По горячим следам

Для заметок.

      Шел третий день с моего пребывания здесь. Не сказать бы, что я рад, но как бы больше не плачу по пустякам. Таблетки, которые выдает Энгель, дают мне чувство безопасности. Я теряю все эмоции и апатично отношусь к тому, что происходит. Это выглядит как антидепрессанты, хотя у меня нет никакой депрессии, и я в них не особо нуждаюсь. Но все тело у меня до сих пор ужасно болит. Принял ванну, все стало хуже. Довел себя до истерики, хотел вскрыться бритвой, даже приготовил горячую воду. Паническая атака, и все снова как в тумане, пока ко мне настойчиво ломились. Хотел утопиться, раз вскрыться не получилось, но подумал, что это будет страшнее. Кровь меня не пугала. Нехватка кислорода тоже. Вода — да. Вообще, вдохновляясь дневником Энгеля, я решил делать записи в «Оно» от Кинга ровно до того момента, пока меня отсюда не вытащат, или пока я сам не сбегу, — смотря, что случится быстрее. Сомневаюсь, что мне хватит сил сбежать. Я начинаю привыкать к такой жизни. Эти вечера мы проводили вместе. Вдвоем. Пока я пытался игнорировать, Энгель ко мне лез. То ласкал меня, то топтал ногами. Не буквально. Руки не распускал. Просто постоянно отстранялся, когда я спрашивал, что ему от меня требуется. Мы посмотрели фильм, и я улегся на диван. Утром проснулся в его кровати. Надеюсь, меня не насиловали во сне. Хотя, он не мог так поступить снова. Слишком несчастный. Меня, к слову, собрались покрасить сегодня, в совершенно чужой для меня темно-коричневый, и я даже догадываюсь, для чего именно. Наверное, Торрес уверен в том, что нас могут быстро раскрыть и нужно скрываться — параноик одним словом. Если я свыкнулся с этими условиями, значит и к новому цвету волос привыкну. Наверное, ему будет тяжело свыкнуться с тем, что я больше не рыжий и красный. Энгель иногда бережно перебирал мои волосы и говорил о том, что они ему очень нравятся. Я привыкаю ко всему этому, серьезно. Чувствую, как сначала рыдаю и бьюсь в паничке, а затем спокойно реагирую на прикосновения. Я смирился. Мне ничего не угрожает рядом с Энгелем. Я понимаю это, но пытаюсь скрыться от чувств. Мне кажется это нормой. Будто за мной и должны ухаживать, собственничать и всячески контролировать. «Ро, туда нельзя ходить, давай позанимаемся чем-то другим?». Позанимаемся чем? Сексом? Снова изнасилуешь? Эти ебучие стокгольмский и лимский синдромы раздражают. И это прогрессирует. Я не хочу быть жертвой. Я не заслуживаю этого, но чувствую жалость на грани с безумием. Мне хочется хохотать и плакать навзрыд из-за него. Хочу изменить имя на «Ро», — точно так же как и забыть это "уменьшительно-ласкательное". Пусть меня называют так; пусть никак не зовут. Уже все равно. Я хочу простого внимания.

***

      Мартин, устало закидывая сумку на плечо, плетется по университету, шаркая ботинками по полу. Пока весь отряд Лейлы (и не только) прочищает машины, в списке появилось несколько потенциальных подозреваемых, — если дело пойдет хорошо, то круг сузится до двух человек. Хотя, если покопаться в документах, то можно выйти на одного верного. Стюарту уже осточертела вся эта суматоха, потому что вся шумиха вокруг дела только набирала обороты. Однокурсники липли и их было не оттолкнуть, когда начинали допрос с вопросами о том, как идет дело, и каково это — работать криминалистом в их департаменте.

Ну, во-первых, не только криминалистом, но и психологом. Во-вторых, все не так уж и радужно…

