По горячим следам

6. Прости. Я люблю тебя. Я очень сильно люблю тебя.

      Заголовок, написанный в бреду, очень хорошо передает мои чувства. Я не могу нормально мыслить, ты сводишь меня с ума. Мне стыдно это испытывать, мне стыдно думать о тебе. Я хочу быть тем, кто поможет тебе, я хочу быть любимым. Я хочу быть для тебя всем, я хочу, чтобы мы ни в чем не нуждались. Мне нужен только ты. Я не выживу, если я лишусь этого. Я люблю только тебя. Я буду любить тебя всегда. Пожалуйста прости меня за это. Мне ужасно плохо. Мне плохо, когда ты мучаешься. Это было ужасным решением. Я не могу удерживать свои извращенные желания ради твоего блага. Я устал. Я не хочу ничего, кроме твоей любви. Ты моя единственная надежда, мой единственный свет в этой тьме, моя радость, мои сон и вера. Только ты смог помочь мне. Я точно уверен в том, что это любовь. Мне никогда не было так хорошо и плохо. Плохо, потому что я не достоин этого, я не достоин твоего внимания.

***

      В воздухе повисло напряжение. Давящая на мозг тишина выводила из себя, заставляла шумно дышать и теряться в собственных ощущениях. Утирая с лица капли пота, Вайт, лениво поворачиваясь на бок, ворочается на кровати, пытаясь найти удобную позу для непринужденного разговора. Затем хмурится, качает головой и принимает обыденное положение — закидывает одну из своих ног на чужое тело, тянется до хруста в спине, но все же, успокаивается, хоть и после акта прохрустывания каждой частичкой тела. Энгель смотрит на него сначала неодобрительно, но затем, смиряясь со своей судьбой, спокойно приобнимает бедолагу одной рукой. Опустошение в его глазах проглядывалось довольно четко. Они были не столько мутные, сколько несчастные и какие-то апатично печальные. Не всегда было понятно, что Торрес чувствовал, если пробежаться по его физиономии проницательным взглядом. Здесь нужно было глядеть в душу и читать по губам, а еще знать азбуку морзе, язык жестов и тела. Такой вот человек. — Какой-то ты депрессивный, Гель, — Вайт, все же переворачиваясь на спину, кратко излагает свои мысли. — Почему ты так решил? — Энгель старается сохранить невозмутимое лицо, прикрывая внутреннюю эмоциональную нестабильность. — В последнее время ты принимаешь очень много глупых решений и делаешь очень много глупых поспешных выводов. — Я, может и глупый, но не тупой, — Мэллори рвано и чуть обидчиво выдыхает, затем цокает. — У тебя на ебальнике все написано. За несколько лет научился различать, насколько тебе плохо по глазам, лбу, бровям и губам, — затем он начинает загибать пальцы, вытаскивая руки из-под одеяла. — Мне жаль, что тебе пришлось приспособиться, — Энгель, то ли иронизирует, то ли говорит всерьез. — Но, ты плохо справляешься, — Торрес, сначала ободряюще похлопывает его по нагому плечу, а затем отстраняется. — С тобой бесполезно спорить, — Вайт сдается удивительно быстро. — Может, ты хочешь мне что-то сказать? Может, сплетни какие-то? — Перестань устраивать мне допрос, — Энгель заметно напрягается, когда договаривает последнюю часть предложения. Допрос ему будут устраивать уже совсем скоро. Может, Вайт сам уже обо всем догадался? Руки противно сжимаются в кулаки. Зубы скрипят. Волнение перехватывает контроль над телом. — Врать — это очень и очень плохо, — Мэллори хмурится. Да, он, кажется, в курсе. В курсе о тайне, но не в курсе, насколько проблема масштабна. Точно задушит на месте, если сказать сейчас. А потом будет слишком поздно. В этом Энгель убедился еще давно.

А он будет помнить о нас?

