По горячим следам

***

«Когда-нибудь дым рассеется, расплавится Когда-нибудь ты попробуешь расслабиться Когда-нибудь всё забудется, наладится»

• The Uchpochmack — Someday.

***

      Неспешные сигналы от медицинского оборудования заставили лениво открыть глаза. Майкл съеживается от небольшого дискомфорта в области больной руки, затем пытается прийти в себя после длительного сна. Невысокая крупная и темнокожая медсестра, заходящая в палату с планшетом для документов в руках, приветливо смотрит на него. Парсонс пытается вспомнить, что именно произошло. В голове сплошная муть после длительного сна, во рту противно жжет и першит. Хотелось кашлять, давясь вполне свежим и стерильным воздухом в палате. — Как себя чувствуете? — спрашивает медсестра, записывая какие-то показатели с устройств, фиксирующих его состояние, в свой документ на планшете. — Нормально… — хрипит Майкл, поворачивая голову на свою другую руку, затем замечает капельницу, с помощью которой, видимо, пытались выбить из него всю дурь, шмаль и колеса. — Уже значительно лучше, — подмечает парень. Медсестра хочет еще что-то сказать, но ее внезапно прерывает взрывающийся в одиночную палату Чойс. Он выглядит взбешенным и очень безнадежным, будто резко сорвался с цепи. На его плечи был неловко накинут докторский халат, почти слетавший с серой и родной кофты на молнии. Кларк дышит неровно, сбито, а затем пятится назад, ойкает. Женщина смотрит на него ожидающе, будто желая, чтобы он объяснился воообще за все происходящее. Она смотрит на него хмуро, и Майклу становится не по себе. — Тебя как, простите, в палату пустили? — женщина подходит к нему, рассматривая Чойса с ног до головы. Он не внушал доверия прямо сейчас: запыханный парень, подрагивающий от небольшого нетерпения, стоял, и иногда дергался, смотря на ту помутневшими глазами. — Я на две минуты… Ну пожалуйста, — взмаливается Кларк, складывая руки в молитвенном жесте. — Меня итак чуть отсюда не выкинули… Ну пожалуйста, дайте шанс. Только две минуты. — Парень, это не проходной двор, — женщина с бейджем «Глория» (фамилию тот не разобрал) хмурится. — Ты вообще зачем здесь? — Я… Это, друг Майка. Единственный друг, я клянусь, — Чойс был готов расплакаться просто ради того, чтобы та наконец-то пустила его. — Ну пожалуйста, я уйду сразу же, как время истечет. — В палату можно только близким родственникам, — она подгоняет его на выход, подталкивая в грудь кончиками пальцев, будто указывая. — У него никого кроме меня нет, — уверяет Кларк, начиная кивать. Майкл смотрит на него, а затем устало закатывает глаза. — Две минуты, пожалуйста. Мне очень нужно. Я не смогу жить без него. Мы вообще встречаемся! Глория глядит на него нарочито хмуро, затем отчеканивает строгое: «У тебя две минуты», — явно не желает с ним спорить, просто молча выходя из палаты, прилично закрывая за собой дверь. Медсестра устала с ним бороться. Женщина спокойно успела засечь таймер ровно на две минуты на своих наручных часах, чтобы Чойс больше не капал на нервы посреди тяжелого рабочего дня. Работать с подростками — это просто невыносимо и ужасно. Чойс, наконец почувствовав свободу, тепло улыбается, спешно шагает к нему, желая уже накинуться и обнять друга после такой необычайно долгой разлуки, но внезапно останавливается, как-то мрачнеет, просто протягивая ему руку для пожатия. Майк аккуратно к ней прикасается, сначала просто хватая за кисть, а затем, через пару мгновений, качает ею вверх-вниз, касаясь только кончиками пальцев, совсем неощутимо. Парсонс неловко улыбается, наблюдая, как Чойс усаживается на небольшую кушетку подле его койки, больше похожую на какой-то стерильный и отполированный до блеска стул. — Мало времени. Как ты? — спрашивает Кларк, ерзает на сиденье, располагаясь поудобнее, пока рассматривает все медицинское оборудование и всю гору каких-то препаратов, которые, видимо, прописали Майку. — Тебе выписали успокоительные? — Да там… Долго объяснять. Выписали и непросто так. Я могу позже объяснить, — парень прячет взгляд, свободной рукой поправляет больничную одежду, тянет себя за ворот футболки. — Я уезжаю в Йорк. — Чего, прости?! — глаза Чойса округляются от удивления, и тот даже наклоняется к другу, вопросительно глядя на Майкла. — Это Рэймонд тебя взял в заложники? — Ты идиот, нет конечно… Просто… Папа сказал, что так будет лучше, — Парсонс печально пожимает слабыми плечами. — Прости, но тебе, по-моему, не будет лучше оставаться в огромном городе без друзей, связей и без людей в окружении помимо отца и брата. Это тяжело, мне кажется. А как же… «Ястребы»? «Скарлет»? Ты же не можешь… — Чойс тянет руку к его ладони, ухватываясь за нее, беспокойно постукивает по ней длинными бледными пальцами. — Рэймонд хотел сказать, что желает тебе будущего без карьеры, без счастья и с наркотиками. Хочет, чтобы ты пошел по его стопам. — Чойс… Я понимаю, что я не могу оставлять «Ястребов», но просто… А как ты представляешь себе мою жизнь здесь, в Нонане? Я уже лежу с передозом в больнице. Ты не ожидал другого, и я тоже, — Майкл сжимает его ладонь в ответ. — Я верил, — верил в то, что Майк не пойдет по этому пути. Как же тот ошибался. — Ты хочешь жить