      Конечно, есть одна небольшая проблема — встречу Торрес лично перенес, потому что у него появились некоторые дела, о которых Мартину знать необязательно. Вообще-то, из-за этого Стюарту пришлось ходить на пары два дня подряд. Это, знаете ли, то еще испытание, учитывая то, что он пытается метаться между работой и учебой и быть полезным везде и сразу. Не всегда получается, но Торрес говорил, что ему все равно приятно работать с Мартином как со студентом, — он достаточно открыто проявлял симпатию. Энгель в принципе был человеком открытым, немного саркастичным и ироничным, но это было, кажется, только прикрытие. Внутренний Торрес от внешнего отличался очень многим, и в его поведение нестабильность проглядывалась весьма четко. Мартин подмечал среди его слегка приподнятых уголков губ потерянный взгляд. Внутренний Энгель обладал шатким эго, и это было видно, когда что-то шло не так, как он хотел. Откуда Стюарту довелось это узнать? Не очень-таки и важно. Теории и наблюдения, а также совместное времяпровождение. Какого характера? Это студент тоже не особо помнил. Безумны ли его доводы? Ну да, естественно. Пару раз постучавшись в дверь кабинета, где обычно проходили лекции, тот получил короткое и утвердительное: «Войдите». Мужчина, кажется, давно уже ждал его, и когда Мартин вошел в аудиторию в спешке и некотором смятении, замечая непринужденного Торреса за столом возле кафедры, он слегка растерялся. Энгель выглядел не как обычно — усталый и сосредоточенный взгляд бережно скользил по экрану ноутбука перед ним, а губы были инстинктивно поджаты. Волосы были благородно расплетены и казались ломкими и совсем соломенными. Хотя так, наверное, и было. Ну, в общем, не так идеально он выглядел, как Мартин изначально планировал его застать — по-домашнему как-то. — Здрасьте, — неловко начал Мартин, чуть шаркая ногами в дверном проходе. Затем, Стюарт все же додумался закрыть дверь, неловко подталкивая ту одной рукой. — Я, надеюсь, не помешал… — Здравствуй, вроде нет, — Торрес смотрит на него с небольшим сомнением, а после продолжает заинтересованно копаться в ноутбуке. — Курсовую Вашу нашел. Жалко конечно, что по профессии пошли, но что с Вас взять. — В плане? Мне кажется, тут не без Ваших лекций. Чем плоха тема «Влияние детских травм на мотивы преступников»? — Мартин вопросительно на него глянул, но после получил в свой адрес заинтересованный прищур. Энгель очень любил играть глазами. С мимикой у него и вправду было чудесно. — Как раз все хорошо. Я хотел обсудить это с тобой, — он подозвал Стюарта к себе, мотнув головой в сторону экрана с открытым документом. — Твоя курсовая тебе явно пригодится. А еще, хочу похвалить, она очень интересна. Весьма экстравагантный выбор, по сравнению с другими твоими одногруппниками. Учитывая, что они навыбирали, — Энгель закатывает глаза, прокручивая в голове все то, что защитили другие. — Может, кстати, хочешь дополнить свою позицию? У тебя есть пару недочетов, о которых стоит подумать, если хочешь работать, как криминалист. — Для начала, мне нужно это перечитать… — Мартин, задумчиво опираясь на стул, за которым посиживал профессор, резко от него чуть отходит, когда Торрес спешно встает, приглашая присесть вместо. Они смотрят друг на друга пару секунд, а затем тот выпаливает. — А зачем? Энгель закатывает глаза, намекая на его долгое осознание ситуации. Март, понимая этот жест, в последний раз провожает его взглядом, прежде чем усесться за рабочее место, чуть поерзав на стуле перед тем, как закинуть ногу на ногу. Сосредоточенное лицо внимательно устремилось в экран ноутбука. Глаза устало начинают читать текст, пытаясь вообще понять, для чего это им нужно в данный момент:

Непроработанные детские травмы оказывают комплексное влияние на личность, а также являются главной причиной возникновения преступного поведения.

      Если Сосна изнасиловал других мальчиков (как оказалось, до этого был еще один, тоже рыжеволосый), то это, наверное, девиация, а не ненависть к рыжим. Возбуждают ли его такие эстетические параметры? С чем связано это влечение? Был ли опыт сексуализированного насилия, направленный на слом личности? Привел ли он к тому, что есть сейчас?

Психологическая травма — результат пережитого длительного негативного, стрессового воздействия на индивида, которые приводят к расстройствам психики, но зачастую вполне поддающихся коррекции.

      Сосна обладает явной импульсивностью, компенсируя это расчетливостью после навязчивых мыслей, — но, кое-что он продумать не смог. Отец пропавшей опознает машину, а остальные — его самого. Преступники чувствуют безнаказанность, когда расследования ни к чему не приводят. Это ощущается для них свободой. Можно творить, что хочешь. Их деяние будет преследоваться, потому что все смирились. Безответственные работники, над которыми так массово смеются серийники, обычно и ловят их мастерски, не церемонясь.

Детские травмы — главные составляющие преступного поведения любого индивида, отличающие его от привычного поведения негативными чертами в виде влияния на межличностное взаимодействие и формирование психэмоционального состояния.

      Сосна рассчитывает на то, что по его поведению сложно будет догадаться, что именно тот испытал в детстве. Он выглядит как открытая книга, но при этом на совершенно чужом языке — невозможно понять точно, что именно лежит в основе личности, расщепляется на несколько осколков, которые тяжело собрать воедино. Это не человек, а самый настоящий монстр. И при таких условиях еще и можно быть вполне суеверным с этими вечными оберегами. Понятно в его деле лишь одно: светлые длинные волосы, глаза непонятного цвета, высокий рост и среднестатистическое телосложение. А еще постоянно уставший взгляд, приглаженная одежда, сильные руки, множественные шрамы на теле, прокол на языке и окрашенная в черный прядь среди копны ломких волос. А это точно было в портрете? Стюарт, а разве это не твои мысли?

Сексуализированное насилие в раннем и позднем детстве сексуальных маньяков.

Мартин оборачивается.