      Торрес думает долго, смотрит на него внимательно, прежде чем приоткрыть рот в попытке проронить хотя бы слово о том, что смерть разлучит их скоро. Мужчина был точно уверен в том, что его специально отправят в другой штат для свершения правосудия — все начнут протест: «Детоубийцу нужно убить! Его нельзя оставлять в обществе! Грязное и похотливое животное!» — и они окажутся правы. Да, "грязное и похотливое животное" лучше всего описывало его состояние души сейчас. Даже Вайт это не одобрял, хоть и пытался казаться равнодушным. Каково ощущать, что всех близких от тебя воротит? Смерти Энгель не боялся. Боялся только за то, что его собственная разрушит судьбы других. А нужен ли Гель кому-либо кроме Вайта? Когда он вообще был кому-то нужен? Той родственнице в детстве? — Я… И… Ты знаешь… — Торрес неестественно запинается, пытаясь сформулировать предложение, затем выдает лаконичное и краткое: — Боишься ли ты смерти? — Нет? — Вайт не понимает его, пару секунд смотрит с таким лицом, будто считает, что все шансы спасти чужой головной мозг упущены. — Зачем ее бояться? К чему ты… — Я убью себя, — равнодушно отчеканивает Энгель, ловя на себе непонятливый взгляд. — Я… Я признался во всем Стюарту. Я не могу так больше. Я не могу это терпеть. Меня пожирает изнутри, — веки тяжелеют, прикрывают глаза. Мэллори молчит. Если он когда-либо затыкался, это происходило либо из-за сильного шока, либо из-за панического испуга. На его лице нельзя было прочесть почти ничего в данный момент. Уголки губ задрожали в истерической усмешке, и Вайт прищурился. Он не понимал, как реагировать на это. — Ты мудак. Ты понял меня? Ты, блять, самый настоящий придурок, — с уст срывается пару ласковых. Он переходит на прерывистый шепот. — Ты издеваешься надо мной? Над собой? Над кем ты решил поиздеваться на этот раз?! — Мэллори срывается, соскакивая с матраса, но с кровати не решается слезать, ждет реакции. Провоцирует. — Не кричи… — Энгель приобнимает себя, вжимая дрожащие пальцы в плечи настолько глубоко, что начинает царапать их ногтями. — Я просто… Я устал, Вай. Сойдемся на этом. Уже поздно менять. Я не хочу превращать свои попытки полюбить в долгие психологические травмы. Просто не хочу. Я действительно опасен. — Ну да, конечно, ты ведь просто мной пользуешься! О какой же эмпатии сейчас идет речь? О каких попытках понять и простить?! — Вайт, разводя руками в стороны, готовится уже встать с кровати и ретироваться из чужой квартиры, но ощущает тяжесть на своих плечах. Энгель заключает его в объятия со спины, прижимаясь к чужим волосам. Тяжелые вздохи и прерывистые выдохи дают понять, что это было последней каплей. С чужих щек капают слезы: одна бусина за другой. Тихий всхлип доносится до ушей мгновенно — он начинает рыдать, словно потерянный маленький ребенок, заблудившийся в толпе, оторванный от родителей и от возможности найтись. — Не уходи… Не уходи, не уходи… Не уходи… Не оставляй м-меня, — панически шепчет Торрес на выдохе, прижимая его тело к себе, буквально сжимает то, лишь бы не остаться справляться с этим в одиночку. — Не бросай меня… Я сделаю все… Не уходи… Пожалуйста, останься, — Вайт чувствует, как сильно трясутся его руки, насколько они впиваются в кожу и ранят. Он шипит, болезненно жмурится, но не двигается, никак не протестует.

Ро… Рори? Ты ведь… Уйдешь от меня, если появится возможность?

Если меня возьмут насильно, то да, наверное. Над другим не думал. Не хочу об этом думать.

      — Я не уйду никуда. Я никогда не собирался… — Вайт, чуть отодвигая от себя чужие конечности, разворачивается к нему лицом, не успевая проронить и слова перед тем, как Энгель спокойно наклоняется к плечу, прикладываясь к его голове. Мэллори ощущает, как кожа постепенно намокает под весом чужих слез, стремительно стекающих вниз по щекам. — С чего ты решил, что я собрался уходить? — Ты хотел… — Торрес всхлипывает, ощущая, как чужие руки поглаживают по волосам, сжимается каждой частичкой тела. Ему это не нравится, но озвучить было слишком тяжело. Догадается сам. Вайт ненавидел, когда Энгеля клинило настолько, что тот начинал себя вести как истеричный маленький ребенок, которого мама оставила в магазине без присмотра. Как бы он его не любил и не находил привлекательным, это терпеть было очень и очень тяжело. На фоне тактильного голода и подобных небольших срывов, Гель прилипал настолько часто и надолго, что Мэллори оставалось только тихо и устало вздыхать в мыслях, боясь, что и их он услышит, устроив еще более масштабное представление. Тактильностью Вайт любил разбрасываться только во время секса, и это было, вроде даже хорошо. Мужчина кардинально отличался в своих предпочтениях в жизни, и в постели, впрочем, как и свойственно любому нормальному человеку. Обняться он мог вынужденно, — только с Энгелем, вернее сказать. Это не было что-то на голову больное, но удовольствия подобные "обнимашки" не приносили от слова совсем. Приходилось стойко терпеть. Мало ли, что он может устроить помимо этого… Вайт, опомнившись, что волосы для друга — явное табу, убрал свои руки, просто продолжая спокойно обнимать его, уже без всяких лишних прикрас и прикосновений. Он точно был уверен, почему, вроде как, вполне длинные локоны не нуждались в касаниях. Дело было не в личных границах. Дело было, кажется, в очень волнующих темах для рядом сидящего.

Винни, тебе же нравится эта игра?