в вечной тирании отца алкоголика и наркомана? — Чойс, не говори так… — он стискивает зубы. — Не говорить правду? Не говорить очевидные вещи? Майк, тебе все дороги перекрыты будут. У тебя хорошие возможности здесь, и тебе их тоже перекрывал твой ублюдский папаша, — Кларк хмурится. — Ну прости, но просто меня это злит. Он вообще навещал тебя здесь или сказал: «Я пошел по своим делам, не скучай»? — Он… Сегодня должен прийти. Я, слушай, может… Может ты прав. Он не так давно чуть не избил меня из-за баскетбола и прочего… Мне кажется, в этом есть моя вина, — Майкл отводит взгляд, до сих пор тревожно поглаживая чужую руку, — но, просто, как я буду тут? Наверное, если Рэймонд придет, то мы сможем это обсудить. — Ну, ты можешь… Прийти ко мне, если что. Я могу подвинуться или поспать на полу, если надо. Только скажи, — Чойс горько усмехается. — Но, просто… Может ты попросишь остаться здесь? Тебе будет шестнадцать, чувак. В этом возрасте уже все работают и строят себе жизнь, ну, карьеру… — Отец говорит либо не устраиваться на работу, либо говорит то, что ему плевать на то, в какой нищете я умру, — Парсонс мнется. — Вернее, говорит, что ему просто наплевать. Я бы сказал, что ему насрать, но он действительно старается сейчас… — Майк, увезти в больницу свое чадо при передозе герычем — не забота. Так бы поступил любой прохожий, если бы увидел тебя на улице с пеной изо рта, — Чойс пожимает плечами, хмуро глядя на парня. — В общем, скажи ему, что никуда не поедешь, ну серьезно… Ладно, если придет, то я ему прощу это. Но, честно, мне будет… Очень тебя не хватать. Нам всем будет тебя не хватать. Бритни переживает, ты бы знал, как… — Как она там вообще? — спрашивает Майкл, приподнимая одну бровь. Как давно он виделся с Уильямс? — Она очень переживает из-за Рори. Форест сказал, что департамент очень близок, и что совсем скоро все решится… — Чойс не решился сказать, что Бритни не так давно валялась в истерике из-за всего происходящего. Не нужно расстраивать итак больного друга, наверное. — Э-э, а кто такой Форест?… — Парсонс действительно не понимает. — Ну, коп, который за мной бегает. Он звонит почти каждый чертов день и спрашивает, как у меня дела. Я не шучу… — Кларк качает головой, снова поглаживая чужую руку, переплетает пальцы, усмехаясь. — Ты извини, если я надоедаю. Дверь палаты отворяется как раз после этих слов. Глория, недовольно окидывая подростков взглядом, показывает завершенный двухминутный таймер на своих часах. Чойс встает с кушетки, разъединяет их руки, позорно опуская голову, плетется к выходу, пока не замечает в дверном проеме высокого светлого мужчину (или скорее парня) в полицейской форме, на плечи которого также был накинут медицинский халат. Медсестра смотрит на него с волнением, вопросительно приподнимает одну бровь, проговаривает еле слышно: «Что-то требуется?», — затем она замечает то, как полицейский протягивает удостоверение личности. — Здравствуйте, я здесь по делу, не могу уточнять подробности. Просто оставьте нас с мистером Парсонсом, — строго отчеканивает Курт, который был незнакомцем для Чойса. — Скажи, что видел меня здесь, ладно? Если мистер Форест спросит, — обращается он к Кларку. Тот кивает. — Это не займет много времени, а пользы принесет много, — глядя на то, как парень спешно вылетает из палаты, быстро прощаясь с Майклом кратким жестом, он уже говорит с Глорией. — Да-да, конечно-конечно… Не буду мешать, — женщина выходит за дверь. Курт закрывает за ней дверь, терпеливо вздыхает, а затем прибирает удостоверение обратно в карман куртки. — А Вы тут почему? — Майкл непонимающе смотрит на него, ловя на себе весьма печальный взгляд серых глаз. — Отец твой послал. Попросил передать, что работает, — Мюллер весьма отрешенно подходит к подоконнику в помещении, опираясь на него, почти навалившись. У Майка внутри все сжимается, тревожно переворачивается. Рэймонд же сказал, что точно придет, что обязательно навестит и принесет чего-то, а сейчас узнает, что он снова внезапно оказался занят. Парсонс не мог поверить в то, что, казалось бы, уже исправившийся папа поступает так. Губы непроизвольно дрожат, зубы проходятся по ним, отрывая небольшой суховатый кусок кожи на поверхности. Плечи как-то потерянно поднимаются, и он опускает голову, пытаясь спрятаться в больничном одеяле и скрыться от чужих глаз. Все переклинивает. Как можно работать, когда твой сын попал в больницу из-за тебя же? — Мне жаль, что так получилось… Но, в общем. Мы, вроде как, вышли на след, и Рори должен быть жив. Если, конечно, это успокоит… — Курт оставался каким-то хладнокровным. — Я просто пришел проведать тебя, Майк. Рэймонд сказал, что тебе нужен присмотр. — Почему он сам не придет?! — прикрикивает Майкл, почти разводя руками в стороны. Из-за капельницы он не может это сделать. — Разве обязательно посылать кого-то?… — Was für eine Scheiße… — выругивается тихо Курт, а затем продолжает на английском. — Не нужно так реагировать. Он просто занят… — Мюллер вспоминает о том, как вмазавшийся Рэймонд умолял его сходить в больницу вместо него, потому что не хотел появляться в таком виде. Будто, это не совсем его проблемы, но проблемы полиции…

