывал ногами в коридорах начальной школы. Может мне и мерзко от этого внимания, может я и где-то в глубине души сомневаюсь, но все равно располагаю его к себе. Я особенный, потому что он увидел во мне того, кто хочет внимания и признания. И мне не поверят, если я попытаюсь отбиться от обвинений, потому что это комплекс жертвы, который я заслуживаю. Я заслуживаю всего того, что происходит. Это должно быть правильно. Я зря обвиняю того, кто спас мне жизнь, притащив сюда. Мне стоит просто вести себя покорнее и не выкобениваться лишний раз, чтобы не поставить крест на попытке отмыться от этого позорного бремени. Я задержался в своих мыслях настолько долго, что попросту застыл на месте. Что ж, наверное, надо найти кухню, поесть и спокойно все обдумать… А то я как дебилоид. Немного. На самом деле, мне до сих пор ужасно плохо. Просто не могу нормально соображать, поэтому наверное очень много бессвязно думаю, несу чушь. В глазах начало расплываться, когда я натянул на стопы тапочки. На самом деле, боль немного стихла — я мог спокойно (я стонал с каждым шагом) ходить, правда чуть прихрамывая. Устремившись к зеркалу на одном из шкафов, я смотрю на свое отражение, затем понимаю, что стал выглядеть ужасно: растрепанные волосы, которые стали волнистыми из-за влажности или из-за того, что я просто не мыл голову долгое время, какая-то огромная одежда, вызывавшая отвращение. Он еще и переодеть меня успел. Хорошо придумал, я это блять ненавижу. С меня сползала футболка черного цвета, поэтому я инстинктивно начал ее поправлять, чтобы не оголять плечо и ключицы. Правда она все равно очень нелепо с меня слетала, точно так же как и шорты, похожие на даже что-то удобное поначалу. Только теперь мне приходилось одной рукой держать футболку, а другой шорты, чтобы я случайно не оказался голым посреди коридора пустого дома. Я замечаю, что на моей шее до сих пор виден четкий след от удушья — потому что душили меня часто, и я, может, даже успел привыкнуть к такому обращению к себе. Я на трясущихся ногах выхожу из комнаты, идя по какому-то коридору прямо. Все окна были прочно зашторены, и я не видел, что именно происходит на улице — дома было темно, мрачно даже. Я вошел в первую комнату, расположенную справа от меня. Там была кладовка с какими-то случайными вещами, — мне пришлось спешно ее покинуть, потому что на меня чуть не упали садовые грабли. Слева от меня была уборная, там стоял туалет и ванна с раковиной. Ну, в общем, не так и интересно. Больше комнат тут не было. Я развернулся и побрел в сторону спальни, где лежал раньше и теперь уже вышел в гостиную. Там стоял диван, который нужно было обойти со спинки, чтобы пройти дальше; а еще телевизор, прямо перед ним на небольшом комоде или как это назвать. Перед диваном еще и стоял стеклянный низкий столик для закусок или типа того. У нас тоже дома такой был. А был ли вообще? Я попытался включить телевизор, дотянувшись до пульта на диване, но он не откликнулся. Ну и пошло оно… Больно надо. Видимо, в доме было выключено электричество, чтобы я не пытался самоубиться, но я не нуждался в смерти сейчас, потому что не время умирать. Нужно хотя бы поесть. Я зашел на небольшую кухню, проходя мимо входной двери. На ней висело несколько замков. Окна точно так же, как я и подмечал ранее, были перекрыты. Может это для моей же безопасности, но я очень верю, что оно действительно заминировано — если бы не было, я бы, наверное, давно выломал окна, в конце-то концов дверь. Хотя мне некуда идти. Я не помню свой адрес и не помню как зовут моих родителей. Знаю лишь только то, что отец меня обругает, и, может быть, выставит