Район обетованный

      Еще через день, своей извечной походкой бульдозера — напролом, в его кабинет заходит Хуа Чен.       Его алая рубашка небрежно расстегнута на две пуговицы, а рукава закатаны до локтей, обнажая кривую татуировку, в которой и с сотней лингвистов имя Се Ляня не узнаешь. Очередной акт безумной любви Хуа Чена, сотворенный когда тот еще был бестолковым подростком, но уже знал, что найдет свое божество. На ремне его дорогих черных брюк прикреплена кобура, из которой торчит рукоять пистолета, и Хуа Чен совершенно не стесняясь расхаживает с оружием по всему офису у всех на виду. Хэ Сюань изгибает бровь в ожидании.       — Вы с вашей драмой уже всех доебали. — вздыхает Хуа Чен, встав перед столом Черновода со скрещенными на груди руками — Вчера звонил эта истеричка Му Цин и час орал в трубку, что твой малой заставил переживать его мальчика. Если бы я точно не знал, что он мужик, решил бы, что эта наседка его выносила. Худшей мамаши представить нельзя.       Тут Хуа Чен едко улыбается вспомнив свою мать.       — Не понимаю, Цинсюань обычная сука, что вы все так на нее ведетесь?       — Базар фильтруй. — только сейчас подняв голову от документов, тихо, но четко произносит Хэ Сюань.       Он не любит делать выводы вне контекста и вряд ли Цзян Чен бы пошел жаловаться Му Цину из-за простой ссоры. Для них с Вей Ином это дело обычное. Даже разбитые носы не повод жаловаться старшим. Значит, Хуа Чен выводит его на эмоции и что-то не договаривает.       — Я заебался слушать причитания всех долбоебов вокруг, что бедная Цинсюань страдает. И еще больше я заебался смотреть на тебя, подыхающая Рыба. В целом-то мне насрать, ты и из большего дерьма выбирался, но за всех впрягся гэгэ. И вот я здесь. Рассказываю тебе, как Цзян Чен настучал «мамочке», что твой малой в истерике прибежал от Ши Цинсюань, поведавшей ему свою страшную, грязную тайну…       — Ну ты пиздец утрировать.       — И теперь весь мир перестал крутиться, потому что малышка Ши не отвечает на звонки, ты зарылся под корягу, а Вей Ин поругался с Цзян Ченом. И весь ваш ебаный цирк делает мозги мне, отвлекая гэгэ от нашей семейной жизни.       — Все сказал? — зло смотрит на него Хэ Сюань.       Он может вытерпеть многое и знает, что тон и выражения Хуа Чен подбирает специально, чтобы побольнее уколоть, что бы Хэ Сюань слушал его и не отвлекался. Не то, чтобы Черновод проигнорировал бы его в нормальном диалоге, но нарочито обидные слова в сторону Ши Цинсюань заставляют его медленно закипать от злости. Какой бы она не была, но ничего не сделала, чтобы Хуа Чен посмел ее так оскорблять. Даже если бы Хэ Сюань ничего не чувствовал, она все равно девушка. Кажется.       — Малыш Цзян Чен очень расстроен и если его сумасшедшая «мамаша» позвонит мне еще раз, я дам ему твой номер. Сам разбирайся со своей ориентацией. Поверь, парню тоже есть куда присунуть.       — Уж ты в этом профессионал. — морщится Хэ Сюань, умалчивая, что его номер у Му Цина есть.       — Не люблю хвастаться. — картинно прижимает ладонь к груди Хуа Чен, а по роже видно, что как раз этим он и планирует заняться, если Хэ Сюань не проделает в нем дыру раньше. И не важно пулей или взглядом.       — Серьезно, слыш, — взгляд Хуа Чена наконец становится привычно тяжелым и сам он выпрямляется, нависая над Хэ Сюанем — Хватит херней страдать. Заебались уже правда все. Либо разойдитесь окончательно, либо трахни его уже. В этом действительно нет ничего страшного. У тебя не два члена, чтобы количество дырок приобрело такое важное значение.       — Пошел на хуй. — бросает ему Хэ Сюань, но оба знают, что это не более, чем реплика для поддержания разговора.       Мыслительный процесс в голове Хэ Сюаня запущен и крутится вокруг самой главной мысли — Цинсюань без него плохо. Что предпринять по этому поводу Хэ Сюань вообще не представляет. Он не представляет даже как к этому относится. Ему надо радоваться? Вот только он давным давно забыл как это. Что вообще значит радость? Если ей поддаться, боль будет чувствоваться намного ярче. А ему это надо?       — Серьезно. Решайся уже. С этим пора кончать. Пацаны без нас помирятся, но все остальные пусть уже отстанут. Видеть эти грустные глаза меня уже порядком достало.       — У нее или у меня? — усмехается Хэ Сюань, и усмешка эта злая, не предвещающая ничего хорошего.       — У обоих.       Черновод недовольно фыркает, а Хуа Чен резко разворачивается на пятках и покидает его кабинет. Он все сказал, во всех возможных стилях и интонациях, если Рыбу и это не проймет, то ловить тут точно больше нечего. Не то, чтобы этот расклад Хуа Чена не печалит.       Хэ Сюань остается в кабинете и думает о словах друга. Слишком много сердобольных помощников по его грешную душу. И более того, они не знают, что сделал сам Хэ Сюань, почему он так легко принял имя Черновод. Ши Цинсюань даже не подозревает насколько страшные тайны покоятся на дне темных вод его души.       Черновод не придумывает решения лучше, чем пойти проехаться. Ему надо к побережью. Ему надо к морю. У моря есть все ответы.