Курт… Это, будь другом… Проверь Майкла, я заплачу́, как кто-то еще заселиться… Тяжко просто… На тебя все надежды. Не хочу туда идти.

      — Чем он занят? Бумаги разгребает? Может бутылки в кабинете сортирует по цвету и размеру? — Майкл уже не выносит, почти роняет слезы, не веря в то, что происходит. Ему больно. Невероятно сильно больно, и Курт это понимает. — Просто… Там… Другие дела, — полицейский удерживает свою прямолинейность при себе, а затем подходит к койке, на которой располагался парень. — Он тебя действительно любит, — Курт присаживается рядом, на пол, печально глядя в ореховые глаза чуть выше себя. Не хотелось особо расстраивать и без того расстроенного ребенка. Мюллер был огорчен тем, что Рэймонд действительно ничего не чувствовал по отношению к, вроде как, родным детям. Он пытался чувствовать, точно так же как и Курт, но вся эмпатия оставалась где-то глубоко внутри. Парсонс не был готов становиться порядочным и примерным отцом, опорой для кого-то. Тот всего лишь хотел быть успешным бизнесменом, а не героем. Героизм для него — восполнять базовые потребности своих детей. Рэймонд не умеет чувствовать. Он лишь имитирует чувства, но хочет быть хорошим, хоть и падает все глубже, на самое дно. Парсонс хотел избавить их от себя, когда откладывал дозу в дальний угол, но чуть не избавился от своего же ребенка, которому хотел, вроде как, сделать лучше своей кончиной. Что-то он точно не продумал. — Я не думаю, Курт. Ему насрать, — он вздыхает. — Я привык к этому, но это все очень ранит… Ты же вроде дружишь с ним, наверное, понимаешь, — как-то неожиданно переходит на «ты». — Не совсем. Просто иногда судьба сводит с самыми неожиданными людьми, — мужчина опирается локтем на чужую постель, флегматично разглядывая подрагивающие ресницы Майкла. — Не хочу выводить тебя на откровения, извини. Просто давай посидим. Рэймонд одумается, когда-нибудь. — Я не верю… Я просто не верю, — он поворачивает голову в противоположную от Курта сторону. — Я не хочу здесь находиться… Может Вы сможете сделать так, чтобы меня выписали поскорее? Курт вздыхает, очень тяжело вздыхает. В сердце что-то кольнуло, и он не может с этим совладать. Безразличие сменяется трагичной растерянностью, когда Майкл, кажется, накапливает в себе достаточно обиды. Он узнавал в этом бедном ребенке себя, состояние было таким же, когда только получил оплеуху от служащего отца, сорвавшегося после очередного похода. Срывался он часто. Рэймонд тоже часто так делает, и Мюллер единственный, кто знал, откуда у Майкла синяки на запястьях, откуда у него нервные подергивания, когда кто-то тянет руку к мальчишескому лицу, и откуда эти паттерны, направленные на сохранения рассудка — так сказать, нелепые попытки отвлечься от этого всего. Он видел его насквозь. — Я не медик, Майк, я полицейский, — Курт грустно вздыхает. — Я могу что-нибудь придумать, но не знаю… Очень сомневаюсь насчет всего этого. Я бы хотел тебе помочь, но действительно ничего не смогу сделать… Я могу лишь обещать то, что касается дела. Майкл опускает голову, почти стыдливо и печально, смыкая губы. Парень всхлипывает. Что теперь ему остается делать? Оплакивать безразличие отца, смерть сестры и друга? Что будет дальше после этого? Станет ли кому-нибудь лучше? Парсонс представляет, как Рэймонд отвешивает ему пощечину за слезы, как и всегда. Плакать расхотелось от слова совсем. Он глотал все то, что выходило наружу, можно сказать, что просто молча хавал происходящее внутри, весь этот тайфун эмоций, вскруживший голову. Майк останавливает это, снова пытаясь затолкнуть чувства глубже. Курт молчит, смотря на этот акт самобичевания. Неосознанно, тот до сих пор видит в этом бедном ребенке себя. Ему не хотелось, чтобы Майкл стал таким же. Если останется с этой псевдо-семьей, подобной участи будет попросту не избежать, и Курт очень этого не хотел. Он не хотел, чтобы этот бедный мальчик оставался один, как мужчина когда-то. Это было просто невыносимо, именно поэтому, спустя мгновения, казавшихся вечностью, тихо молвит: — После выписки заберу тебя, как опекун. Куплю квартиру, и сможем выжить, — Мюллер тянется рукой к чужим волосам, взъерошивает их, натягивает на себя улыбку, хотя сам, кажется, хочет зарыдать. Зачем он вообще это сказал? Разве не Курт недавно строго и холодно говорил Джеймсу, что ему все равно на детей? Что ж с тобой теперь? — Твой отец хотел видеть меня рядом, когда придумал уезжать, но, может быть, мне здесь будет лучше. Ты поменял мое мнение. Но только на немного. Мне нужно закончить дело с отелем, а потом уже я смогу обещать, но, все же… — Рэймонду действительно лучше одному. Курт на примере Майкла резко осознал то, что в жизни нужно то, что ты можешь и будешь защищать. Может, полиция теперь не настолько ужасная работа? Стоит ли сбегать от этого так отчаянно только из-за семьи, навязавшей это? Если бы не эта должность и специальность, он наверное, так и не осознал бы, что именно делал не так. Мюллер смог что-то исправить, когда из души вырвались эти слова, из самого потаенного уголка сердца. Что-то резко кольнуло в груди, когда тот понял, что именно сделал. Курт хотел почувствовать себя героем хотя бы раз, и он смог это сделать. Впервые за такое долгое время в физиономии вырисовывалось удовлетворение. Майкл плачет, видя, как Курт искренне щурится, расплываясь в улыбке. Не в той, которую он наблюдал обычно, когда подглядывал (даже подслушивал) за событиями в кабинете отца. Теперь ничего не угрожает помимо насильника возле отеля, с которым Мюллер пообещал закончить. В душе ненадолго рождается спокойствие, но Майк понимает, что до выписки еще далеко, поэтому все может поменяться. Главное, что ему почти пообещали, ведь так? Все ведь… Должно быть хорошо? Когда все эти приборы отсоединят от него — жизнь начнет меняться в лучшую сторону. Нужно лишь дотерпеть. — Спасибо… — лишь тихо срывается с губ, когда Мюллер, озаряя его неловким взглядом и той же улыбкой, собирается покидать палату. Кажется, теперь он собирался на работу.