за дверь ненадолго. Уйду к кому-нибудь из друзей… С какого именно момента мне стало так все равно? Голова кружится, тело снова слабеет. Мне, что, дали отраву? Ноги не идут, и я вваливаюсь в кухню, пытаясь ровно усесться за стол. Сидеть адски больно. Не могу так, буду стоя. Может станет легче после еды, и я перестану терять чувства и сознание. Мне очень плохо. Я не могу ничего с собой сделать, тошнит. Пытаюсь сфокусироваться на еде перед собой — как мне и завещали, — это просто омлет. Ничего большего. Вилка лежит рядом с тарелкой, и я, неспешно хватая ее, отламываю небольшой кусочек, вспоминая о том, как снова питаться самостоятельно. Я не чувствую вкуса — просто инстинктивно закидываю в рот пищу, механически ее жую, чтобы не умереть от голода. Не хочу есть еду от того, кто изнасиловал меня в подвале. Это мерзко. Меня тошнит. Очень плохо… Мало ли, что туда подсыпали, я же вкуса почти не чувствую. Когда я доедаю, проглатывая последний кусок, как-то вздыхаю, снова пытаюсь усесться за стол, роняю пару слезинок от чувства собственной ненужности. Злость на всех сменилась истерией. Я тихо рыдаю, вспоминая все то, что произошло за последние дни, недели, месяцы. Смотрю на эту жалкую пустую тарелку и злюсь на нее. Я соскакиваю со стула, чуть поскальзываюсь, хватаю эту глупую посуду в руки, с силой метаю в стену впереди себя. Я слышу дребезг, чувствую вибрацию осколков о бетонную стену. Еще мгновение и по дому эхом разносится визг посуды, переносящийся в уши и мозг. Противно. Я скатываюсь вниз по кухонной гарнитуре позади себя и начинаю бить ногами по полу, закрываюсь ото всего руками, прикрываю уши. Больно. Страшно. Я не могу так жить. Таблетки приглушили чувства, — я выгляжу жалко и нелепо, как маленький ребенок, загнанный в угол, может это и было так. Прикрыв лицо руками, я тихо плачу, пытаясь проглотить все слезы, катящиеся по щекам. У меня, наверное, истерика или припадок, — я точно не понимаю. — Что ты вообще… — слышу уже знакомый голос, испуганно поднимаю глаза на своего мучителя, быстро пытаюсь проскользить по полу, отползти дальше, сделать все, чтобы он не схватил меня снова. — Это ты разбил? — голос Энгеля леденеет. — Я… Я… Уйди… Пожалуйста, не трогай меня, я… Я не хотел… Я уберу, — я пытаюсь соскочить с пола, умчаться голыми руками собирать эти несчастные осколки, но конечности сковывает. Не могу подняться из-за страха. Я боюсь его. Мне искренне страшно. Не хочу это видеть — зажмуриваюсь. — Аккуратнее в следующий раз. Ничего страшного, я не хочу, чтобы ты поранился, — он со спокойным лицом смотрит на меня, и я не понимаю, что тут вообще блять происходит. — В смысле? — я действительно не понимаю. Энгель неловко отводит взгляд, вздыхает, и я обращаю, как тот одет — знакомую кожаную куртку (видимо, успел скинуть по дороге) заменил черный пиджак и белая рубашка. Брюки были того же оттенка, что и пиджак, и видимо это был костюм, раз они ничем не отличались. Волосы были странно заплетены в высокий небольшой хвост, а челка была как обычно уложена с небольшой завивкой. Торрес стоит пару секунд, затем уходит куда-то в сторону спальни, возвращается через несколько десятков секунд — уже с небольшой шваброй и совком. — Как себя чувствуешь? Ты выпил таблетку? — Энгель с некоторым беспокойством сжимает в руках швабру, принимаясь заметать осколки. — Выпил две… Мне плохо. Я сейчас блевану, — и я не врал. — Я же тебе писал… А если передоз? — Торрес заметает последние осколки, пока я просто сижу и смотрю на то, как он убирает за мной. — Кушал? — Да… Отстань со своей лживой заботой… Тебе же все равно, а ты делаешь вид и себя обманываешь, зачем