***

      Ши Уду входит в комнату младшего брата с тарелкой супа в руках. От чаши поднимается едва заметный пар, а запах врывается в комнату, наполняя собой все пространство. Любимый суп Ши Цинсюаня. Ши Уду готовил ему его в детстве по праздникам или когда младший Ши болел. У них не было столько денег в те времена и наваристный суп с морепродуктами казался величайшим деликатесом в мире. Таким для Цинсюаня и остался, потому что готовил его любимый старший брат.       — Ты расскажешь мне, что произошло? Ты уже несколько дней не выходишь из дома.       Ши Уду оглядывает брата тяжелым, строгим взглядом. Тот лежит на постели, уткнувшись взглядом в противоположную стену, и ничего не делает. Он даже одет почти по-мальчишески. Если бы не слишком узкие джинсы, Ши Уду мог бы поверить, что брат наконец-то взялся за ум. Но из-под ворота большой, съехавшей футболки торчит лямка нижнего белья и это убивает надежды старшего. Он так хотел, чтобы Цинсюань стал нормальным, снова вернулся в адекватный мир, что любое проявление покорности прорастало в душе надеждой. Не то, чтобы Ши Уду стыдился брата или не любил, просто этот маскарад был слишком вычурным и привлекал внимание. Ши Уду больше всего переживал только бы с ним в таком виде ничего не случилось. Цинсюань в любом своем виде умел привлекать внимание и, зная эту особенность брата, Ши Уду всегда старался предостеречь его от опасности. Но мальчишка вырос и от каждого неверного шага не убережешь.       — Они были правы, я проклят. — не отрывая взгляда от стены, крепче обхватывает себя руками за плечи Цинсюань. Они и так у него худые, а после нескольких дней голодания, ключицы стали еще сильнее выпирать, плечи заострились, а лицо осунулось. Ши Уду постоянно пытался его накормить чем угодно, но не мог всунуть больше пары ложек. Суп был тяжелой артиллерией, которую не могли предоставить доставки.       — Глупости не говори. — твердо припечатывает Ши Уду, ставя чашу на край тумбочки у кровати — Садись, поешь, пока не остыло.       — Я приношу несчастья тебе и всем остальным. Это же правда. — не реагируя на слова о пище, продолжает неподвижно лежать Цинсюань.       Он день за днем, минута за минутой прокручивает в голове эти мысли. Он проклят, проклят, проклят. Ему всегда это говорили, а он не верил. Ши Уду отмахивался от дураков и учил Цинсюаня делать так же, но проклятье его все равно настигло. Сколько бы он не бежал и не прятался, оно найдет его под любой маской.       — Вздор! — недовольно пыхтит Ши Уду, грозно сводя брови к переносице.       Он безумно красивый мужчина, но когда злится становится похож на штормовое море. Зрелище настолько же завораживающее настолько опасное.       — С чего ты опять вспомнил про эту чепуху? Кто-то из твоих дружков тебя обидел?       — Нет. Вовсе нет. — слабо протестует Цинсюань и приваливается ближе, когда Ши Уду все-таки присаживается на край кровати.       Брат — то немногое, что еще осталось у Цинсюаня. Он любит его до безумия, до дрожи, и в нем находит оправдания своей никчемной, глупой жизни. Нельзя заставить дагэ разочароваться окончательно, он и так из-за него в своей жизни достаточно страдал.       Это ведь из-за него юному Ши Уду пришлось бросить дом и собственные надежды на будущее и пойти работать. Пахать как проклятый, совмещая с учебой, чтобы только прокормить их, чтобы в те дни у них была хоть какая-нибудь еда. Сейчас, глядя на список покупок в корзинах самых дорогих ресторанных доставок, в это трудно поверить.       — Это я. Я не сказал другу Хуа Чена кем являюсь на самом деле. Что я парень.       Ши Цинсюань закусывает губу и пытается сосредоточиться на линии рисунка на обоях. Он не может заплакать. Особенно перед дагэ.       — Друзья Хуа Чена тебе не нужны. Цинсюань, ты прекрасно знаешь, что он опасный парень. Будь осторожен приближаясь к ним. Я знаю все твои возражения, — прерывает уже открывшего было рот младшего Ши Уду, выставляя перед ним мощную ладонь — Возможно, другие и хорошие люди, но Хуа Чен — преступник. И когда-нибудь кто-нибудь сможет доказать это.       Они препираются так постоянно. Ши Уду не говорит, чем так опасен Хуа Чен, а Цинсюань как всегда слишком верит людям. Сколько бы старший не пытался вытащить его из этой компании, все было бестолку. Хорошо хоть остальные, вроде как, ни в чем криминальном замешаны не были. Ши Уду прекрасно знает как Хуа Чен умеет пускать пыль в глаза.       — И что же это за друг такой, что из-за него ты лежишь тут уже какие сутки и ничего не ешь? Что этот засранец тебе сделал? — продолжает ворчать Ши Уду, раздумывая, как лучше впихнуть младшему чашу с едой. Мог бы — влил через сопротивление. Но он слишком сильно его любит.       — Ничего! — тут же вскидывается Цинсюань, зная крутой нрав брата — Ничего, дагэ! Это я… Я не сказал ему кем являюсь на самом деле. А Хуа Чен сказал, что тот влюбился.       Ши Уду смеривает Цинсюаня взглядом от которого у младшего бегут мурашки. Брат и слушать не желал об ухажерах младшего и всеми силами гонял горе-рыцарей из-под ворот. Цинсюань всегда смеялся, что он принцесса, а дагэ — его верный дракон. Прямо как в Барби! Ши Уду на это только закатывал глаза. Он знал, что и сам виноват в странностях брата. Но тогда у него просто не было другого выбора. За миловидной девочкой старые перечницы присматривали куда охотнее, чем за мальчиком.       — Неужели этот «друг Хуа Чена» — передразнивает брата Ши Уду, — стоит всего твоего гардероба? Всех любимых платьев?       — Ты о чем? — не понимает Цинсюань, даже приподнимаясь. Брат явно говорит загадками. Да и разве сам не обрадуется, если все ненавистные ему платья и женские блузки полетят на помойку?       — Ты почти не ешь. Похудел как палка. Ты же явно хочешь, чтобы все твои вещи перестали на тебе сидеть как надо? Как ты там говоришь — идеальная посадка?       Ши Уду ухмыляется, видя огонек паники в широко раскрывшихся бирюзовых глазах. Ну, это уже хоть что-то.       Нашел дурость — из-за мужика страдать! Ши Уду голову этому горе-влюбленному оторвет, пусть только явится! Надо спросить у Му Цина с Фен Синем. Те, даже если сами не скажут, то переругаются в процессе обсуждения и сто процентов проговорятся.       — Давай. Ложку в руку и вперед. Тут немного. — снова берет чашу Ши Уду и впихивает ее в руки даже севшему на кровати Цинсюаню.       Младший неуверенно обхватывает ложку тонкими пальцами, но сопротивляться запаху уже просто не может. Это его любимый суп. Самый лучший в жизни. Суп который приготовил для него дагэ.       Цинсюань зачерпывает первую ложку бульона, пьет и блаженно прикрывает глаза. Как же вкусно! Улыбка сама рвется на лицо, и он чуть задирает подбородок, сжимая губы и жмурясь от приятного кремового вкуса.       — Вот и молодец. — когда ложка стала опускаться в суп одна за одной, а Цинсюань едва не мурчал от удовольствия, хвалит Ши Уду. Он чуть сжимает колено брата и зорко смотрит как тот ест.       И в глазах Уду тот все еще такой же маленький, как тогда, как много лет назад, когда они были только вдвоём, когда ничего другого не существовало. Но они выкарабкались из того дерьма, в котором оставили их родители, и смогли занять достойное место в социуме. Однажды, Ши Уду уверен, Цинсюань тоже возьмется за голову и проявит себя. А он будет им бесконечно гордиться.       После разговора с дагэ, Ши Цинсюань чувствует себя намного лучше. Конечно, не развеялись все его дурные мысли, но то тотальное отчаянье, затапливающее его словно темные воды океана, отступило. Теперь он валялся на кровати, играясь солнечными зайчиками от висящей у окна стеклянной интерьерной подвески, и думал обо всем на свете. Включая Хэ Сюаня.       Мысли порой заводили его в безумные мечтания, а потом вновь возвращали в жестокую реальность.       Он думал о Вей Ине и с сжимающимся сердцем искал варианты как бы мог помочь мальчишке. Он как никто его понимал и хотел всеми силами оградить Вей Ина от такой же участи. Цинсюань знал от Цзян Чена, что у братьев Хэ нет родителей уже очень давно, но и сам Чен-эр не мог точно сказать, что с ними случилось, они были совсем маленькими, когда это все произошло. Парни росли друг с другом в семье Цзян, хотя Цзян Фенмянь не препятствовал, когда Хэ Сюань забрал младшего жить отдельно. Мадам Цзыюань, хоть и кривила губы, на самом деле зорко следила за Вей Ином и не пренебрегала родительскими пиздюлями при необходимости. Но это, конечно, вовсе не та любовь, которую Вей Ин хотел.       Цинсюань вновь вздыхает от невозможности подарить мальчишке материнскую ласку. А Хэ-сюну… Хэ Сюань в нем не нуждается.       В то время как солнце опускается все ниже, окрашивая блики из золота в киноварь, затопляя комнату охрой, а тьма подбирается все ближе, мысли тоже становятся все темнее. Может, Цинсюань и стало легче, но всего чуть-чуть. Завтра он конечно поднимется с кровати, но совершенно не знает зачем, ему совершенно нечем себя занять. Он бесполезен. Только тянет брата назад. О нем так всегда говорили. Осознавать это тем более неприятно, когда он думает о годах упущенных возможностей и любви к праздной жизни. Обычно эти мысли либо обходили его стороной, либо он гнал их от себя подальше. Но сейчас. Вей Усянь разбередил в нем слишком глубокие старые раны.