***

      Мартин нетерпеливо ходит по кабинету из стороны в сторону, чуть ли не разрывая в своих руках фотографию профессора Торреса. Он смотрит на карту местности на доске, а затем подходит к ней. С момента громкого сбора возле нее прошло достаточно времени для того, чтобы там появились новые детали. Стюарт хватает в руки фоторобот из угла карты, затем второй, составленный Чойсом, а потом идет к кухонному столу-гарнитуре, раскладывая там получившийся результат. Он не мог поверить, что все так выходит. Мартин вглядывается в наглое лицо Энгеля на фотографии, а затем от злости бьет кулаком по столу, скрипя зубами. Психолог не мог возненавидеть, и за это тот себя сам ненавидел. Схожесть с этим чертовым фотороботом бросалась в глаза сразу же, и от этого становилось еще хуже. Ричард попросту покрывает преступника. Смогут ли на него найти компромат, если займутся? Кто он вообще, мать его, такой?! Может Торрес заставил его это делать и угрожал расправой?! Стюарт устало вздыхает, прикрывает глаза, пока не слышит сзади себя стремительные шаги. Он мог точно быть уверен, что это Лейла, только приехавшая от Мелани — матери Рори. Когда Мартин поднимает взгляд, он видит в дверном проеме запыхавшуюся и уставшую женщину. Та выглядела достаточно небрежно, несвойственно для себя. Темные тени на верхних веках чуть осыпались, а тушь, наслоенная на редкие ресницы, вовсе поплыла. Росс, кажется, бежала и торопилась. — Выкладывай все, быстрее. Я уже созвала остальных. Курт присоединится позже, но выкладывай сейчас, — Лейла, закрывая дверь, произносит это достаточно четко, будто отдает приказ. — Сосна — это… — фраза предательски обрывается. Мартин делает глубокий вдох и выдох, — достаточно известный в своих кругах профессор нейробиологии. Энгель Винсент Торрес. Тридцать два года. Предполагаемо, удерживает ребенка где-то, — у Мартина дрожит голос, когда он начинает размеренно, но тревожно рассказывать. Лейла слушает его с пустым выражением лица. В голубых глазах бушевало волнение. — Признался в содеянном самостоятельно лично мне. По камерам в его кабинете можно это подтвердить и в случае чего взять копию записи. Отправь приказ диспетчеру. Вроде, это было в пять часов после полудня, двадцать шестого сентября. Лейла застывает с удивленным выражением лица, почти не двигаясь и не дыша. В этот момент весь ее мир переворачивается. Кажется, ей хватает сил только для того, чтобы по телефону внутренних линий набрать диспетчеру: — Запроси записи с камер видеонаблюдения на момент двадцать шестого сентября четырех-пяти часов после полудня в Медицинском университете Блэкуэлл, в лекционной по предмету "Нейробиология". При ответе и получении информации передать лично капитану Росс, — та запрашивает у диспетчера информацию, слыша краткое: «Принято». Они застают в молчании, и Лейла присаживается за стол, рассматривая беспорядочно расположенные фотографии. В ее глазах не отражается ничего, а руки подрагивают в небольшом треморе. Мысли гудят, словно рой надоедливых пчел. Женщина нервно сглатывает, болезненно опираясь на ладони лицом. — Ты точно уверен в этом? Было ли это прямым признанием? — спрашивает та, до сих пор сомневаясь в реальности происходящего. — Это был скорее… — путается в словах. — Я пришел к этому сам, но он одобрил это… Подтвердил, — Мартин говорит об этом отстраненно. — Недавно Торрес приобрел «Кадиллак Эскалейд», которые вы и просматриваете, — Стюарт пожимает плечами. — Посмотри на фотороботы и его фотографию. Сравни показания Чойса и Ричарда. Предполагаемо, рост Сосны по показаниям миссис Кёрс шесть футов. Рост Торреса почти ровно шесть футов. По ее же словам она видела кулон, принадлежащий Сосне у этого человека, — Лейла вглядывается в фоторобот под рассказы Мартина. — Инициалы «Э.Т» — это имя и фамилия. Энгель Торрес. Лейла вспоминает про свое задание часом ранее, на котором та успела знатно вытрепать себе нервы. До сих пор не придя в себя, женщина думает пару мгновений: говорить Мартину или нет? Нужно ли ему знать обо всех тех ужасах, происходивших когда-то в доме Коллинзов в конце августа? Она не знает наверняка, насколько это хорошая идея, и насколько психологу будет приятно слышать эти известия, опять-таки, не очень-то и радостные.

«Хочу видеть тебя счастливым».