      Когда ты понимаешь, что перед тобой стоит убийца, — нельзя делать вид, что что-то не так. Нельзя показывать то, насколько ты напуган, насколько дрожат твои руки, и насколько твое сердце становится быстрее. Нужно быть хладнокровным. Стюарт теряется, и они смотрят друг на друга: Торрес пялится на него стеклянными непонятными глазами, улыбается, очень несчастно и до одури печально. На его лице выражаются легкий страх и сомнения. Все встает на свои места с этого момента: обеспокоенность Рори, излишняя тревожность по поводу работы Стюарта, курсовая, суеверность и оберег с красивыми инициалами «Э.Т». Это все обобщало его мотив, поведение и повадки. Это особенное отношение — простое прикрытие от полиции? Между ними никогда не было симпатии, а все эти завышенные ожидания были простой бессмыслицей. Разочарование. Шок. Непонимание. Что это вообще было? Что теперь реально, а что глупая околесица? — Спасибо, — говорит преспокойно Энгель. — Мы будем работать вместе, — профессор принимает это, принимает то, что совершил простое самопожертвование. А почему? Почему это так? Зачем? Слова отражаются в разуме эхом. Мир рушится, стремительно шатается и падает, и Мартин не понимает, о какой работе идет речь. Это неправда. Это все глупое вранье. Какой нормальный серийник отдастся в руки криминалисту? Почему это случилось? Почему сейчас все обернулось так? Отрицание боролось с паническим страхом. В глазах начало расплываться. «Спасибо». За что спасибо? За потерянное в один момент время?

Ты виноват в этом?

      — Это абсолютная ложь. Торрес, это, блять, реально бессмыслица, — тихо произносит Мартин, в конце повышает тон, вставая из-за стола. На лице ничего не отражается. Он перестал пытаться. Руки болезненно дрожат. Во рту становится сухо и противно вязко. — Мы друг друга не понимаем, — с этими словами Стюарт, хватая сумку, закидывает ее на плечо, убирается прочь, как можно быстрее, не глядя в сторону Никотинового. Или лучше называть его Сосна? Лучше не думать. Лучше не воспринимать эти доводы как чистую монету. Коридоры института теперь сдавливали мозг и последние остатки разума, которые стремительно испарялись. Становилось страшно. Мартина еле заметно трясло, и сжимая лямку сумки в руках, он пытался удержать пальцы на ней, дабы окончательно не словить паническую атаку прям здесь. Взгляд забегал по стенам, — и даже тут этот проклятый Торрес преследовал его. Среди других наставников был и его портрет. Хотелось вызвать рвоту, разорвать проклятый портрет, осквернить эту глупую стену — выворачивало наружу и снова внутрь. Парень попросту терялся в этом бесконечном чувстве отврата и мерзости. Страх идеально гармонировал с подступающей тошнотой. Перед глазами мелькнуло тело бедной убитой девочки. Этот мудак сотворил это с ней. Ему нет прощения и оправдания. Но Стюарт не мог его возненавидеть, как бы сильно не старался сейчас. Он ничего не чувствует — лишь абсолютное опустошение. Стадия отрицания прошла, и Мартин потихоньку начал осознавать масштаб проблемы. Наткнуться на убийцу в теле близкого — самый страшный кошмар, о котором только можно было подумать. И именно этот бред стал явью. Все это происходило вживую. С губ срывается тяжелый и протяжный вздох. Теперь нужно это как-то разгребать. В департамент пока идти рано, ведь так? Станет соучастником, но не выдаст.