я тебе сдался вообще? — я возмущаюсь, смотрю на то, как Энгель болезненно поджимает губы, спешно отправляя в небольшую урну в углу комнаты все остатки тарелки. — Если бы она была лживой, я бы тебя задушил в первую нашу встречу еще в августе, — тот пожимает плечами, подходя ко мне, протягивает две руки, чуть наклоняясь, чтобы поднять с пола. Я боюсь. Я задумываюсь над его словами. А что его вообще побуждает вести себя так? Любовь? Но это ведь не было любовью, скорее одержимость. Я многое успел понять, пока сидел в заложниках — Энгель чувствительный человек. Он не любит, когда что-то идет не так, как ему хочется изначально. И мне его искренне жаль. Не знаю почему, но злость сменяется отчаянием и жалостью, хотя я все равно дергаюсь, когда он лишний раз делает шаг в мою сторону — сразу пытаюсь закрыться руками и не двигаться, впадаю в какой-то транс, ступор. — Я тебя спровоцировал, да? Ты любишь меня? — задаю вопросы, от которого Энгель ошарашенно смотрит на меня, пытаясь уловить в моих словах смысл, все же, поднимает с пола, аккуратно приподнимая. — Отпусти меня… — я пытаюсь вырваться, машу руками, грубо отталкиваю его от себя, принимаясь поправлять шорты, которые почти слетели. Он виновато пятится назад, но молчит, пристально глядит в никуда.

Тётя Люси, ты любишь меня? Почему ты это делаешь?

Винни, не забивай себе голову. Конечно люблю. Я же ничего плохого не делаю.

      Энгель дрожит, но сдержанно вздыхает, разворачивается, оставляя меня одного, скрывается где-то в коридоре. Я не понимаю, в чем дело, но по щекам снова катятся слезы. Мне жаль. Может, он заслуживает внимания. Может, я просто много о себе думаю. Я грущу. Снова закрываю глаза. Мне ужасно плохо. Я не могу так. Я могу это остановить. Не знаю, как, но стоит поговорить… Может, я тоже люблю его. Нет. Нет. Нет. Ужасно. Грязно. Больно. Хотя… Я понял, что мы чем-то похожи. Я понимаю, почему он полюбил именно меня, — я изначально не жертва. Энгель просто… Подогнал меня под себя? Вылепил из личности то, что хотел бы видеть сам. Он сделал из меня жертву, пока я над ними издевался, можно сказать, давил и заставлял оставаться теми, кем они являются. Мне не совсем стыдно, но когда я оказался на месте тех мальчишек, мне перестало быть смешно. Я лупил детей без сожаления, замахиваясь ногами и руками, чуть ли не до посинения. И я не видел в этом ничего плохого. Но когда меня начали душить — совсем потерялся в себе. Я сомневаюсь, насколько это правильно: бить беспомощных и жалких. Я сам сейчас беспомощен и жалок; я тот, кого бьют. Когда испытываешь на собственной шкуре и вправду становится жаль, что так делал. Но я не могу отнять, отделить от себя свои странные наклонности. Хотя я просто делал так, как делали мои друзья. А потом мне начало это нравится — начал делать так, как нужно людям. Я думал о том, что выше этих пацанов, что я лучше и сильнее, когда в очередной раз со всей дури пинал одного из них в живот. Я не знаю, насколько я поступаю правильно, не знаю, что со мной происходило… А может, жертва не всегда виновата в том, что происходит? А в чем они были виноваты? Наверное, в том, что переступили дорогу нашей компании. Они поплатились за это, и может, действительно виновны в своем клейме. А виновен ли я? Да, виновен. Энгель хотел, чтобы я был виноват. Он сделал меня таким… Даже когда промолчал на откровенную провокацию, тот понимал, о чем я. И мы действительно похожи тем, что придавливаем слабых ради своего превосходства. Он тоже садист. Тоже конченный. Тоже любит смотреть, как я мучаюсь, когда слетает с катушек. Я улыбаюсь. Ему, наверное, больно от моих слов.