      И непонятно, в каком именно состоянии Энгель лихорадочно писал письма неокрепшему подростку, которому недавно только стукнуло четырнадцать лет. В каком экстазе он пребывал? Достигал ли оргазма, пока выводил своим каллиграфическим почерком эти мерзкие слова? У Лейлы голова по швам трещит, когда она задумывается о таких противных вещах. Дыхание аж перехватывает от подступающего рвотного позыва. Она не сможет посмотреть этому монстру в глаза. Не сможет даже поднять взгляд в знак уважения после всего того, что тот сделал. Это ее долг. Лейла решается: — Еще кое-что… Он дарил подарки Рори перед тем, как похитить его. Я забрала у его матери коробки и вещи для анализа ДНК. Хотя, может они уже были постираны, но нельзя отрицать того, что там можно найти, — с какой-то поникшей интонацией говорит она. — Но, Чойс… Он молодец, я думаю, — Росс кивает, когда делает умозаключение о том, что фоторобот, сделанный Чойсом — почти идентичный с тем, чем он являлся на самом деле. — У тебя, кстати, есть копии его медицинской книжки? — Естественно. Я запросил их. Прописка там же. Затем нашел его психотерапевта. По справкам установлено, что у Торреса диссоциативное расстройство идентичности и комплексное посттравматическое расстройство. Это уже по моей части, но не могу не поделиться. Уникальное в наши дни сочетание. Еще присутствуют подозрения на пограничное расстройство личности, но, как сказал психотерапевт, это не совсем верный довод, — на обратной стороне фотографии Лейла начинает подписывать основную информацию, чтобы потом ее нигде не забыть. — Его психотерапевт, кстати, — мой знакомый. Я успел опросить его вчера, объяснил причину, хоть конечно и сначала не хотели конфиденциальную информацию раскрывать, — Стюарт пожимает плечами. — Установилось, что у него есть альтер-эго, которое возможно причастно к преступлениям, что очевидно при диагнозе, а также девиантное сексуальное поведение, которое выражается во влечении к подросткам в пубертатном возрасте. Сам Торрес утверждал, что не трогал детей, но, судя по всему, это ложь. — Это многое объясняет… Отличная работа, Март, серьезно, — Лейла делает еще несколько пометок на обратной стороне фотографии Энгеля, а затем в офис залетают Джейкоб, Джеймс и Эшли, которая, вообще-то, должна была сегодня собирать вещи. — Кто? — первым подает голос Джейкоб, просто кратко спрашивая, а затем видя, как Росс точно так же кратко показывает ему фотографию, на которой были ранее сделаны все пометки. Форест застывает в немом шоке. Лица всех троих сковывает неподдельный ужас. Как это вообще возможно? Как человек, который работал в школе и теперь работает в университете, может быть серийным убийцей, так еще и педофилом? Как скрывался? В глазах пелена, конечности сковывает. Затем, Райт сжимает руки в кулаки. Карие глаза внезапно сверкают от подступающей злости. Брови становятся сведены к переносице, а сам лейтенант, казалось, сейчас разорвет эту несчастную картинку с лицом Торреса. Джеймс скрипит зубами, подходя к Лейле и Мартину. — Это точно? — спрашивает нетерпеливо тот. — Вы уверены? — Прости, но все действительно сходится, — Мартин складывает руки на ногах. — Пока не знаю, что с этим делать, но нам нужно обсудить это полным составом. Где Курт? — Он в больнице у сына Парсонса, должен вернуться, — отвечает Джейкоб, тоже подходя следом за Джеймсом, рассматривая лицо серийника. Удивительно. — Это пиздец, — безнадежно проговаривает тот. Эшли стоит у дверей и почти не двигается, переваривая всю ситуацию. А ведь ее младший брат был