Можешь не трогать мои волосы, мне больно…

      — Давай просто… Поговорим без истерик. Как нормальные люди, — Мэллори поворачивает голову, чтобы уловить чужое внимание. — Откуда ты знаешь, как должны выглядеть нормальные люди? — вопрос, хоть и был довольно актуальным, ставит в короткий ступор. Если Торрес смог заговорить, и это были не слова: «Не уходи», — это успех. Вайт мысленно себя похвалил. — Поговорим как нормальные нелюди, — он пожимает плечами, чувствуя, как Энгель отлипает из-за того, что Вайт случайно зарядил ему по носу своим плечом. Спустя недолгую паузу, мысли вырываются из головы. — Ты… Действительно любишь его? Любовью для Вайта была очень размытая похоть, — если ты хочешь человека, значит это любовь. В контексте Энгеля все было… По-другому. Он не мог сказать, что очень сильно желал его, просто находил достаточно привлекательным. Отношения тут строить никак не получится, и Мэллори это прекрасно осознавал, просто не хотел признавать. Не хотел признавать то, что видит в человеке что-то большее, чем свои позорные желания. Это компенсировалось непринятием. — Ты не представляешь, насколько, — Энгель говорит на выдохе, даже чуть мечтательно. — Это неправильно, — резко перебивает свой шепот души. — Знаешь… Ты просто несчастен, — Вайт бы хотел сказать что-то жестокое, но подытоживает этими словами. Зато честно. — Ты хочешь его? — из мыслей снова вырывается краткий вопрос. Торрес замирает, пусто глядя куда-то вдаль. — Это не любовь, Мэлл. Это нужда. Мы с тобой очень разные. То, что для тебя — любить, для меня — хотеть, — Энгель снова прижимается к чужому плечу кончиком носа, не поворачиваясь, смотрит на собеседника одними только глазами. — Мы друг друга не понимаем… — цитирует Мартина. Вайт поджимает губы, обнимая его крепче, будто боясь отпустить насовсем. От безысходности по бледной щеке бежит одинокая слезинка. Он не плакал ни разу за эти пять или шесть лет. Это отчаяние, скопившееся после всей работы в агентстве, после всех этих непонятных дел, после Миллера, после расставания, после смерти близких. Мэллори плакал, когда умирал он. Он не был достоин такой судьбы. И Вайт наврет, если скажет, что его никогда ничего не задевало. — Я хочу понять, — Мэлл впопыхах отвечает, не находя себе места. — Ты действительно решился на смерть так рано? — это не давало покоя. — Я не хочу гнить от ненависти, — Энгель прикрывает уставшие глаза. — Это должно было случиться. Оттягивать это — глупо, даже если я просто сяду на пожизненное, карма когда-нибудь меня настигнет. Я не буду сопротивляться. Я слишком устал, чтобы пытаться. — Я смогу… Передать тебе что-нибудь через Б..? — Вайт, ловя на себе хмурый взгляд и насупившиеся брови друга, закатывает глаза. — Любовное письмо, может, — он почти не шутил. — Если найдут — будет плохо. И о каком любовном письме речь, идиот? — Торрес почти усмехается. Чужие руки внезапно подтаскивают к себе за щеки, заставляя посмотреть в глаза напротив. Пальцы Вайта крепко вцепляются в кожу. Гель, не понимая жеста, пытается отлепить потные и чуть липкие ладони от себя, но чувствует, как горячее дыхание оседает на сухих губах. Их лбы сталкиваются. — Если ад существует — будем гореть в одном котле, — Вайт переходит на шепот, но к губам не прикасается. Он знал его наизусть. — Я… Нуждаюсь в тебе. Буду нуждаться после смерти, буду нуждаться, когда наши пути снова пересекутся, — он прикладывается к чужому виску, преклоняя голову, ласкается, словно кот. — Я… — что-то в груди щелкает. — Я позабочусь о себе сам. И ты сделай то же самое. У нас еще есть время подумать. Около дней двух-трех, может, — безысходность окутывает целиком, когда Энгель чувствует, как прерывисто дышит Вайт. Глаза потерянно бегают по комнате, а в мыслях повторяется лишь одно противное предложение:

Я люблю тебя.