***

      «Отель Дверей» встречает Курта хмуро, не очень дружелюбно. Он пришел сюда по работе, поэтому и в таком ужасном настроении. Лейла приказала снова допросить Парсонса о том, что с ним происходит — типа проверки. Хотя вернее, нужно было просто уточнить детали, и что именно тот знает о Коллинзе. Рэймонд, можно сказать, был одним из подозреваемых. Под описание вполне подходит. Дело в том, что отряд, можно сказать, разделился надвое: Лейла и Джеймс, борющиеся за правоту Ричарда, и Джейкоб и Эшли, которые были "за" Чойса. Курт всегда чувствовал себя лишним в отряде, а когда они начали вести себя вот так, то стало еще хуже, — он стал посредником между этими неугомонными идиотами. Хотя сам Мюллер склонялся к подозрениям Чойса больше, чем к таким ценным показаниям Эванса. Курт чувствовал себя подавленным. Он не так давно поговорил с матерью, получив парочку выговоров из-за того, что не отвечал на сообщения столько времени. Снова отец передавал лишь привет. А точно ли он вообще что-то передавал? Мюллер ни разу не видел его после переезда, а сам опекун никогда в жизни им толком-то и не интересовался из-за профессии. И Курту не хотелось быть таким же. У Джейкоба ведь точно такая же проблема — боится за свою дочь и жену больше чем за себя. Было бы лейтенанту за кого бояться, то тоже давно начал бы. Хотя, он беспокоился за Рэймонда, поэтому и вызвался помочь, а еще потому что Лейла заставила. Женщина была нервной последние два дня — не было ни одной зацепки по делу, а все возможные свидетели качали головой и смотрели на их отряд, как на сумасшедших. Лейле назначали встречу с шефом департамента, поэтому она пыталась готовиться к этому как следует, но все равно получала вслед сомнительные взгляды от других капитанов полиции — тот же Вэлор не очень ее жаловал в последнее время. Вэлор вообще был немного своевольным, выступал любимчиком шефа и пользовался своей ролью. Они с Лейлой были соперниками, скорее конкурентами, потому что босс всегда сравнивал Росс с этим балбесом. Женщине нравилась эта вражда, потому что она всегда могла отстоять свои права и его морально опустить, но Вэл все равно не сдавался, продолжая давать отпор и выводить ее из себя. Курт считал их глупыми детьми в теле взрослых людей. Дверь отеля распахивается, — Мюллер заходит широким шагом, наблюдая на ресепшене пару молодых людей, лет двадцати или двадцати пяти на вид: один из них был чуть выше другого, второй же просто выглядел смазливо. Сразу в глаза бросилась крашенная в фиолетовый челка первого и его карие очи, направленные прямо на сотрудника полиции. Его черные волосы были завязаны в низкий малюсенький хвостик, а на макушке красовался темно-фиолетовый ободок. Выделяло от другого работника его белое, в сиреневую полоску поло под черным классическим пиджаком. На бейдже было выведено: «Глэм Майерс. Консьерж». Очень занимательно. Второго отличали яркие веснушки на щеках и темные, почти черные, прищуренные глаза. Волосы были окрашены в нестандартный цвет — пепельно-серый, а большая часть челки вообще в черный. Его Курт помнил. Это заместитель Рэймонда — Джек Чейз. Сейчас он был одет в серый пиджак, чуть великоватый ему по размеру и черные брюки, заправленные в сапоги. На шее болтался галстук. — Здравствуйте, беспокоит лейтенант Мюллер, — Курт подходит к стойке, за которой стояли парни, открывает удостоверение-книжку, показывая им. — Нужно увидеть мистера Парсонса. Может ли он сейчас назначить встречу? Вы, ведь, — смотрит на Джека, — его заместитель. — Здравствуйте. Ох, да, конечно можете. Не буду задерживать, лучше пройдемте, — сероволосый понимающе кивает, слабо машет рукой в сторону двери, приглашая полицейского пройти. — По какому