знаком с Торресом. Когда-то ходил к нему на дополнительные после уроков, на продленке. А вдруг он бы стал следующим? Что с ним было бы? В уголках глаз застывают горячие слезы. Руки дрожат, а в сознании как-то мутнеет, поэтому приходится беспомощно опереться на ручку двери. От крика Джеймса, та вздрагивает, почти теряя сознание от надвигающейся тревоги. — Нужно его задержать! — Райт несдержанно вопит. — Джеймс, угомонись… Давай подумаем рационально. Мы поставим к нему наблюдателей, пока тот беспечно живет, чтобы выяснить, где именно тот удерживает ребенка, — Лейла качает головой. — Нужно брать кого-то максимально неприметного, чтобы его задержать. На машину прикрепить маячок, чтобы отслеживать геопозицию. Главное, чтобы его сообщники не узнали о том, что мы именно готовим. Эшли тем временем заметно напрягается, когда замечает силуэт вдали коридора, принадлежащий, кажется, тюремному надзирателю, которого приставили своеобразным "охранником" в их департамент, пока другой немного в больнице. "Охранником" кликал его Джеймс. Мужчина со шрамами пусто прожигал в Хьюз дыру, пока та спешно не захлопнула дверь, закрыв кабинет на замок. Райт говорил, что он пугающий, и она ему верит. Этому было слишком просто поверить, учитывая наружность данного человека. — Слушайте, не хочу прерывать, но надо говорить тише, — Эшли обращает на себя внимание. — Меня пугает то, что Сайрус за нами наблюдает, — кажется, его фамилия звучала так. — Мы тут все же задержание обсуждаем… Давайте без криков, просто выслушаем друг друга, как нормальная команда. Нормальной командой их назвать было тяжело: Лейла, вечно перерабатывающая чуть ли не за весь департамент, Курт, который попросту отлынивал, Джейкоб, которого, если разозлить, то станет невыносимо тяжело работать, Джеймс, закатывающий непонятные всплески истерик посреди ясного дня и Эшли, пытающаяся это как-то исправить. Она действительно хотела, чтобы все ее, вроде бы, близкие люди чувствовали себя хорошо, но каждый раз что-то шло не по плану. Ей что-то мешало, но девушка не могла сказать, что именно. — Да, ты права, Эш, — Джейкоб виновато тупит взгляд в пол. — А мы можем привязывать другие дела к этому? — Почерк один и тот же, — Мартин, доставая папки с делами Дерека, Луизы и Кейтлин, открывает страничку с фотографиями тел, сделанными судмедэкспертами. — Никотиновый и Сосна — один человек, но, мне кажется, мы что-то упускаем… — среди этого пазла был недостающий кусочек. — Подожди, а вы помните дело Луки? Мальчик рыжий такой. Еще знакомую его убили, вроде Мэйси, тоже убийство сразу двоих. Это было на год или два раньше, чем вышеперечисленное, — Джеймс, кажется, начинает что-то вспоминать. — Слушайте, сходите кто-нибудь в архив, нужно убедиться. Меня память может подводить. — Я схожу, — Эшли кивает, спешно открывая дверь обратно. Ее окрыляет чувство того, что они действительно наткнулись на серию, которую наконец-то смогли распутать, а не закрыть из-за недостатка доказательств. Девушка покидает двери офиса и лицом к лицу сталкивается с надзирателем. Притягательные азиатские карие глаза смотрят на нее пару секунд. Мужчина скрывается после небольшого зрительного контакта. Эшли нервно сглатывает, успевая рассмотреть шрамы по оба чужих ока. Становится не по себе. Хоть его и перевели на время в их департамент, но лучше это ситуацию не делало. Она до сих пор боится Сайруса. Мужчина ростом еще и около шести футов и шести дюймов, пока Эшли со своим ростом нервно остается в сторонке. После этой неприятной встречи Хьюз бежала до