***

      — Клубничка-а, что там у вас? Сколько машин уже проверили? — Брэндон, вычеркивая из специального списка на плоском планшете еще один номер, обращается к капитану, нетерпеливо поднимая одну бровь. — Около пятидесяти. На вас точно так же. Ничего подозрительного нет. И не отлынивай, — Вэлор, захлопывая багажник одного из этих вечных «Кадиллаков», обращается к высокой женщине, стоящей рядом. — Можете ехать, все чисто, — та провожает его взглядом и усаживается за руль. — Да я не отлыниваю, вполне хорошо справляемся с Джейсоном. Скажи это Хьюз, которая ничего не делает, — только бездельничает и жрет! Может мы тоже все отдыхать хотим? — сержант, даже несмотря на обеденный перерыв, от, видимо, подступившей обиды, указывает в сторону девушки, о чем-то болтающей с Райтом. Та сжимала в руках небольшой контейнер, с, кажется салатом без заправки и вареным яйцом, сидя на бордюре подле тротуара. Эшли смотрит на него исподлобья и встает с места, на котором сидела ранее, поджимая пухлые губы. — Ты понимаешь, что вообще сейчас сказал? — Диас нервно сглатывает, нелепо заправляя розовую прядь за ухо. Он хмурится, напыщенно глядя на сокомандника. Вэлора больше заботило не то, что это могло кого-то задеть, а скорее то, что репутация их отряда заметно изменится не в самую хорошую сторону. — Рот свой никогда не открывай не по делу, — зло цедит он, обращая внимание на Лейлу, стоящую не так далеко. Она не услышала язвительный комментарий, продолжая подклеивать объявления о розыске. Джеймс, ошарашено смотря сначала на Брэндона, а затем на Вэлора, решительно идет вслед за Эшли, хмурится. Прокручивая в голове эти слова, Райт сжимает ладони в кулаки. И все же, Клубничный и Седьмой отряды — абсолютно разные вселенные, не иначе. Когда Седьмой отряд не позволял себе колкости, иногда лишь по-доброму посмеиваясь, Пятый лишь топил, причем друг друга по очереди, опуская все ниже к социальному дну. Эта грубость казалась чем-то диким и неправильным, и если Джеймс вполне мог пропустить это мимо ушей, то ранимая Эш только промолчать о том, что ее это как-то задело. От Брэндона слышать такое уже обыденность, традиция. Хьюз, подходя к ближайшей урне, спокойно выкидывает контейнер в мусорку, захлопывая крышку бака. В глазах застывают бусины слез. Неужели, все эти старания не сорваться были зря? Одно лишь слово, — и все переворачивается; весь мир встает с ног на голову. Руки чуть подрагивают, становится тяжелее дышать. — Эш, ты… — Джеймс, аккуратно подходя к ней, обращает внимание на то, что контейнер из рук девушки загадочно исчез. — Зачем ты выкинула? — затем проводит логическую цепочку, смотря на мусорный бак. — Не хочу есть как-то, а девать некуда. Я сегодня плотно завтракала, — Хьюз, пожимая плечами, равнодушно смотрит в глаза мужчине, легко улыбается. — А ты что подумал? Что меня задели эти слова? Глупости. Брэндон не понимает, о чем говорит. — Ты точно в порядке? — Джеймс подходит ближе, глядит на то, как подрагивают руки Эшли. — Я могу Лейле сказать, чтобы она разобралась. Это ненормально… — Да ладно, зачем? — спешно утирая слезы, Эшли хмурится, не понимая импульсивности лейтенанта. — Зачем беспокоить Лейлу по таким пустякам? Ты думаешь с нашими сроками возможно сейчас за каждым следить? Бред… — Не хочу задеть, но мне кажется, что нам нужно надрать задницы Клубничным и жить спокойно, — Джеймс горько усмехается, пожимая плечами. — Эш, серьезно, в чем дело? Ты нервничаешь из-за дела? — Мы все нервничаем из-за этого, знаешь ли, — Хьюз, отряхивая руки, вскидывает брови, произнося это достаточно беззаботно. — Нет, все действительно нормально. Просто иногда тревожусь, но это не из-за Брэндона… Его мнение меня вряд ли волновало когда-либо. Как и всех. — А из-за чего? — Райт, недолго думая, смотрит в карие глаза напротив, замечая в них долю неуверенности. — Родители. Я съезжаю, — Эшли приобнимает себя. — Просто беспокоюсь перед переездом. Сегодня после работы снова нужно прибраться и забрать мелких из школы. Я же, все же, старшая, — девушка улыбается. Хьюз действительно не врала, когда подчеркивала свое старшинство: она была главным ребенком в семье, но все же, самопровозглашенным. Джеймс давно замечал за девушкой уж очень ответственное поведение: прямо во время перерыва на работе, та мчала забирать брата или сестру из школы, звонила няням для младших, в принципе участвовала в жизни своей семьи. Это не было простым желанием помочь, — скорее просто ответственностью, которую она на себя взвалила. — А зачем, — Райт делает паузу, а затем неспешно продолжает, — ну, продолжать за ними бегать? Где родители? — Джеймс действительно не понимает все эти горе-обязанности, которые ставит перед собой Эшли. Все это казалось бессмысленным. — Просто хочется помочь. Я все равно съезжаю в отель, — Эш, недолго думая, добавляет с уточнением. — Да, к Парсонсу. Курт сказал, что так будет лучше. — И как давно ты стала прислушиваться к его мнению? — вопросительно произносит Джеймс, приподнимая бровь. Курт и Эшли не были в хороших и абсолютно позитивных взаимоотношениях. Хоть и пассивно агрессивное общение — не совсем агрессия в полной мере, но в любом случае те злостно переглядывались время от времени. Это было что-то на грани ненависти и лояльности: Курт был человеком асоциальным, а Эш, наоборот, слишком тактична