***

      Ричард, спешно шагающий по тротуару в сторону частного дома, в котором лежали его же личные вещи, хмурится. Он был недоволен тем фактом, что его просто-напросто послали за вещами, ничего особо не объясняя. Энгель был сам не свой, когда апатично говорил об этом по телефону. Реми это раздражало, до чертиков выбешивало настолько, что хотелось придушить этого горе-ухожера, хорошенько взрезать ему и отправить куда-нибудь подальше в Миннесоту, лишь бы тот глаза не мозолил. Эту агрессию перекрывала странная привязанность, из-за которой хотелось вырывать себе волосы на голове. Ричард, кратко глянув на экран телефона, отмечает, что скоро пойдет небольшой дождь, судя по прогнозу погоды. На улице было около шестидесяти градусов, что на самом деле, заставило накинуть кофту. Учитывая то, что Эванс очень легко мерз. Районы города были пропитаны влажностью и сыростью. Осень заставляла погружаться в осеннюю хандру. Ноги уже были не полностью сухими, а это значило, что придется разуться ради приличия и одеть тапочки. — Ёбанная погода, ёбанные все, ёбанное дерьмо, — Ричард, успев пару раз поскользнуться на ровном месте из-за проблем с координацией, выругался себе под нос, уже замечая знакомый дом. — Ёбанные шмотки, ёбанный Нонан, ёбанный дождь… — парень со злости пинает камень на дороге, оставаясь таким же хмурым. Теперь он успел вспомнить, что через несколько часов начнутся дополнительные занятия по физике, разозлился еще больше. Хотелось проклясть абсолютно всех в этом городе на пожизненный слив интимных фотографий и личных данных прямиком к криминальным шишкам. Точно, Ричард же может вершить правосудие сам, получается, даже проклинать нет надобности. Они все обречены. Эванс, недолго думая, достает ключ от дома, бесцеремонно открывая дверь, вваливается внутрь теплого помещения. Знакомый запах парфюма ударяет в нос так, что захотелось его прикрыть. Реми шаркает ногами по коврику, выпрыгивает из кроссовок, идя по коридору к спальне. Боковое зрение вдруг очень сильно помогает. Он понимает, что здесь не один. На кухне мелькнула темная макушка. Ричард заметно напрягается. Рори, спокойно посиживая за столом, печально стукает вилкой о тарелку, смотря на яичницу с помидорами, затем начинает выковыривать не самую приятную часть этого гастрономического шедевра. Он вздыхает, но когда замечает силуэт, быстро пронесшийся к коридору, вздрагивает. Это не был Энгель. Не в его характере не смотреть на кухню в панике, а затем еще и не проверять детально остальные комнаты на наличие заложника. Ричард и Рори смотрят друг на друга несколько секунд, пока второй не соскакивает из-за стола, испуганно рассматривая Эванса. Он не мог поверить, что это тот самый парень, о котором Энгель изредка и очень-очень кратко писал в дневнике. Они пересекались, конечно, но еще во времена того, когда Ричард был рыжим… Кажется, что-то тут нечисто… Только Рори пока не может это осознать. — Ты… — Реми, удивленно пялясь на мальчика, столбенеет, пытаясь понять, что он вообще тут делает. Неужели Торрес лгал все это время? Это же просто невозможно! Ричард срывается с места. Голубые, опьяненные злостью глаза блестят под светом лампы. Он спешно подлетает к знакомому, сжимая руки в кулаки. Кажется, парень настроен явно недружелюбно. Рори пятится назад, опираясь о кухонную гарнитуру рядом, трясется. Коллинз не боялся драться, но в таком состоянии начать поединок было бы очень опрометчиво, учитывая то, что не так давно тот успел закинуться таблетками и почти плотно позавтракать. Мальчика пошатывало туда-сюда от слабости в ногах и всем теле в принципе. Он выглядел обреченно и утомленно. Реми, особо не церемонясь, ударяет его, вернее, чужой кулак пронизывает воздух с характерным свистом. Рори успевает вовремя отшатнуться, прикрыв лицо руками. Ричард, замахиваясь, снова промазывает, скрипит зубами, смыкая их. Глаза сверкают от слез. В голове зарождается навязчивый шепот, а все окутывает пелена. Он не видит ничего перед собой, кроме Рори, которого прямо сейчас хочется стереть с лица Земли. Эванс в порыве своих чувств убежден в том, что Коллинз виноват во всех их бедах: из-за него Энгель стал таким, из-за него начались пропажи, из-за него Ричарда оставили в одиночестве и самобичевании; это все было на его совести. Рори, уклоняясь от очередного удара, спотыкается о ковер, лежащий позади на полу. Падая на спину, мальчик прикрывается руками, блокируя подступающий удар. Он был готов принять его и отразить. Ему вообще не было понятно, почему Реми так резко решил на него накинуться и разозлиться. Раздраженный Эванс теперь уже спешно упал на него, нависнув сверху. Дрожащие губы и дергающиеся глаза с неестественными зрачками, словно у дикого животного, выдавали его ярость весьма четко. Ричард находился в бреду.

Замахнись… Вмажь ему прямо по порезу, чтобы заорал.