вопросу? — Хочу опросить, чтобы завладеть большей информацией по делу Коллинза. Вы, наверное, слышали, — Курт поправляет полицейскую фуражку и снимает шарф, бережно откладывая его на стойку-столешницу. — Мистер Парсонс может нам сильно помочь, но чтобы мы могли быть уверены в том, что он невиновен, стоит лично задать пару вопросов… — Тогда конечно, да, стоит поторопиться. Не хочу вас волновать, — Чейз приглашает его пройти далее, вежливо приоткрывая дверь. Мюллер хмыкает, но плавно, делая пару быстрых шагов, идет по коридору. Заместитель неловко поспевает за ним. — Знаете, мистер Парсонс сейчас в огромной тоске. Вы знаете о трагедии, наверное… Но тут еще другое дело. Не так давно возле нашего отеля случилось покушение на убийство. Наша клиентка, вернее постоялец, чуть не погибла… Ужасно страшно. Мы пытаемся разобраться с проблемой. Рэймонд очень нервный… Вернее, мистер Парсонс. — Не поправляйте себя. Не стоит. Да, я наслышан об этом деле. Мой друг разбирался с ним, — он задумывается над тем, можно ли Колдера назвать другом. — Парсонс в депрессии? — Да, именно. Нам всем жаль, что так случилось. Ужасные вещи происходят, — Джек, шагая с ним чуть ли не в ногу, аккуратно трогает Курта за плечо, приостанавливая. — Осторожнее, мы пришли, — среди всех винтажных дверей, эта действительно отличалась — была гораздо величественнее и массивнее. На ней висела табличка с золотыми буквами, словно в корпусе детективного агентства. Там было гордо написано: «Рэймонд Эндрю Парсонс. Директор.» Чейз стучится в дверь, слышит усталое и громкое: «Войдите», пропускает Курта вперед, тактично удаляясь. Мюллер неуверенно заходит внутрь, вздыхает, застывая в дверном проеме. С последнего их разговора прошло достаточно много времени. И то это было несколько слов, когда Курт звонил по поводу смерти Парсонс младшей. Ему было попросту неловко с ним общаться, даже когда полицейский убеждал себя в том, что это по работе, а не просто так. — И зачем ты пришел? Добить меня вздумал, блядь? — Рэймонд злобно обратился к нему, громко говоря это. — Нет. Рэй, ты попросту не в себе. Долго будешь меня сталкерить? — Курт становится увереннее, подходя к его столу, за котором, в достаточно роскошном кресле, сидел сам виновник торжества. — И я по делу. Задам пару вопросов по делу Коллинза. И ты будешь отвечать. Мне все равно, в каком ты там состоянии, — делает паузу, опираясь на стол. — Так же все равно, как и тебе на мое мнение. — Я работаю, — Рэймонд, ранее расслабленно сидящий, съеживается. — Ты мне вообще никак не нужен сейчас. — Маньяка, который твою дочь убил, хочешь найти? — Курт улавливает, как Парсонс меняется в лице, заметно напрягаясь, хмурится. Он устало вздыхает, недолго думая, кратко кивает. — Замечательно. И убери со стола бутылку. В общественном месте питье алкоголя запрещено. По-моему, ты пьян. — Не-а. Был бы пьян — я бы тебя выгнал. Я слушаю твои вопросы. Поторопись, — Рэймонд, пожимая плечами, выкидывает бутылку вина в урну, стоящую под столешницей. Курт, бережно отходя, отряхивает руки от какой-то белой пыли, видимо случайно рассеянной по столу. Это либо известь, либо кокаин. В голову ударяют странные мысли, и мужчина боязливо и усерднее сдувает с рук порошок. Рэймонд напряженно закусывает губу, опираясь на руку своим острым подбородком, лениво глядя на лейтенанта. — Где был в пятнадцатых и шестнадцатых числах? — Курт, приподнимая одну бровь, достает блокнот из нагрудного кармана полицейской куртки. — Здесь. В этом офисе. Спроси у Джека, если интересно, чем я занимался. Я сам не помню, если честно, — Рэй пожимает плечами. — Хорошо, как ты относишься к Коллинзу? Знаком ли с его родителями? — Мюллер записывает его ответ в