Грязные намерения

Настоящее. Я стряхиваю воспоминания, словно болезненную манну, желая лишь одного — выйти прочь. Но двери все еще заперты, а в мастерской царит темнота, разрываемая лишь светом фонарика моего телефона. Виктор все еще лежит на пледе, закинув руку за голову, и смотрит в потолок, словно его совсем не волнует все это. Словно ничего не произошло. — Я хотел вернуться, — его голос звучит едва слышно, заставляя опустить руку с зажатым в ней телефоном и сползти по стенке, опустившись на пол, и выключить фонарик. Так проще. Проще и легче не видеть его отчаяния, которое появляется на лице. Оставляя лишь голос, в котором читается грусть. — Но мне было стыдно. Я ушел, оставив всю свою жизнь позади. Но, клянусь, я не хотел делать никому больно. Просто есть вещи... от которых не избавишься. И вопросы, ответы на которые мне нужно было получить. — И как? Получил? — Это больше не имеет значения, — я слышу движение в другом конце комнаты, но не включаю фонарик, боясь увидеть его. Нам легче разговаривать, когда его не видно в темноте. Тогда кажется, словно это все не по-настоящему, а лишь очередная выдумка моего воображения. Одна из тысяч, которые я создавала в своей голове. Все эти годы. Я так мечтала увидеть его и утереть этот надменный нос тем, какая я счастливая без него! Показать, что для меня все потеряло свое значение, и он, и наше общее прошлое — больше не волнуют меня. Доказать, прежде всего себе, что я научилась жить без него и двигаюсь дальше! Так мечтала увидеть, что он страдает! Но вместо этого видела лишь его стремительную карьеру и слухи, которые время от времени появлялись в СМИ. О его очередном романе. О новой Музе. О новом увлечении. О выставках и аукционах. И осознавала, что в отличие от меня, он действительно смог двигаться дальше. А я так и застыла в своей боли и страданиях. Осталась в городе, где родилась и выросла. И все-таки продолжила свои поиски, выискивая его картины среди всех предложенных для выставки. Искала похожие мазки, вглядывалась в полотна молодых художников с надеждой найти его. — Ты никогда не думала бросить все и просто убежать? — Я — не ты. И убегать не собираюсь. Это не мой метод решения проблем, — пауза, возникающая после моих слов, заставляет пожалеть о сказанном, ведь... я не знаю, нашел ли он то, что искал. Но мне хочется сделать ему больно! Вернуть всю ту боль и страдания! Заставить объяснить все! — Я сожалею об этом. О каждом своем выборе, который заставил тебя страдать. Но поверь, тогда мне казалось, что я поступаю правильно. Это сейчас я осознаю, сколько страданий принес вам всем... но той ночью мне казалось, что я дам всем шанс на нормальную жизнь! Без всех моих поисков ответов. Родители устали разбираться с моими проблемами, с моими вечными попаданиями в неприятности. А ты... ты заслуживала того, чтобы быть счастливой. Но проблема заключалась в том, что я сам не знал, что такое "счастье" и не мог сделать счастливой еще и тебя. — Искренне благодарю, что сделал это. Я действительно заслуживала большего. И если бы ты остался — я бы в жизни не узнала, как это! — мой голос звучит фальшиво и в нем сразу читается злость и ненависть, вложенные в каждый звук. Потому что мне не было нужно это! Точно не это! Но разве есть смысл обвинять его? Я сама виновата в том, что поверила ему. И пока я размышляю о том, как заставить его молчать, Виктор подходит ко мне, опускаясь на пол рядом, и тихо произносит: — Я завидовал каждому своему мазку, потому что в отличие от кистей, которые могли повторять изгибы твоего тела и прикасаться к нему — у меня были лишь воспоминания. Хотя столько времени мечтал о том, чтобы прикоснуться к тебе. Не на полотне, а в реальности. — Ты сам это выбрал, Виктор. И бессмысленно обвинять меня в последствиях твоих выборов. Меня никто не спрашивал, согласна ли я остаться там — в твоей детской комнате, проснувшись утром, и корить себя следующие годы вопросами, на которые не существовало ответов. А теперь никто не спрашивает тебя. Меня не волнует, что ты хочешь и о чем мечтаешь. Мои мечты сводятся к одному — никогда больше тебя не видеть. — Ты же знаешь, что это неправда, Эмми. Зачем ты отрицаешь очевидное? — его большая ладонь находит мою, обхватывая ее и согревая своим теплом. И оборачиваясь лицом к мужчине, я хочу ответить, что я сама не знаю, что правда, а что — ложь, потому что именно его появление и превратило всю мою жизнь в хаос, но не успеваю произнести ни слова, когда свет снова вспыхивает, приводя меня в чувство. — Распакуешь картины — пришли мне фото, — поднимаюсь на ноги, желая уйти прочь, чтобы спокойно все обдумать. Проклятый Пчелкин! До его возвращения все было понятным — моя карьера, мои отношения, мои планы. Но стоило этому негодяю