и навязчива порой. Когда Джейкоб говорил, что противоположности сближаются, он точно имел в виду их периодические акты о ненападении. Учитывая то, что Мюллер поделился самым сокровенным, когда сказал об отеле, картинка складывалась весьма положительная. — Когда я не знаю, кого слушать, я слушаю его от безысходности, — Эш усмехается. — Знаешь, Курт может сказать верные вещи, нам, наверное, не стоит его недооценивать. Хоть он и наивный. Мы все тут наивны. — В последнее время его не стоит слушать… — Джеймс, не сказать бы, что был предвзятым, но отторжение к Мюллеру било ключом, особенно оно усилилось, когда тот сказал, что ему вовсе не жаль, что ни в чем невиновные дети пропали. Эмпатия, как считал шеф, — была не совсем нужна в полиции. Когда человек живет чувствами, а не мыслями, он становится очень уязвимым. Именно после смерти одного из сильных работников в департаменте, это негласное правило начало иметь вес. Мнение Доминика считали абсолютно правильным чуть ли не все из отряда Вэлора, но по ним было видно, что ни эмпатии, ни сострадания в их сердцах нет. Но, когда-то, был один человек в детективном агентстве, который поражал всех: когда видели его с кем-то, то тот был не просто комичным, а безалаберным, но очень уверенным; когда видели с папкой документов в руке — становился начитанным, говорил всегда кратко: «Не мешай, я занят». Джеймсу удалось пообщаться с ним лично до того, как чужая карьера закончилась. Они не были очень близки, но общались порой из-за Теодора — в то время детектив был особенно подавлен. Чем-то этот человек отличался ото всех в этом месте, но Райт не понимал, чем именно. Может быть, внешность тоже имела смысл. Слишком чарующей была. — Сейчас у каждого не лучшие времена, тебе пора бы перестать зацикливаться на Курте, — Эшли пожала плечами, неспешно отходя от их места разговора чуть поодаль. — Мне порой кажется, что ты очень часто фиксируешься на ком-то. Джеймса одолевали некоторые сомнения. Что-то его терзало, но мужчина не мог понять, что именно: эти слова или собственная модель поведения? Что здесь вообще более проблематично? Насколько правильно было говорить такое про сокомандника, коллегу и хорошего слушателя? Курт старался. И они тоже, абсолютно на равных. — Может, ты права. Мы все люди, — Райт, даже наверное, подумал об извинениях перед лейтенантом. — Я, знаешь, хочу просто пожелать удачи с переездом. Я рад, что ты осмелилась. Прибегай к нам иногда. После того, как мы все уладим, конечно. Эшли, подумав про то, что Джеймс говорит о деле, не придает этим словам особого значения. Но не сказать бы, что тот пытался снова разжевать одну и ту же тему, мол: «Нам всем очень и очень тяжело». Не в этом была суть этого краткого изречения, а скорее, в том, насколько же в их подобии семьи все плохо, насколько это нагнетается. После той злополучной драки, их жизнь перевернулись: Колдер либо вообще не выходит лишний раз из комнаты, либо шляется по отелю Парсонса, чтобы наработать хотя бы какой-то опыт, невозможный к получению на данный момент; они стали друг для друга чужими людьми. Будто никогда вовсе и не контактировали, не проявляли ласку, будто росли в диких условиях, в которых невозможно найти силы на любовь. Это удручало. — А знаешь, давай в кафе сходим после завершения дела. Или корпоратив устроим. Выпьем там культурно… — Эшли горько улыбается. — Но сейчас, пойдем лучше сепарируемся от Брэндона, он такой тошный, — та закатывает глаза. — А потом я попью кофе. — Будь по-твоему. Только не с нашей кухни, его только Курт переваривает, — Джеймс подмечает эту забавную деталь: Мюллер и вправду часто пил кофе на работе, который делал сам. Ну, как сказать сам, — насыпал растворимый и глотал эту безвкусную и вяжущую смесь. Райт, спешно переставляя ноги, смело идет вперед, глядя на ругающихся Лейлу и Вэлора. Они без конца выясняли отношения на работе, даже когда это было совсем не к месту, а Росс любой подкол начал выводить на агрессию из-за большой нагрузки. Клубничный хоть и побаивался, но лез на рожон, потому что не хотел терять авторитет. Джеймс эту позицию никогда не понимал, учитывая то, что быть героем — не то, что можно заработать, а что нужно заслужить. Глупо выставлять себя тем, кем ты не являешься. Эшли считала, что их конфликты выглядели высосанными из пальца. Даже Ллойд и Колдер были далеки от этого, а те, между прочим, когда сталкивались, производили огромное впечатление, причем не самое позитивное. Казалось бы, ругань слышна была на весь департамент. Но, Эш не совсем любила винить кого-то, когда проще понять и простить. Только с другими это работало гораздо лучше и легче. Интересно, почему же? — Хьюз, можем поговорить? — когда та уже хотела подбежать к Джеймсу, чуть хрипловатый английский с немецким акцентом бьет по ушам. Прошипев фамилию девушки, Курт, только что подоспевший на работу, окликивает ее. — Можешь послезавтра? Когда освоишься в отеле. — Без проблем. Чего задерживаешься? — Эшли неловко поправляет прядь темных волос, свесившуюся с идеального ровного пробора. — Позже расскажу, — Курт, проходя мимо, окидывает ее снисходительным взглядом. Это был их самый странный разговор за последние два года. Даже Джеймс, инстинктивно уставившись на коллег, чуть удивленно похлопал сонливыми глазами. Эшли лишь молча поправляет очки.