архивов очень и очень быстро, поэтому Ллойд и Колдер не успели даже нормально поссориться еще парочку раз перед этим. Те, кстати, о чем-то болтали, оперевшись на стойку, удивительно, но со спокойными лицами. Колдер как-то ошарашенно отпрянул от столешницы, когда Эшли подлетела к ним и начала свою воодушевляющую речь. Хейз и Рэдклифф переглянулись, понимая, что случилось что-то важное. — Срочно, дело Луки и Мэйси, фамилию не знаю, год: две тысячи девятнадцатый. Возраст в промежутке от одиннадцати до четырнадцати лет, — Эшли начинала тараторить от небольшой немой истерики. — Эш, к чему такая спешка? — спрашивает заинтересованно Ллойд, а потом обращается к напарнику. — Иди за папкой, будь добр. — Пошел ты, — Колдер закатывает голубые глаза, устало плетясь вглубь архивных полок с документами. Ллойд пару раз звенит в небольшой звоночек, передразнивая его. Эшли пару секунд пялится на их небольшую перепалку, а затем думает, нужно ли ей тут присутствовать и отвечать на поставленный вопрос. Хьюз ощущала себя в этой компании явно каким-то инородным телом. Будто она им только мешалась, глядя на эти бесконечные разборки ради разборок. Вопрос от Ллойда и вовсе затрагивать не хотелось, но, к большому сожалению, она считает игнорирование достаточно неправильным, поэтому, недолго думая, и набираясь сил, отвечает Хейзу весьма размеренно: — Мы тут с делом паримся. Тебе может потом расскажут, ну или Колдеру, — она пожимает плечами. — Надо было дело для сравнения. Не хочу об этом тут говорить. У стен есть уши. — Понял тебя. Удачи с этим, — Ллойд вздыхает. — Слушай, передай Мэрилин от меня что-то хорошее, а то мы не видимся вообще. Ты же тоже с ней общаешься. Она там занята, жуть как. В общем, скажи, что Рэдклифф истеричка, и я его ненавижу, — говорит нарочито выразительно и громко, чтобы до него дошло, будто ради забавы. Как дети малые, ей-богу. Где-то издали слышится возмущенное: «Ты совсем страх потерял?!». Ллойд улыбается, скалясь. — Передам, — Хьюз по-доброму усмехается, а затем видит, как недовольный Колдер, поправляя рукав пиджака свободной рукой, движется к ним. Рэдклифф, придерживая папки одной рукой, кладет их на стол, а затем начинает размеренно говорить: — Лука Рид и Мэйси Хилл, — отдает материалы в руки. — Остальное не знаю, не читал. Надеюсь, поможет вам. — Боже мой, спасибо большое! Хорошо справляетесь с архивами, парни, — Эшли благодарно преклоняет голову, забирая документы, а затем быстро скрывается из вида, оставляя Ллойда наедине с уставшим (а значит и злым) Колдером. Они смотрят друг на друга в течение минуты, а затем, переставая прожигать дыру взглядом, одновременно вздыхают, возвращаясь к прежнему синхрону. Колдер поправляет челку, сползшую на глаза, а затем пялится вглубь коридоров их отдела. Его что-то явно беспокоило, но Ллойд не мог понять, что именно. Решив как-то завязать неловкий диалог после такого столкновения с Эшли, капитан опирается локтями на импровизированную столешницу перед ними. — Как думаешь, это кончится? — задает пусто вопрос Хейз. — Не знаю. Должно, когда-нибудь. Все ведь когда-нибудь обретает логическое завершение. Хотя, в нашем случае это скорее финита ля комедия, — Колдер горько усмехается, запрыгивая на стойку. — Они ведь, и вправду, близки… — Наверное, да, — Ллойд успевает только заметить спотыкающегося от скорости собственного движения Курта, который летел прямиком за Эшли, точнее в офис. Странные вещи тут происходят. Курт ведь никогда не шел на работу с таким энтузиазмом. Кажется, многое успело поменяться.