      Реми бьет по чужой руке со всей дури, заставляя оппонента зашипеть и одернуть конечность в ужасе. Неразборчивый шепот усиливается, почти не затихает, перебиваясь белым шумом. Рори сжимается всем своим нутром, решая ответить на действия наступлением, а не боязливой обороной. Коллинз тянет его за пепельно-светлые волосы, оттаскивая от себя, а затем влепляет звонкую пощечину, которая в дальнейшем оставит след на щеке. Ричард сваливается, отпечатывая свое же лицо на полу. Прерывистое дыхание отдаленно доносится до ушей. Белый шум и шепот затихает. Реми тоже. Рори испуганно на него смотрит, приподнимаясь с ковра на лопатках, глядит на беднягу, аккуратно, почти невесомо ухватываясь за чужой бок. Ричард не двигается. — …Ты жив? — после этой неловкой потасовки, Рори аккуратно подталкивает его, пытаясь расшевелить. — Эванс… — продолжая свои попытки поднять Эванса на ноги, тот трясет его за плечо. Парень до сих пор нюхал пол. — Ричард? — он не был на сто процентов уверен, что его зовут именно так. Реми, похоже, настолько перетрудился с избиением мальчика, что уснул вечным сном от обычной пощечины. Рори отряхивает свои руки от нескольких длинных тоненьких прядок пепельных волос, начиная думать, что, собственно говоря, делать дальше после внезапного обморока. Он не понимает, как именно на это реагировать, и как привести Реми в чувства. Делать искусственное дыхание — явно дохлый номер в таком случае. Остается лишь ждать, чтобы он сам очухался, и тогда уже они смогут нормально поговорить, без всяких драк и истерий. Не проходит и пяти минут, как Ричард безумно резко соскакивает с ковра, открывая рот, чтобы глубоко вдохнуть им кислород. Он смотрит на Рори, затем касается своей щеки, а затем глядит на чужую руку, которую он жестко ударил. Реми выглядел очень растерянным, будто парень только что очнулся от долгого и кошмарного сна, пытаясь вспомнить, как тут оказался. Они молчат секунд десять, но затем Ричард тихо произносит: — Прости… Не знаю, что это было, — он усаживается на пол, наблюдая за невозмутимым выражением лица Коллинза. — Мне серьезно жаль. Тебе сильно больно? — Рори выглядит непонимающе. — Мне все равно, если честно, — Ро пожимает плечами как ни в чем не бывало. Они оба выглядели, впрочем, как ни в чем не бывало. — А почему ты тут? — … Я хочу то же самое спросить у тебя, — Ричард массирует виски, затем вздыхает. — Ты ведь… Пропал. Мне страшно представить, что именно с тобой было… Нет, я догадываюсь, но… — Они, что, ищут меня? — Рори потерянно смотрит на собеседника, а затем как-то пусто отводит взгляд вдаль. Энгель все это время твердил ему, что никто не ищет его, и что вся его прошлая жизнь больше не имеет никакого смысла, что он навечно потерян из инфороля, и что осведомленность о нем никто ему возвращать не собирается. Торрес, в общем-то, еще с самого начала давил на него тем, что никто об этом бедном "Ро" не помнит, лишь разыскивая Кейтлин. За Кейтлин Рори тоже было страшно, хоть и то, что было — уже прошло. — А ты не смотришь новости? Почти каждый день показывают прогресс по твоему делу, знаешь ли, — Ричард озадаченно на него пялится, осознавая масштаб сия проблемы. — Мне запрещают смотреть… Просто говорят, что никто про меня не вспоминает, — Коллинз напряженно отшатывается от Реми, когда парень достает из своей сумки помятую и чуть влажную бумагу, протягивая ее мальчику. Рори смотрит на него с подозрением, но аккуратно берет из чужих ладоней постер, аккуратно его разворачивая. Перед глазами предстает картина: надпись «ПРОПАВШИЙ»выразительными и огромными буквами, собственная фотография и описание отличительных примет, которые бы помогли полиции найти его. Коллинз вздрагивает, удерживая в руках эту проклятую листовку. Сердце колотится быстрее, когда он смотрит в свои же глаза на изображении. Теперь он может вспомнить, каким счастливым и непринужденным был до этого. Нервно сглатывая, Ро поворачивается к Ричарду. — Ну ты прости конечно, что я отодрал эту листовку… — он неловко отводит взгляд. — Подожди, то есть ты… Ну, в заложниках? — Наверное… Не знаю, пока сам не могу сказать. Меня вроде содержат, вроде кормят и одевают, лелеют, но я не чувствую себя живым… После того, что было, — Рори отвечает ему скомканно, не собираясь раскрывать детали ради собственного душевного равновесия.. — Я не знаю, насколько я могу тебе доверять. Просто лучше поговорить с кем-то еще, помимо… Ну ты сам понимаешь. Реми понимает его чуть ли не с полуслова, и Рори испытывал то же самое по отношению к этому странному парню. Эванс, хоть и был не так давно яро разозлен на этого бедного ребенка, но теперь чувствовал себя очень виновато, видя его забитую физиономию, напоминавшую ему себя же в прошлом, когда тот еще очень боялся всего происходящего в Нонане и ОПГ в целом. — Мы с тобой очень похожи, — Ричард при осознании этого как-то теряется. — Я не так давно решил от этого всего отказаться… — он осознает что-то очень резко, молчит, но тихо добавляет. — Ты, прости, кстати. — Простить за то, что ты пытаешься выжить? — Рори не понимает. Реми вздрагивает. — Я знаю, что ты маскируешь следы. Я читал. — Да, ты прав, но… Я, знаешь, подумал, что ты все же не виноват в этом всем. Я из-за этого на тебя накинулся, а сейчас остыл, — Реми стыдливо прикрывает лицо рукой. — Нужно срочно отсюда тебя вытаскивать. В любом случае, они наткнулись на след, скорее всего. Я могу вывести тебя прямо сейчас, если не попадемся, — Ричард не успевает дополнить свою бредовую идею, его перебивают, словно нож в спину звучат слова: — Я не хочу… — Рори мнется. — Меня никто не ждет. Мне просто это не нужно… Лучше пусть никто не страдает из детей, я могу просто остаться… Лучше иди своей дорогой.