Парсонс.

***

      По телу пробегает дрожь, когда Майкл, чуть ли не поскальзываясь на ровном деревянном полу отеля, спешно шагает по своей комнате, наматывая круги. Стены давили, и он чувствовал себя загнанной в клетку полевой мышью, которая ранее жила в полной свободе и гордом одиночестве. После оглашения новости о крепких отношениях с МДМА, Майк почувствовал, как начинает становиться значимым для всех вокруг: теперь Том иногда уточняюще спрашивает, все ли нормально вообще; Глэм волнительно съеживается, видя на лице парня слащавое счастье; Аллен ужасно беспокоится, хотя раньше открыто этого не показывал. Майкл был в центре внимания, когда расслабленно и позитивно проходил мимо кого-то, заплетаясь с прохожими языками из-за желания пообщаться и полюбить. Это было удивительным чувством легкости и натурального наслаждения — ни один чек с мефедроном не мог это переплюнуть, как говорили ему друзья постарше, когда тот по-приятельски приходил за шмалью, выкуривая косячок в компании студентов. Иногда Парсонс мог волноваться, что его там убьют или пустят по кругу, но этого все никак не случалось. В какой-то момент тот захотел отчаяться. Отец посадил на домашний арест буквально вчера, и с этого дня Майка ждало унылое существование в своей комнате. Сейчас он успел перерыть все шкафы, убеждаясь в том, что несчастен теперь. К Рэймонду идти очень не хочется, а его заначки подчищать тем более неохота. Он ведь может и что-то заподозрить, если приглядится и протрезвеет. Хотя, было одно желание уже давно в больной детской голове, о котором Майкл умалчивал даже в разговоре с Чойсом — попробовать вколоть себе героин. Парсонс думал о том, что это будет довольно просто сделать, потому что подтянутое, даже спортивное телосложение давало полную свободу действий: на тебя смотрели девочки, за тобой бегали тренера, и тебя гнобил родной отец. Хотя тот сомневался, связывает ли их что-то кроме фамилии и увлечения наркотиками. Теперь понятно, почему героин стал для парня несбыточной мечтой, роскошным максимумом. Походу, семейная шалость, перетекающая из поколения в поколение. Знакомые наркоманы говорили, что после героина жизнь становится абсолютно другой, более живой и прекрасной, даже несмотря на нездоровую худобу, скулы, больные суставы и синяки под глазами. Почти каждый долго сидевший нарк на героине был похож на предыдущего, они все выглядели одинаково: булавочные зрачки, ломкие движения, ужасно пустые и бездонные глаза, наполненные тоской и ужасом. Майкл начал узнавать своего отца в этих основных чертах из собирательного образа. Становилось страшно при таких ассоциациях, и он невольно задумывался попытаться вытащить его из этой дыры. Настолько долго задумывался, что в итоге сам сел на легкие вещества. Естественно, Майк мысленно себя очень много ругал, продолжает до сих пор, но слезать не очень хочет, тем более без зависимости как таковой. Жизнь была слишком прекрасной под действием экстази: в глазах хорошо плыло, а все вокруг будто рушилось на статичные мыльные витражи; градус безумия повышался, когда хотелось с кем-то без остановки и глупо говорить. Парсонс не выдерживает, соскакивая с места и устремляясь прочь из своей комнаты. В голове сейчас крутилась лишь одна навязчивая мысль об игле, и тот верно поддавался искушению. Майкл не мог не верить в то, что это сделает его жизнь чуточку лучше, — слишком хорошие отзывы доводили до греха. Даже отец его не волновал сейчас, лишь наличие у него заначки. Успев чуть ли не поскользнуться на ровном месте, тот мельком разглядывает картины на стене, осознавая, что несколько из них были нарисованы Кейтлин. В животе все скручивает, а в ушах предательски звенит. Нужно срочно снять стресс. Смело заходя в офис, Майкл плотно захлопывает дверь, спешно подбегая к столу. Здесь снова были хаотично разбросаны бумаги и всякий хлам, нужный Рэймонду для работы. Больше его интересовали не эти документы, а содержимое ящиков под самой деревянной конструкцией. Выдвигая первый, в глаза бросаются случайные ключи, упаковка валиума, пробки из-под бутылок вина и внушительный чек, — достаточно величавый пакетик, отложенный специально поодаль. Не думая, тот схватил порошок в руки, швыряя на стол. Майк был точно уверен в том, что у отца было все для вмазки: ложка, машина и зажигалка. Если честно, Майкл был без понятия, как именно нужно употреблять, лишь слышал о том, что дилеры часто подсыпают дрянь. Разбавить эту дрянь было особо нечем, но схватив какую-то левую бутылку с водой с подоконника, он прозрел. В другом ящике стола лежали, как раз-таки, шприц и ложка. На удивление, игла была вовсе не тупой и не старой, а вполне пригодной, — Парсонс сделал такой вывод из-за знакомых игловых. В пиджаке на стуле, тот отрыл потертую зажигалку и суетливо кинулся к дури, засыпая чуть меньше половины чека — отец будет подозревать, если вколет все. Пару капель воды ушло туда же. Немножко потряхивая чуть уделанную временем ложку, тот ударяет по колесику и очень смазанно нажимает на кнопку возгорания. Небольшое пламя отдало теплом, оставалось лишь немного подождать перед тем, как оно тщательно растворится. Майкла потрясывало от нетерпения вкусить запретный плод. Заметив, насколько эта дрянь чиста, Парсонс даже радуется, что отравится этим невозможно, просто потому что смесь была однородной. Все шло, как по маслу, слишком хорошо, чтобы быть реальностью. Он, аккуратно закатив рукав домашней рубашки для сна, прощупал вену, в которую невозможно было попасть с первого раза. Никакой повязки рядом не было, поэтому, тот, не очень веря в свои силы, спешно втянул в шприц героин, чуть постучав по нему. Абсолютно все влить в руку сразу же было крайне рискованно, учитывая, что помочь тут никто не сможет. Майк быстро понял, что ему все равно на это, преспокойно пытаясь вогнать иглу в артерию. Руки беспощадно тряслись, не желая удерживать власть в себе. Во рту скопилось внушительное количество слюны, и парень не мог понять, почему это происходит. Сгиб локтя чуть побаливал от такого укола. Спустя несколько несчастных попыток попасть в вену, Майкл все же почувствовал, как тело неприятно пронзает тянущая боль. Скопившаяся в канюле кровь в совсем небольшом количестве давала краткий сигнал «можно». Чуть поерзав на отцовском кресле, Майкл, усевшись поудобнее, зажмурился, вводя наркотик в тело. Героин ударил, словно доска по затылку, — размашисто и резко. Резкая тупость пронзила последние выжившие после этого ужаса клетки мозга. Майкл, неосознанно начав задыхаться, задрал голову. В глазах изрядно поплыло, а голова начала раскалываться. Не так он представлял свою первую вмазку. Руки задрожали, а пальцы при попытке согнуться, никак не реагировали. Ноги неистово затянуло в припадках адских и мучительных судорог. Все тело начало ныть, а во рту пересыхало и жгло. Когда висок начало буквально разрывать, Парсонс протяжно заскулил, пытаясь перехватить контроль над телом. Ничего не выходило, даже когда он очень сильно хотел броситься прочь из этого проклятого офиса. Попытавшись отдернуть шприц от руки, он не смог пошевелить ни одной из конечностей вовсе. Из носа устремилась кровь, а глаза начали сами по себе закрываться по очереди: то один, то другой. В сознании все мелькало яркими красками, а стены давили, чувствуя параллельно возбуждение и боль, тело находилось на качелях удовольствия и безумия. Казалось, что его попросту зажали в угол, не дав ни капли свободы. Майкл уставился вдаль, продолжая пытаться вынуть из вены эту проклятую машину, — он не мог сконцентрироваться на этом, потому что точно знал, что его вырвет прямо сейчас. Слабость ударила по глазам резко, будто окатывая ледяной водой. Парсонс точно был уверен в том, что прямо сейчас умрет, сидя в отцовском кресле. Еще несколько раз похлопав темными ресницами, тот зависает в небытие, открывая рот. Кровь застывает на губах, скатываясь по подбородку вниз.