      Когда разгорается закат, в дверь дома Ши нетерпеливо стучат. Ши Уду недовольно открывает прямо в домашней футболке и трениках, готовый послать незванных визитеров куда подальше, но компания, стоящая на пороге, оказывается слишком странной, чтобы ее вот так прогнать.       О знаменитом Черноводе Ши Уду прекрасно наслышан. Они конечно поделили парочку точек и в целом ведут свою игру, но еще никогда лицом к лицу не пересекались. А тут сам Черный демон черных вод! Ши Уду всего на секунду обескуражен. И если только он втянул Цинсюаня в свою игру, Ши Уду ему голову отвертит.       За спиной хмурого и черного, как расползающаяся ночь, парня маячат вечные Хуа Чен с Се Лянем и непонятно зачем они вообще сюда явились. Ну ладно Се Лянь, ну ладно его вечная тень Хуа Чен, но неужели они всем скопом пойдут Цинсюаня уговаривать? Или это уже сваты? Ши Уду против, он это прямо скажет.       — Сами князья демонов к моему порогу. Чего надо? — хмурится Ши Уду, напуская Грозный вид.       — Я всего лишь спросил дома ли Цинсюань, а они конвоировали меня сюда. Так что выстави их. — безразлично говорит Хэ Сюань, ставя ногу на порог. Раз уж он пришел сюда, то ничто его не остановит. Особенно, если Цинсюань страдает по его вине.       — Ты прервал нас во время очень важного дела, поэтому теперь страдай. — хмыкает Хуа Чен, стоя за его плечом, как всегда скрестив руки на груди.       — Не при мне. — рыкает Ши Уду. По залившемуся пунцовой краской лицу Се Ляня становится понятно что это за дела, а Хуа Чен делает слишком многозначительные паузы.       — Ты разве еще не привык за всю жизнь?       — Сань Лан. — шепотом просит Се Лянь и видно как спина алого демона выпрямляется, он встает поближе к супругу и принимает вид покорного пса у ноги хозяина.       — Мне нужно поговорить. — делает еще шаг Хэ Сюань, почти напирая на Ши Уду. Сзади хмыкает Хуа Чен.       — Голову тебе оторву, если посмеешь его обидеть. — зло говорит Ши Уду и хмурится только больше, все еще не спеша его пропускать.       — Аналогично. И руки. А труп я скормлю пираньям.       — Здесь не водятся. — ухмыляется Ши Уду, так же прекрасно разбираясь в местной морской фауне.       — Не смейте меня ждать. И идти за мной тоже не надо. — бросает Черновод друзьям лишь слегка к ним голову поворачивая. Он хмурится не меньше Ши Уду, а волнуется как перед экзаменом в университете.       — Надеешься остаться на ночь? — противно ухмыляется Хуа Чен.       — Даже не думай. — почти рычит Ши Уду, все-таки пропуская его в дом. Поговорить им надо, это он понимает. После этого Цинсюань уж точно придет в себя, чем бы ни закончился их разговор.       Хэ Сюань только закатывает глаза и проходит дальше, по лестнице поднимаясь на второй этаж. Он был здесь лишь пару раз, но Цинсюань устроила ему экскурсию, а на память он никогда не жаловался.       — Поговорим о делах. — слышит голос Хуа Чена Хэ Сюань пока поднимается — Это займет всего лишь десять минут, гэгэ.       Хэ Сюань слышит как закрывается входная дверь и голоса внизу проходят дальше в тот самый момент, когда открывает дверь в чужую комнату.       Цинсюань лежит на кровати, выводя какой-то узор пальцем на стене, и не оборачивается, прибывая где-то в своих мыслях. Волосы его собраны в гладкий, низкий хвост и слегка распушились от лежания, слишком простая футболка велика на два размера, а голубые обтягивающие джинсы не сверкают ни одной стразинкой. Он похож на подростка в этой своей романтичной небрежности.       — Дагэ? — чуть оборачивается Цинсюань, когда дверь за посетителем закрылась.       Без макияжа он выглядит все так же наивно мило, хотя черты и кажутся острее, резче, чем при макияже. Но вот глаза все те же. Все те же лазурные впадины чистейших вод, широко смотрящие на мир с восторгом и восхищением, в попытке отыскать все лучшее, что может быть в нем. Черновод думает, что с ним Цинсюань делал тоже самое, всегда видел лучшее, даже если на самом деле ничего хорошего не было ни на грамм.       — Нет. — ровно отвечает Хэ Сюань и замирает. Он вторгся в чужую комнату, его сюда не звали, и пожалуй это первый раз, когда Хэ Сюань не смеет дальше пройти без разрешения владельца. Обычно правила приличия его не останавливают.       — Привет. — привстает Цинсюань, заинтересованно рассматривая гостя.       Тот как всегда во всем черном. Черные джинсы, черные Мартинсы, черная футболка под черной расстегнутой толстовкой, черные волосы обрамляют бледное лицо с наудивление тёплыми, почти золотыми глазами.       — Привет. — эхом отзывается Хэ Сюань.       — Зачем пришел? — Цинсюань полностью садится на постели и не сводит взгляда с гостя. Его сердце бьется так оглушающе, что странно, как Хэ Сюань его не слышит. Похоже, у него тахикардия.       — Поговорить. Можно?       Хэ Сюань так и стоит у двери не собираясь шевелиться. Он долго думал, что хотел бы сказать, перебирал фразы и мысли, но все они вылетели из его головы стоило только увидеть Цинсюань.       Он хотел обвинить ее в произошедшем, уличить в обмане и сказать, что великодушно прощает, но глядя сейчас на нее — на него, понимает, что виноват в их состоянии не меньше. Он ничего ему не обещал, чтобы Хэ Сюань имел право злиться. Он уверен, что Ши даже не подозревал о его чувствах, даже о крупице симпатии по отношению к нему. Черновод всегда был холодным, злым и отстраненным, и только это непоседливое, сумасбродное существо никак от него не отлипало. Сначала Хэ Сюань думал, что она цепляется за него, чтобы не выглядеть одинокой, белой вороной среди обжимающихся пар, но быстро понял, что ее это вовсе не тяготило. Конечно, никто ее не целовал после показательной ссоры на всеобщем обозрении и не закрывал своей спиной от любого косого взгляда, пока сам раздевал своим, но недостатка в поклонниках она не испытывала и всегда находила с кем поболтать. А на общих встречах ее никогда не оставляли без внимания. Но оказалось, что пустые обещания и никчемные разговоры ее нисколько не прельщают. Молчаливый Хэ Сюань притягивал ее куда больше и его четкая жизненная позиция давала почувствовать ту самую мужскую силу от которой хотелось трепетать.       — Валяй. — машет рукой Цинсюань куда-то вперед и на тонких запястьях совсем нет браслетов.       Хэ Сюань подмечает и эту деталь, от чего едва заметно хмурится. Кажется, что все в ней неправильно, не должно быть так. Ши Цинсюань всегда должно сопровождать сияние.       Хэ Сюань садится рядом с ним на кровать, а Цинсюань поджимает под себя ноги, опирается спиной о стену и обхватывает колени руками. Между ними почтительное расстояние и они сидят достаточно неровно, чтобы не заглядывать друг другу в лица.       Хэ Сюань опирается локтями на колени и тяжело выдыхает. Он пришел сюда, а значит должен первым начать разговор. Для него это будет безумно трудно и невыносимо больно, но он хочет этим с ней поделиться, чтобы решить все раз и навсегда. Если не испугается, если доверится, если не выгонит, Хэ Сюань позволит себе поверить, что все это было не зря. А если нет, ему придется ее убить, чтобы сохранить свои тайны.       — Прежде, чем я предложу тебе быть со мной, — Хэ Сюань смотрит на свои сомкнутые в замок руки и не оборачивается, а потому не видит как губы Ши Цинсюань изгибаются — Я хочу, чтобы ты знала: я проклят.       Ши невольно улыбается шире, про себя усмехаясь насколько они оказались похожи.       — Интересное начало.       — Не перебивай. — все же бросает на него взгляд из-за плеча Хэ Сюань, а Ши не успевает стереть улыбку. Даже сейчас у нее выходит ободряюще. — Вей Ин не мой родной брат. Я нашел его в притоне шпаны, когда пришел туда мстить. Моя младшая сестра и невеста были изнасилованы и убиты этими ублюдками. — тонкие пальцы со всей силы сжимаются в кулаки, а Хэ Сюань слышит как за спиной поражено замирают. Кажется, Цинсюань забыл вдохнуть. — Я выследил их и убил. Без раздумий и сожалений. Потребовалось не так много времени, чтобы найти этих уродов. Эта малолетняя шпана даже не особо пряталась. В том засраном подвале я и нашел его, Вей Ина. Он был совсем маленьким, плакал и ничего не понимал, не знал, где находится. От страха он даже не мог произнести своего полного имени. Эти ублюдки пугали его собаками, загнавшими малыша туда. Его родители погибли незадолго до этого. Автокатастрофа. Вей Ин сбежал из приюта временного содержания, бродячие псы погнали его и он попытался спрятаться в том подвале. А эти мрази не хотели его отпускать. Травили и привязывали к старой батарее, чтобы не убежал. Думаю, ты понимаешь, что раскаяния за их смерть я не испытываю и по ныне?       