Мне никто кроме тебя не нужен.

      — Но я могу попытаться! — он хватает его за запястья, прижимая их к своей груди. — Только если нас не поймают. Это против правил моей работы. Я могу… Лишиться головы. Только пообещай, что никому не расскажешь. Наша встреча тоже против правил, она вообще не должна была случиться… — Реми смотрит на настенные часы впереди. — Через час домой вернется Энгель. — Ричард, — хмуро произносит Рори, опираясь ладонями на чужую грудь. — Ступай своей дорогой, пожалуйста. Я же сказал, я не хочу, чтобы кто-то страдал, кроме меня. Я могу потерпеть до того момента, пока меня отсюда не выпустят. Давай я помогу сделать, что там тебе надо, а потом мы разойдемся, будто никогда друг друга не видели, ладно? — Рори не хотел уходить. Рори просто хотел остаться. Рори не думал о том, что будет потом. Его понимают, оберегают, и это не приносит физической боли, если пить таблетки. О своей психике он уже не хотел думать. Зачем думать? Ричард не хотел признавать, что его план провален. Да, можно умереть, но если не рискнуть, то что будет тогда? Рори будет пожизненно в рабстве у Энгеля? Что будет, если полиция вообще снова наткнулась на ложный след, как предположила Камирра? Что вообще станет с ними через несколько недель? Это не давало покоя. Эванс сильно нервничал, даже можно сказать, закипал. — Ладно, мне нужно забрать свои вещи… — Реми удручающе посмотрел на Коллинза, одетого в его холодно-оливковый свитер и штаны с тапочками. — А тебе не больно? — Ричард, аккуратно встает с пола, утягивая Рори вслед за собой, пытаясь не причинить ему боли из-за руки. — Я обезболивающие принимаю… — отчеканивает тот, чуть пошатываясь. В глазах все равно немного плыло из-за этих горе-обезболов. — Покажи, какие именно, — интересуется Ричард, придерживая его за локоть. Рори указывает на баночку с таблетками, стоящую на кухонном столе. Эванс, глядя на небольшую банку, аккуратно берет ее в свободную руку, приоткрывает большим пальцем, заглядывая внутрь. Синие с зеленоватым оттенком таблетки красовались на дне контейнера. Ричард подозрительно глядит на эти лекарства, а затем удивленно хлопает глазами. Потом он рассматривает эту печальную упаковку, пытаясь найти намек на название. Баночка абсолютно чиста и бела. Подозрительно. Он узнает знакомые препараты. — Я пил раньше. Это трифтазин. Для лечения тяжелых психических расстройств или типа того… — Рори осознает, что его дурачили все это время после этих слов. — А как много ты пьешь их… Ну, сколько раз? Очень сильно влияет на психику. — По четыре штуки… — они переглядываются. Ричард выглядит напряженно и напуганно. Рори нервно улыбается. — Две утром и две ночью, если начинает очень сильно все болеть. Я чувствую себя овощем, и меня тошнит, если честно. Ричард не может поверить в то, что Энгель действительно так нагло дурачит своего же пленника, быть может, конечно, было задумано принимать по одной таблетке, но это было все равно очень подозрительно. Так ведь и передозировку получить недолго, если так активно стараться уйти на тот свет при помощи этих проклятых таблеток. Он понимал, что Рори было так проще, но все же очень беспокоился за его дальнейшую судьбу. Хотелось помочь, но физически это было невозможно. — Попроси нормальные обезболивающие… — вынеся свой вердикт, Эванс ставит на стол эту проклятую баночку. — Не пей эту дрянь больше. Никогда. Вообще никогда. Отказывайся, если дают… Мы вытащим тебя отсюда. Я обещаю.

Рори подумает над всем этим.