Вещества оказались сильнее.

***

      Тихий плач заставил Майкла распахнуть орехово-карие глаза. В голове было пусто. Он уже не задыхался, но ощущал, как тяжело было проглатывать кислород, втягивая его в легкие. Тот понял, что сидел, уткнувшись в чье-то плечо и шею. Непонятное тепло ударяло в грудь, а спину, будто пронизывали раскаленные иглы. Все понимание реальности было искажено. Он не мертв. В этот раз пронесло. Парень, пытаясь отлипнуть от неизвестного существа, пытающегося его утешить, трясется, понимая, что иглу, все же, адекватно изъяли из руки. Облегчение расцвело в разуме так же быстро, как и тогдашний ужас. Теперь, кажется, он начал понимать, что сейчас происходит; знакомый дорогой одеколон неосознанно довел до слез. Захотелось завопить и убежать прочь, а не слушать чужие тихие всхлипы. Майк не мог поверить в то, что настолько черствый человек мог плакать так над такими мелочами. Было больно. Тело ужасно ломило, а сонливость до сих пор не покидала. Было чувство, что еще чуть-чуть — и его определенно вырвет. Майкл начал тихо рыдать, резко обнимая массивную фигуру отца. Трясущиеся ноги после судорог размякли, поэтому тот навалился на Рэймонда неожиданно и очень резко, почти опрокидывая. — Папа… Па… Рэй… — впервые за долгое время, с губ Майкла сорвалось не раздражающее «отец» или «Рэймонд», а давно забытое нежное слово. — Я так… Я не… Рэймонд ошарашенно глянул на него, но осознав, что Майк ожил на глазах, расплылся еще больше, роняя слезы на щеку прижавшегося сверху сына. Такие неформальные объятия были настолько редкими, что все эти события казались чьей-то жестокой и злой шуткой, не имеющей связи с реальностью. Мужчина был до смерти напуган этим инцидентом. Ему было до безумия страшно за то, что кто-то найдет эту злосчастную заначку, и боялся Рэй, видимо, не зря. Он не мог понять, чем именно провинился в этом всем. — Зачем ты туда полез? Зачем? Зачем ты идешь по моим стопам?! — старший, срываясь на болезненный и кричащий тон не в целях наругать, а защитить. Тот, пытаясь приподняться с пола, по-нормальному усаживает еле думающего сына на ковер. Выглядел Майкл неважно. — Я… Пап… Я так… — резко отворачиваясь, Майк, прикрывая рот рукой, болезненно выгибается, вытягивая другую перед собой. Дрожа каждой частичкой своего тела, Майкл наклоняется к полу, выталкивая из себя все, что было съедено за сегодня: в основном это ошметки непереваренной пищи, а впоследствии и частички крови. Пытаясь удержаться на ногах и вздохнуть хотя бы каплю воздуха, Майк снова не выдерживает и панически откашливается всем остальным. Все это месиво выходит изо рта, пачкая пол и новейший ковер. В горле жжет и противно вяжет, а из носа снова льет противная, алая и густая жидкость. Он клянется себе, что больше никогда не вмажется. Хотя бы без посторонней помощи. Слезы катятся по щекам, и тот судорожно утирает с лица все то, что успело размазаться за этот приступ, и в глотке становится еще отвратительнее. Его, кажется, выворачивало. Майкл не мог вздохнуть, а лишь сбивчиво всхлипывал и закашливался от слез и крови поперек горла, которую пришлось проглотить прямиком из носа, чтобы снова не стошнило, уже на отца. Рэймонд тихо оттаскивает его, начиная хлопать по щекам. Впервые он выглядел таким озадаченным и тревожным. — Майк, посмотри на меня, пожалуйста, — Парсонс умоляет, нервно дыша. — Майк, ты слышишь меня? Пожалуйста… Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — мужчина вопит, начиная все сильнее лупасить его по бледнеющим щекам. — Очнись, пожалуйста… Все будет хорошо… Все точно будет хорошо… Не делай так больше… Я тоже не буду… Майкл рыдает, снова сглатывая кровь, собственные слюни и остатки рвоты. В желудке бурлит, а в разуме блуждает лишь жуткая картина воткнутого шприца в худую изнеможенную руку. Он облизывает губы, ощущает на языке привкус металла, держась из последних