***

      — Was soll der Scheiß? — многозначительно произносит Курт после всего подробного рассказа о происходящем. Никто кроме Джейкоба на эти слова особо не реагирует. Тот будто вжимается головой в шею. Отряд застывает в нелепом, леденящем молчании. Мартин нервно постукивает пальцами по столу, а затем снимает очки. Он, кажется, почти не дышал в данный момент. Дыхание как-то само по себе перехватило. Сейчас Стюарт скорее размышлял о том, сможет ли он возненавидеть достаточно надежного (как казалось ранее) человека в лице Энгеля после этого. Мартин до сих пор не верил в происходящее. Это ведь сон, да? Скоро все очнутся и поймут, что это розыгрыш. Доминик просто пошутил. Очень смешно, все упали, надрывая животы. На фоне голосов коллег, Мартин выглядел мертво: он лишь пусто смотрел в одну точку, покусывая губы от волнения. Это слабость. Энгель — его главная слабость сейчас. Когда тот говорил о том, что они будут работать вместе, парень даже не представлял, что именно Торрес имел в виду. Теперь представляет — им придется работать как пациент-маньяк и криминалист, пытающийся разузнать все его секреты, все детские травмы — весь этот сексуальный абьюз. Он не просто показывал курсовую, а намекал на то, с чем Мартину придется столкнуться. Теперь все кажется проще. Дискуссии Джейкоба и Джеймса на заднем фоне стихают, и Мартин лишь глубже погружается в эту пучину безысходности и вечных дум. Он не мог понять, почему Энгель сознался? Зачем такому неуловимому преступнику все так обламывать в своей судьбе? Стюарт предполагает, что это все давящее чувство вины и просыпающаяся совесть, иначе тот это писать не может. Вина — удивительная вещь, и если бы можно было залезть в голову такому человек и узнать, что он чувствует, то, может, работа была бы проще. В голову Энгеля залезть было невозможно — повсюду неприступные стены, которые Торрес возводил сам годами. Да, он пытается быть открытым, но надолго его не хватает, и это видно. Поток мыслей Мартина прерывает резкое касание к плечу. Лейла обеспокоенно смотрит на него, замечая, с каким пустым выражением лица парень сидел все это время, тупо смотря куда-то вдаль, особо сам не понимал куда. Стюарт молчит, наконец-то потихоньку приходя в себя, маленькими шажками. Он смотрит по сторонам и видит, как Эшли кружится у доски с картой, а затем прикрепляет к ней фотографии. Джейкоб с Джеймсом ведут ту же дискуссию, а Курт просто пытается быть рядом. Курт впервые пытался. — Что насчет тебя? — Росс спрашивает приветливо, но немного холодно. — Сможешь составить характеристику преступника? Не личностную. — А? — Мартин сначала не понимает вопрос, а затем кивает. — Да… Да, смогу конечно. Просто дай мне время, — он делает паузу, а затем добавляет. — Что там с диспетчером? — Они извлекают записи. Я созванивалась. Через минут двадцать все должно быть готово, — Лейла складывает руки ладонь к ладони, приложив к груди, мотает теми, наклоняя от корпуса. — А ты как себя чувствуешь? Вопрос был уместным хотя бы потому, что буквально пару минут назад Стюарт почти прожег в столешнице дыру своим холодным и флегматичным взглядом. Лейле это не очень нравилось. Такое поведение казалось ей очень нездоровым. Хотя, казалось бы, психологи должны быть самыми уравновешенными в данных ситуациях, правда? — Я не знаю. Трудно сказать наверняка… — Мартин вздыхает. — Хочу здесь работать, наверное? — он легко улыбается, очень мягко и дружелюбно, с долей неловкости во взгляде. — Твое время сиять настало, — Лейла ободряюще хлопает его по предплечью, щурится. — Пойдем лучше к другим. Они эту карту скоро на куски порвут, — Росс усмехается, поднимаясь изо стола. Мартин просто кивает, следуя в том же направлении. Теперь приговор вынесен. Кажется, у всех из Седьмого отряда мысли натыкаются только на пожизненное заключение, когда размышления идут в сторону суда. Теперь им можно вершить правосудие — каждому по-своему, как хотелось лично им: Эшли бы хотела посадить по всем нарушенным законам, Лейла бы хотела увидеть ребенка живым, Курт бы просто стоял в стороне, рассчитывая на расплату, Джеймс бы плюнул в чужое лицо, пройдясь по груди ботинком, а Джейкоб бы просто был зол. А Мартин? Мартин не может себя простить. Больше никогда не сможет. Все вокруг ненавидят, все порицают, а Стюарту остается только молча ждать, когда они с Торресом свидятся снова: уже не в реалиях учебного заведения или после пар, а в нужном кабинете, в нужное время, при нужных обстоятельствах. И Мартин боится, но ждет — ждет того, когда ненависть разгорится в груди, ждет, когда она сотрет все остальные чувства. Энгель тоже ждет — ждет помощи, но не понимания. Это ему было ни к чему. Лишь бы Рори был рядом, навеки его.

***

«Б.. сказал, что Энгеля собираются ловить. Знаешь, кажется, он не собирается ничего делать с этим, ему все равно, даже несмотря на его продуктивную работу в ОПГ. Мне жаль».