блокнот, а затем снова глазеет на директора. — Может видел его в числах, которые я назвал ранее? — Он распиздяй и лез к Кэти. Родители у него… Ну, отец нормальный. Мать истеричка, не знаю, — Парсонс закуривает сигару, безразлично укладывая ноги на стол. — Ну, видел. Вечером где-то пошел до магазина. Увидел его на автобусной остановке на Сэйд-стрит. Когда я вышел из магазина, он уже садился в чью-то машину. Марка, вроде «Кадиллак» черный… Ну, что «Кадиллак» сто процентов, но я не понял, какой именно. Вообще тяжело, но вроде это был «Эскалейд». — Ну, одна из самых популярных машин в Нонане. Мы долго искать будем, но действительно спасибо. Может ты кого-то подозреваешь? — Курт очень спешно пытается процитировать то, что сказал Рэймонд. — Я пытался по горячему следу найти виновного, но, посоветовавшись с Колдером… — его перебили. — Ты общаешься с Колдером?… Зачем? — Мюллер удивленно вскинул брови, глядя на него с некоторым негодованием. — Ты не знал? Ну, да, общаюсь. Он мне редко отвечает на звонки, но сам недавно набрал — посочувствовать. Потом поговорили и сказал, что лучше оставить это вам, но он не против помочь с покушениями, — Парсонс с небольшой неловкостью затягивается, выдыхая дым. — Тебе делать нечего что ли? Зачем ты его вообще беспокоишь? В архивы отправили его работать, лишний раз не отвлекай своими звонками… А то его вовсе выгонят и никакого тебе расследования и самосуда не будет, — Курт язвительно цокает, закатывает глаза. Он раздражается из-за того, что Рэймонд беспокоит его друзей, хотя мог бы и побесить его самого. Ревность? — Я знаю, что он в архивах с Хейзом. Хейз меня нервирует. Очень сильно. Он идиот, — Рэй снова затягивается. — Может, просто я не очень понял ситуацию. — Ну, Хейз немного контуженный, это и неудивительно. Ладно, я, наверное, вспылил насчет тебя… — Курт задумывается, вздыхает. — Может, начнем сначала? Рэймонд удивленно на него смотрит, пытаясь понять, как заслужил такое отношение к себе спустя этот короткий диалог. Он горько усмехается, укладываясь на спинку кресла, до сих пор оставляя ноги на столе, выдыхает дым от сигары. Секунды, кажется, длятся вечность, и они пребывают в неловком молчании несколько мучительных мгновений. Затем Парсонс хмыкает, кивает, тушит сигарету, смахивая пепел в пепельницу на столе. — Давай. Может, нам будет легче, — картинка тела любимой дочери до сих пор застывает в голове время от времени. Тот съеживается, прикрывает глаза. — Прости. За сталкерство тоже прости. И за наркоту. Я бросил амф. — А кокаин, как я вижу, нет, — Курт смотрит на него с печалью в глазах. Будто бы, понимал целиком и полностью. — А меня мать обругала снова. И наш отряд поделился напополам из-за твоей дочери и Коллинза. Теперь я посредник между ними. — Заебись, — Рэймонд усмехается, пытаясь всерьез воспринять его проблемы. Они молчат. Долго, просто глядя друг на друга. Парсонс, кажется, готов был заснуть на месте после этой долгой беседы, слегка утомляющей беседы. Курт, боясь прервать молчание, понимает, что Рэй до сих пор относится к нему, как к куску дерьма. Ничего не меняется. Все по-прежнему. Они просто навсегда погрязли в проблемах жизни, наплевав друг на друга. И хоть это перемирие и должно было быть значимым, но Мюллер не видит в этом смысла, несмотря на то, что сам решительно предложил идею. Ничего нового. Снова прежние сомнения. — Ладно, я пойду к себе. Поздно уже. Нужно созвониться с Лэй. Держи себя в руках, ладно? — Курт не получает ответа, просто разворачивается в сторону двери и бредет в свой номер. Уже было все равно, просто хотелось дойти до "дома" и улечься в кровать, чуть переговорив с Лейлой о показаниях. Снова ничего не добился.

Снова опозорился.