сил, чтобы снова не потерять самообладание. Снова начинало подташнивать, а глаза пытались закрыться сами по себе. Рэймонд, видя это, лишь начал трясти его за плечи, пытаясь привести в чувства. — Мне больно… Мне очень… — парень касается своей шеи, пытаясь ощутить что-то кроме жжения в глотке и чистого ужаса. Глаза болят, когда он пытается сфокусироваться. — Мне так жаль… Зачем ты взял это? Это… Это было… — Рэймонд не хотел договаривать. Он молча, лишь с тихими всхлипами, обвил чужую шею, прижимая к себе. Уже было все равно на то, что Майкл весь в рвоте, слюнях и крови. Рассыпая поцелуи по чужому лицу и макушке, тот дрожит, шепчет. — Я… Хотел… Отложить это, — тише добавляет мужчина, зарываясь в волосы сына. — Ты же не ввел все?… — Н-нет… — робко отвечает Майкл, чуть морщась от того, что Рэймонд буквально вылизывает его лицо сейчас. — Я… Только попробовал… Я не буду… — Слава Богу, — неловко говорит Рэймонд ему, прекращая панически расцеловывать, параллельно всхлипывая, по-нормальному заключает в объятия. — Я… Просто… Оно бы убило тебя… Оно бы меня убило… Я просто… Я хотел, — он теряется в пучине собственных слов, ощущая то, как сильно сын задрожал именно сейчас. До него все дошло. Парсонс старший собирался совсем скоро покончить со всем этим, введя себе летальную дозу героина. Он не видел смысла в собственной жизни, он не видел больше никакой перспективы в том, чтобы существовать. Зато тот видел смысл в "золотом уколе". Смерть дочери и загнивание в этом отеле давило изнутри, топило и душило. Он не мог понять, насколько долго это может продолжаться. Легче было умереть. Даже если от наркотиков и с пеной у рта — всяко приятнее будет побороть зависимость даже таким способом. — Пап… — Майкл, продолжая ронять слезы, не может сдерживаться, когда осознает всю тяжесть происходящего. А если бы он ввел все? Что было бы тогда? Какие бы последствия это имело. — Д-давай… Просто не будем ругаться. Рэймонд, приглаживая чужие волосы, перебирая их между тонкими истощенными пальцами, медленно кивает, не желая больше фиксироваться на этой вечной черной полосе жизни. — Все будет хорошо, я обещаю, — мужчина делает паузу, перед тем как чувственно и трепетно отрезать слова, зарытые где-то глубоко внутри. — Я люблю тебя, Майк. Даже не вздумай принимать. Не вздумай общаться с нарками. — Я люблю тебя, пап, — Майкл, покорно оставаясь на его плече, чувствует, как его поглаживают по спине. Становится спокойнее. Они дошли до этого без постороннего вмешательства.

Дверь офиса внезапно протяжно поскрипывает, и те вздрагивают, но никого не застают в проходе.

***

      — Сейчас он очень беспомощен. Оказывается, хотел самоубиться, а сын чуть не утянулся туда же, поймав передоз, — Глэм, спокойно выходя из отеля, поворачивается к своему собеседнику — высокому мужчине в красном, который мгновенно следует за ним, идя шаг в шаг. — Точно ли ты можешь это гарантировать? Я напомню, что от твоих действий зависит твоя жизнь и моя свобода, — снисходительно глядя на мужчину сверху вниз, загадочный мистер прищуривается. Он был удивительно спокоен. — Что тебе мешает сделать это прямо сейчас, Ник? — Майерс, глядя на него, подозрительно качает головой. — Существование людей на улице, — Б.. равнодушно пожимает плечами, тепло улыбаясь, прищуривая узкие глаза. — Я довезу тебя. Спасибо за работу. Разберемся с Парсонсами. Не нужно оставлять ему приемников. Глэм, хоть и нехотя, соглашается, даже несмотря на то, что опасается ездить с ним куда-либо. Последние слова тем более напугали беднягу. Это не работа, а скорее хобби на грани жизни и смерти. Что-то притягивало людей к этому загадочному господину, только вот непонятно, что именно. Угроза жизни?

В каждом углу Нонана есть твои чертовы подчиненные. Мы все твои подчиненные. Здесь взаимосвязаны все. Даже ты жертва обстоятельств. Никто из нас не плохой, кроме тебя.