***

      Джеймс пару секунд тяжело дышит, поднимая взгляд в небо. На улице было свежо и пасмурно. Прогресс в деле был заметен, а еще Мартин кратко написал ему о том, что нужно поговорить по телефону, как только мужчина освободится после небольшого свидания. Райт не хотел заострять на этом слишком много внимания, ведь собирался все свои силы пустить на разговор с Тедом, который все же решил назначить роковое событие на сегодня; теперь оставалось дождаться только его. Райт, недолго думая, достает из кармана темных брюк телефон, включая устройство. На экране красуется краткое: «Быстрее, Джей, важно», — ни один человек, кроме Стюарта не мог так умело коверкать его имя. Джеймс не хотел выслушивать его прямо сейчас, поэтому, вздохнув, принялся лениво печатать что-то наподобие: «Я занят, отвечу позже», — такой был вынесен приговор парню. Интересно, что же ему так срочно понадобилось? Райт отрывает глаза от телефона, когда из дома перед ним выходит Тед, поправляя очки. Мужчина выглядел начитанно и достаточно аккуратно, в общем, как и всегда: он любил носить свой излюбленный красный свитер и чуть потертый кожаный пиджак, создававший ощущение необъяснимой строгости и утонченности. Эдвард чуть безнадежно улыбается, когда видит, с каким взглядом на него смотрит Джеймс, разомкнув губы. Рэдклифф, кстати, зачесал челку в другую сторону, как отметил для себя лейтенант, пока разглядывал чужие черты лица. — Очень мило, — кратко комментирует он его сегодняшний наряд, смотря на то, как Тед оставляет дверь открытой. — Есть пожелания, куда стоит сходить? — Мне непринципиально, — Рэдклифф кратко пожимает плечами, спускаясь к нему по небольшой лестнице, ведущей к порогу дома. — Знаешь, просто прогуляемся… Как раньше. — Да, как раньше… — Джеймс рвано вздыхает, неловко кончиками пальцев касаясь чужой руки. Он не может удержать себя в руках — казалось, что все попытки наладить отношения вот-вот рассыплются на мелкие частички. Они стали друг для друга чужими, и когда Райт говорил Эшли о том, что скоро все наладится (конечно, девушка подумала, что это было в контексте их отряда), он и сам не верил в свои слова. После того злополучного разговора, те перестали играть в увлеченных людей, решив взять небольшую паузу — даже разлеглись по разным кроватям, хоть и Джеймсу это далось очень тяжело, словно какое-то испытание на стойкость и выдержку, силу воли. Колдер был напряжен, кажется, даже больше, чем они сами. Парень перестал вовсе приходить домой иногда, оставаясь в офисе с Ллойдом, который чаще всего ночевал там же, прямо за своим рабочим местом. Наверное, Хейз выделил ему диван или типа того, как думал Джеймс. Колдер вообще после той драки стал взрослее. Будто ответственность резко прилетела по голове, словно медный таз, озаряя разум светлыми мыслями. Теперь он пытался держаться со всеми на расстоянии вытянутой руки, но играл дурачка в контексте того же Рэймонда, которому образ меланхоличного придурка был по душе. Казалось, что Парсонс только ради этой тонкой натуры поддерживает с ним контакт. Джеймс уверял своего пасынка в том, что ему нужно сотрудничество с довольно крупным бизнесменом города, поэтому советовал оставаться в таких взаимоотношениях на подольше. А еще Райт бы себе не простил, если бы Колдер не поладил с его другом. И Колдера бы тоже не простил. Тед смотрит на него с неловким помутнением в зеленых глазах, пытаясь понять, из-за чего именно Джеймс настолько разволновался. Он сплетает их пальцы, сделав вид, что сейчас ничего не произошло. Отводя взгляд друг от друга, они спокойно плетутся по тротуару вдоль улицы, словно чужие люди, примагниченные к друг другу корпусами, но не душой. — Как давно ты вообще… Это чувствуешь? — Джеймс спрашивает осторожно, но прямо спустя долгой паузы. — Я… Не знаю, — Тед пожимает плечами. — Я правда не знаю. Все было нормально до какого-то момента… Просто оно внезапно из тревожности переросло вот в это, — Рэдклифф идет не спеша, раздумывая над своими словами. — Я, честно, люблю тебя. — Я тоже очень сильно люблю тебя, — Джеймс говорит, отрывая от сердца. — Но, просто, понимаешь, когда ты мне сказал об этом тогда, я захотел встать и уйти. Мы ведь, взрослые люди… — Райт уже не был уверен ни в своих чувствах, ни в своем общественном положении. — Я просто чувствую себя отвратительно, когда ощущаю, что все эти чувства прожигают изнутри, — Эдвард переводит на него взгляд. — Потом это перерастает в навязчивые мысли и… — он запинается, тяжело вздыхая после этого, останавливается, отпуская чужую руку, смотрит растерянно, будто взболтнул лишнего. — Тед, я… — Джеймс смотрит на него снизу вверх, поворачиваясь лицом к партнеру. Он не хочет злиться, не хочет расстраиваться, не хочет пугаться этого, лишь кладет большой палец на щеку Теда, очерчивая ее. — Даже если мы решим разойтись, я хочу всегда быть рядом. Слова ранят. Эдвард тихо вздыхает, чуть наклоняясь на его ладонь своим лицом. Он не может пошевелиться, не может приоткрыть рот и проронить хотя бы слово. Вспоминая все счастливые моменты вместе, хотелось плакать и разрываться на части. Это было невыносимым. Рэдклифф хлопает глазами, ухватывает Джеймса за руку, покоящуюся на