вернуться — все полетело к черту! И прежде всего — мое внутреннее состояние, ведь... я раз за разом спрашиваю себя о том, как бы сложилось все, если бы у него было немного больше смелости, чтобы посмотреть мне в глаза и честно ответить на все вопросы? Если бы он хотя бы сказал одно слово? И как бы сильно на волю не рвались старые чувства — я не стану разрушать собственную жизнь ради призрачной возможности быть с ним. Потому что не могу доверять человеку, который уже однажды предал. Где гарантия, что в следующий раз это не повторится? Ради чего мне уничтожать все то, что есть сейчас? Я не хочу изменять Роману. Даже мысленно. Потому что измена — это не про физическое. Она лишь заканчивается в постели, но до того человек изменяет себе и своему выбору, отрекается от морали и опускается в собственных глазах. — Тогда предлагаю завтра встретиться, я успею все распаковать. Сегодня немного не рассчитал, и их слишком поздно привезли, — Виктор поднимается следом, направляясь за мной к дверям, но я не выдерживаю этого, оборачиваясь и произнося: — У меня нет времени бегать к тебе по первому требованию! Это не мои проблемы, что ты не успел. Моя работа — галерея, а не встречи с тобой здесь. Это ты заинтересован в выставке, а не я. Так что стоило думать раньше, — вынимаю визитку, всовывая ему в руки, и наконец открываю проклятые двери, добавляя: — Пришлешь фото работ на электронную почту. Больше ничем не могу помочь. Я выхожу из его мастерской, не оглядываясь назад и не думая о том, насколько истеричный, наверное, имела вид. Но я не хочу наделать глупостей. Достаточно тех, которые я уже натворила. Я встречаюсь с собственным боссом. Он шантажирует меня, склоняя к совместному проживанию, хотя я сама не уверена готова ли и хочу ли этого. И что хуже всего — за мгновение до того, как свет включился — я была готова поцеловать Виктора. — Эмилия, я отвезу тебя, — доносится до меня его голос, как только я выхожу на улицу. Двери за моей спиной гремят, и я не хочу оборачиваться к Виктору, поэтому поднимаю руку в знак прощания и иду в направлении дома. Это совсем близко. Минут тридцать пешком. Их как раз должно хватить, чтобы успокоиться и уложить в голове все мысли. А потом я позвоню Роману, и мы спокойно поговорим. Я объясню, что скорее его брошу, чем работу. И все будет хорошо. Чувствую, что он идет позади, потому что слышу его шаги, и, остановившись, оборачиваюсь назад, замечая Витю. Он останавливается почти вплотную ко мне, он успел накинуть на себя теплое худи белого цвета и, спрятав руки в карман, смотрит на меня, как и раньше. Кажется, что сейчас улыбнется и пригласит выпить кофе, как в старые добрые времена. Но вместо этого он сохраняет серьезное выражение лица, произнося: — Я просто провожу тебя. И... расскажи, как ты? — Я — просто прекрасно, — понимая, что он не уйдет прочь, медленно иду в направлении дома, подбирая каждое слово. — У меня есть любимая работа, любимый мужчина, планы на будущее. Виктор игнорирует слова о Романе, цепляясь за работу. И я наконец нахожу его триггер. Осознаю, что его это раздражает. — У вас слишком пустая галерея. Зал совершенно пустой. Открытие было только недавно? — мы сворачиваем во дворы многоэтажек, чтобы не идти у шумной дороги, и эта вечерняя тишина, мягкий свет фонарей... все это заставляет меня быть искренней, отвечая: — Давно. Галерея открылась, когда ты... исчез. Примерно через полгода. Но ей владели другие люди. А в прошлом году ее выкупил Роман. Предыдущий владелец был слишком старым, у них не было детей. И они с женой решили посвятить старость путешествиям. А вот у Романа... не очень получается управлять галереей, если честно. Я даже не знаю, зачем она ему. Однако, кажется, словно с приобретением галереи на нее какое-то проклятие легло, что ли. Все художники, с которыми мы раньше сотрудничали — ушли к конкурентам. Роман совершил глупость, решив переформатировать ее. Он потратил много времени, за которое конкуренты успели подобраться к нашим художникам. А потом... потом он поскандалил с одним из арт-дилеров. И все покатилось к черту, — я наконец заставляю себя замолчать, когда осознаю, кто рядом! И что я разболтала то, о чем никогда и никому не стоит знать, ведь Роман уверенно делает вид, словно у нас все идеально. Его родители тянут к нам тех, кого удается схватить, и он чертовски гордится всем этим сбродом маргиналов. Хотя раньше у нас выставлялись действительно известные художники. Но Виктор не реагирует на мои слова, словно сам понимает, что это не то, о чем стоит разговаривать. Лишь переводит взгляд на старое кафе, расположенное на первом этаже многоэтажки, и тихо произносит: — Ты все еще любишь какао с зефиром? Должны же быть в этой жизни вещи, которые не меняются.