Взгляд холодных, золотых глаз через плечо обращается к неподвижно сидящему Ши Цинсюань. Парень лишь сильнее сцепил руки на коленях, но непроизнес ни слова.       — Моя мать… — голос все же предательски дрогнул, что Хэ Сюаню пришлось перевести дыхание. Он так редко воскрешал в памяти эту историю, что так и не научился спокойно произносить «отец» и «мать» — Моя мать не перенесла горя от потери дочери и моего поступка, и сильно заболела. Болезнь сожгла ее за считанные месяцы и к могилам сестры и невесты добавилась еще и ее.       — Ты сильно их любил. — едва слышно говорит Ши Цинсюань, утыкаясь щекой в свои острые колени. Но история не заканчивается.       — Отец сильно горевал, его ресторан — наш семейный бизнес, пошел на спад, ему не хватало сил удержать все на плаву. Мы забрали Вей Ина. Я забрал. Не знаю, возможно, я пытался заменить им сестру. Но я просто не мог его там оставить. Ни в подвале, ни в полицейском участке. Цзян Фенмянь — старый друг моего отца. Своими связями он помог быстро оформить опеку и мы забыли, что когда-то жили без этого мальчика. Вей Ин помнит не все, местами и вовсе бессвязное, поэтому убедить его в наших родственных связях было легко. Правду он знает, но не такую неприглядную.       — А за убийство этих тварей ты расплатился сполна…       — Первые пару месяцев все было спокойно, а потом к нам пришли полицейские. Наш с Вей Ином рассказ был максимально правдив, а когда следователи сложили, что дата и место убийства и нашего появления с а-Ином совпадают, они пришли за мной. Долгие месяцы я просидел в сизо, но у них не было доказательств. Я держался только ради отца и брата. Даже отбывая предварительное заключение пока шло следствие, я не раскаивался в своих действиях, потому что эти твари больше никому не смогут навредить. За это время отцу сделалось совсем плохо. Он пытался вытащить меня и заложил ресторан и все имущество, хотя адвокат мне не требовался. У полицейских совершенно ничего на меня не было, даже если они были уверены, что это совершил я. Признаваться я не собирался. Дома ждал едва не искалеченный ими брат. В сизо кормили плохо, и часто паек отбирали давно освоившиеся в этом месте паханы, поэтому я заработал рпп, как модно сейчас говорить.       Хэ Сюань кривится и бросает быстрый внимательный взгляд на Цинсюаня. Тот смотрит на него не отрываясь, но в глазах совсем нет жалости, кажется, там что-то похожее на восхищение.       — Меня отпустили, но за это время отец успел умереть. А-Сянь был с отцом все это время, тот умирал у него на глазах. Меня не было в момент, когда отец закрыл глаза навсегда. С ним был а-Сянь. Один. И теперь он винит себя в его смерти. Думает, что это он виноват, что отцу стало плохо из-за него. Глупый ребенок. Не знаю, что случилось с его настоящими родителями в момент аварии, что он стал так думать. Мне дали один звонок, когда информация о смерти отца достигла адвокатов. Я позвонил Цзян Фенмяню, чтобы забрал а-Ина, и тот стал расти в компании Цзян Чена. Мне понадобилось некоторое время, чтобы разобраться с долгами семьи, найти жилье и достаточный заработок, чтобы забрать брата обратно. В процессе пересекся с давним знакомым Хуа Ченом и стал жить себе спокойно, пока не появился ты.       Золотой взгляд прожигает насквозь. Кажется, он сейчас обольет слушателя волной презрения и ненависти, но Цинсюань на это даже не реагирует. Он продолжает слушать, прижав колени к груди и положив на них голову, и только на последних словах поражено выдыхает, но не смеет перебить.       — Ты заставил меня вспомнить как это, когда ты не один. Разбередил душу Вей Ина, заставив мальчишку поверить в возможность твоей любви. Как и меня. И мне плевать, что ты парень. Но я безумно зол, что ты соврал мне, ни разу в этом не признался. Заставил поверить, что я могу быть с тобой. Что у нас все будет хорошо. Что я могу быть счастливым. И так же заставил вспомнить о моем проклятье.       Хэ Сюань до боли сжимает свои пальцы, что те побелели. Он замолкает, мысленно твердя себе остановить словесный поток и прекратить позориться. Он и сам уже запутался пришел он вернуть Цинсюаня или отвергнуть его.       — Тогда, я тоже кое-что тебе расскажу. — поняв, что история закончена, чуть ближе подается к нему Цинсюань, шепотом начиная свой рассказ — На мне тоже лежит проклятье.       Он ловит на себе недовольный взгляд Хэ Сюаня и позволив себе горькую улыбку, спешит продолжить.       — Не хмурься, я серьезно и не издеваюсь.       Хэ Сюань слушает его не отрываясь, даже взгляд отвести не может, хоть смотреть так и неудобно.       — Сразу при моем рождении какие-то бабки у дома или в храме, дагэ не помнит точно, сказали маме, что на мне проклятье. Я буду терпеть неудачи во всем и доставлю проблемы тем, кто мне дорог.       — Что за вздор?! — не выдерживает Хэ Сюань, прерывая эту чушь. Проклятье? Неудача? Серьезно? Они что, в средневековье? Несите ханьфу и летающий меч!       — Я над тобой не смеялся. — замечает Ши, от чего Хэ Сюань мгновенно тушуется.       — Прости.       — Так вот, при моем рождении родителям сразу сказали, что я проклятие, но, конечно же, они не поверили. У нас была хорошая, зажиточная семья, как рассказывал дагэ, но очень скоро в бизнесе родителей начались проблемы. Дагэ до сих пор говорит, что это было вовсе не из-за меня, отец просто не хотел принимать жесткие, необходимые решения. Но кто-то из родственников однажды вспомнил слова этой бабки и родители нашли какого-то заклинателя, экстрасенса, монаха, я не знаю, который посоветовал им обмануть судьбу. Неудачи преследуют мальчика, но если вместо него вдруг станет девочка, проклятье не сможет меня найти.       Хэ Сюань не сдерживается и грубо фыркает. Большей чуши надо еще поискать, но Цинсюань похоже действительно в это верит. Надо поговорить с Ши Уду какого черта он смеет это допускать.       — Сначала родители возмутились, но продолжающиеся неудачи заставили их поверить в суеверие. И похоже, на какое-то время это сработало. Меня стали одевать в платья, делать девичьи прически, покупать кукол и обучать тому, что должна знать настоящая девочка. Я был слишком мал, чтобы различать гендерные роли и покорно слушал родителей. Тем более, Барби и их платья мне безумно нравились, а кукольный дом до сих пор моя детская мечта. Но надолго этого не-невезения не хватило. Они умерли. Достаточно внезапно, по рассказам дагэ, как я понял. Бизнес разорвали в клочья наши многочисленные родственники, а мы с гэ остались совсем одни. Родня знала обо мне и была соответсвенно предвзята, из-за чего никто не хотел брать нас к себе. Никто и не остановил, когда дагэ ушел из дома вместе со мной, оставив грызущимся родственникам разбираться с тем, что осталось. Сначала дагэ пытался вернуть мне мальчишеский облик обратно, забрал все платья и кукол, но когда мы переехали в какую-то старую квартиру, почему-то вернул мне все. Ему приходилось очень трудно, моему дагэ, он много работал, чтобы прокормить нас, дать мне все, поэтому я старался помочь ему в силу своих возможностей. Сердобольные соседки по новому дому с охотой учили девочку женским примудросям. Так я понял, что это удобно. А потом мы снова переехали в другой район. Я стал старше, и дагэ снова попытался воззвать к моему истинному полу, но, как однажды признался, стал замечать, что в мальчишеском облике я разговариваю со своим проклятием. В том доме я был совсем одинок, во дворе не было детей и мне не с кем было играть. Дагэ все время пропадал на работе или учебе, а мне нужно было как-то себя развлекать. А потом тот дом сгорел. Мы переехали еще куда-то, уже не помню. Очень показательно, что я успел стащить с собой именно платье, и после пожара ходить было возможно только в нем. А там дагэ наконец подвернулась хорошая работа и он смог снять нам нормальные жилье. Снять платье я отказался. Так женская сущность углубилась в моем сознании и вытеснила основную мальчишескую. Я до сих пор в платье чувствую себя куда лучше, чем в брюках. Защищеннее.       Цинсюань замолкает, переводя дух от долгого расаказа, и ждет, что скажет ему Хэ Сюань. Это конечно не месть и не убийство, но его проклятье доказано работает. Он своим мальчишеским видом разрушил мир Вей Ина и сделал больно Хэ Сюаню. Все опять портит его мужской пол! Мешает ему самому быть счастливым. Разрушает все. Несет неудачу не только окружающим, но в первую очередь ему самому. Будь он настоящей девочкой, Хэ Сюаню не пришлось бы раздумывать, а Вей Ину снова разочароваться в этом злом мире. Она бы приняла их в свои распростертые обьятья.       — Как я уже и сказал, мне плевать — парень ты или девушка. Но я требую, чтобы ты больше никогда мне не врал. — хлебнув чужой боли, сквозь зубы цедит слова Хэ Сюань.       Се Лянь обмолвился по дороге, что юбка на парне не просто так и не стоит Хэ Сюаню судить сгоряча, а если что, он натравит на него своего мужа. Но Черновод и подумать не мог, что это не просто подростковая глупость избалованного мальчишки. За Ши Цинсюань стояла не меньшая боль и оба они сражались с ней в силу своих возможностей. Хэ Сюань закрылся в себе, а светлый Цинсюань решился открыться миру. Кто из них сильней еще стоит посчитать.       — Омм, хи-хи, ты прямо требуешь? — Цинсюань старается звучать невинно и как будто незаинтересованно, но подается вперед, опираясь на руку за спиной Хэ Сюаня.       В комнате повисла удушливая аура раскрытых темных тайн и им очень хотелось хоть как-нибудь развеять эту тьму. Ши Цинсюань еще должен многое обдумать, но сопротивляться притяжению этой прямой, напряженной, затянутой в черное спины уже не мог.       Он не делился своей тайной со времен университета. Они крепко нажрались на хате у Фен Синя, куда привел его Се Лянь. Фен Синь невовремя зашел в толчок, а Цинсюань, как оказалось, не разобрался с замком, и пораженное лицо парня надо было видеть. Воспоминание о выражении его лица до сих пор вызывает у Цинсюаня смешок. Тогда и пришлось во всем сознаться. Се Лянь инзначально знал кто он такой, но историю, как и все, услышал впервые. Фен Синь тогда долго орал, но зато перестал шугаться. А Му Цин наоборот весьма напрягся, от чего Ши сделал вывод, что а-Синь стервочке Му Цину нравится. Чуть не померли с похмелья они тогда все разом.       Теперь же это признание далось еще тяжелее. Слова Хэ Сюаня хоть и должны были успокоить, но только больше разжигали. В голове просто роились вопросы. И что теперь? Они теперь вместе? Они помирились? Можно ли верить обману проклятия? Или все расколется, едва Хэ Сюань к нему прикоснется? Действительно ли тот готов к таким отношениям? Так легко геями не становятся.       — Да. — четко произносит Хэ Сюань, сильнее к нему оборачиваясь. Теперь золотые глаза смотрят прямо в лазурные, и темные воды глубин приветствуют яркую синеву согретых солнцем прибрежных волн.       Он подается вперед первым, но Цинсюань на миллиметр отшатывается и беспокойно смотрит в глаза.       — Ты уверен? — едва дыша, спрашивает Цинсюань, пока Хэ Сюань так и остается сидеть замерев, подавшись к нему.       — Хватит болтать. — едва не рыкает Хэ Сюань тоже перенервничав. Пока что ему кажется, что все будет легко, он влюбился в личность, а не в первичные половые признаки, и поцеловать Ши Цинсюаня ему ничего не стоит.       Тот пожимает плечами как будто сдаваясь, но сам все еще насторожен и решает считать это не более чем проверкой. Если Хэ Сюань действительно сможет его поцеловать, то… Дальше он все еще не может придумать.       Ши Цинсюань аккуратно склоняется к Хэ Сюаню и позволяет их губам аккуратно соприкоснуться. Это наверно даже поцелуем сложно назвать, просто легкое касание губ к губам, столкновения кожи к коже.       — Завтра идем на свидание. — говорит Хэ Сюань, когда они отстранились. По его взгляду совершеннно ничего невозможно прочитать, а Ши Цинсюань прыскает, закрывает рукой смешок.       — Ты уже все решил, да? — не может сдержать улыбку он. Это так странно. Они оба не понимают, что делают и куда это приведет, но попробовать необходимо.       — Да. — как всегда четко отвечает Хэ Сюань и не отворачивается.       Цинсюань на коленях подбирается к нему ближе и кладет руки на плечи, сверху вниз заглядывает в глаза и улыбается. Хэ Сюань чуть поднимает подбородок, но взгляд не отводит.       — Я хочу еще раз поцеловать тебя.       — Сам разбирайся с этой проблемой.       Цинсюань не сдерживается и смеется, склоняясь обратно. Он чувствует себя девчонкой из фильмов, таких же дурацких, как все, что они здесь устроили. Хэ Сюань не отстраняется, приоткрывает губы и позволяет себя целовать, сам втягивается спустя пару мгновений. Ши Цинсюань улыбается в поцелуй — конечно же, он пойдет с ним на свидание.