щеке, поджимает губы. Смотря в эти карие уставшие глаза, мужчина не может поверить, что когда-то они были по-настоящему счастливы и наивны. Когда-то, в период их вражды, его очи были такими разгоряченными, такими проницательными, словно самые сильные магниты. Даже тогда те тянулись к друг другу больше и сильнее, чем сейчас, казалось бы, в их самый лучший период и спокойное время. Конечно, лишь с натяжкой это время можно назвать спокойным, но совсем недавно ничего не предвещало никакой беды. Затишье перед бурей вылившихся в один момент чувств убивало, сбивая с толку. Тед оживает от ступора, когда Джеймс заключает его в теплые объятия, заставляя очнуться и прийти в себя. — Давай мы пройдем вместе через это. Как только весь этот ужас закончится, я обещаю, что пойду хоть на край света ради нас, — он был жертвенен, как и всегда. Райт не менялся, лишь все больше бы готов пожертвовать всем и собой ради блага других. — Я не хочу, чтобы жертвовал только ты, пойми, — Тед обнимает его в ответ, утыкаясь в чужую кудрявую макушку. — Не нужно чем-то жертвовать ради чего-то, чтобы быть счастливым. Я пытаюсь сказать тебе это уже очень давно, Джеймс… — еще с самого начала, их конфликты строились только на вечном самопожертвовании Джеймса. До Райта доходит не сразу, когда он слышит эти слова. В груди что-то щелкает. Мужчина вздрагивает, до сих пор удерживая его в своих объятиях, даже, кажется, начинает сжимать сильнее, боясь упустить. Слышать такое было самым настоящим ударом по сердцу. — Я понимаю, но… — он хочет сказать что-то еще, но Тед вовремя перебивает: — Джеймс, тебе серьезно нужно избавиться от этого. Мне больно смотреть, как ты себя убиваешь, хоть и очень медленно. Почему ты просто живешь тем, что хочешь жертвовать? — Эдвард неосознанно вспоминает одного из полицейских. — Потому что я хочу быть хорошим, понимаешь?! Я хочу быть отличным человеком, я не хочу, чтобы вся моя жизнь была зря! — Джеймс отходит от него, но внизу удерживает чужие ладони в своих, переплетая их. — Я хочу, чтобы я хотя бы кому-то принес радость, когда не могу сделать себя счастливее! — он сжимает его руки с чудовищной силой, срываясь на громкий тон. — Ради этого я шел в полицию: ради того, чтобы жертвовать. И может быть, я даже завидую Дэйву, понимаешь?! — Джеймс завидует мертвому. Мертвые не могут сказать, не могут быть против. Они лишь тихо лежат и слушают, даже не слышат, а просто слушают, неподвижно начиная гнить в почве. Они смиренны и покорны, могут позволить себе отдохнуть как следует после муторной и ужасно долгой жизни. Дэйва считают героем. И Джеймс бы тоже хотел быть им, но только никак не может найти себе могилу, в которой удобно можно расположиться — что-то тянет его на поверхность: семья, друзья, коллеги и знакомые. — Что ты такое говоришь…? — Тед испуганно на него смотрит, сближая дистанцию между ними. — Дорогой, я… — Рэдклифф не может поверить в его слова, но когда смотрит на опустошенное лицо Райта и ощущает тепло его трясущихся рук, все встает на свои места. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, я хочу, чтобы ты никогда больше об этом не думал. Не смей никогда думать об этом больше, это не решит твоих проблем… Я… Я не хочу, чтобы ты закончил так же, понимаешь? — Забудь… Просто забудь… Это было очень неуместно, — Джеймс разъединяет их руки, стыдливо опуская голову. — Это абсурдно, я просто не думаю, что говорю… Тед не дослушивает всю его исповедь, а лишь нежно притягивает к себе , ухватывая за плечи, поглаживает, сминая в ладонях ткань чужого джемпера на молнии. Он хотел защитить его. Сколько бы раз Райт не кидался бы на помощь, сколько бы раз не оберегал, но о нем никогда не мог позаботиться в полной мере, и это было видно и по Джейн, его сестре, которая всегда оставалась холодной и неприступной, лишь с некоторыми людьми проявляя тепло и надежность. Они были так похожи, но так отличались. — Давай мы отложим прогулку на потом, я… Услышал тебя, и ты услышал меня. Я понял, что нам нужно просто довериться друг другу вновь, — Тед с теплотой очерчивает его лопатки, глядя сверху вниз в глаза. Он печален. — Да, и вправду… — Джеймс кратко соглашается, съеживаясь от прикосновений, усмехается от легкой щекотки. Тед помнил, что это единственный способ его рассмешить и развеселить в трудные моменты. — Посмотрим сериал, выпьем по бокальчику, — горько, до сих пор печально шепчет Райт на выдохе, подхватывая его под локоть. Мысли до сих пор сконцентрированы на смерти, но он пытается сделать вид, что это не так, играя героя. — Ради нас я сделаю все, что ты захочешь. Не пытайся быть тем, кем ты не являешься, — Тед спокойно кивает, улыбается, больше не находя в себе ни доли смущения. Стеснение отходит на второй план под влиянием других, более сильных чувств. — Я… Прости, не хотел тебя подводить, — неловкая пауза следует после этого странного предложения, — снова. — Ты никогда меня не подведешь. Никогда, — он кратко целует его в лоб, отодвигая пряди волос с лица. Джеймс горько улыбается, чуть смущается, но облегченно опускает напряженные плечи. На щеках снова играет живой румянец. Он снова выглядит живым.

Они пройдут через это. Вместе. Сейчас или никогда.