Грязные намерения

Я не знаю, зачем согласилась зайти на кофе, хотя до закрытия остается лишь полчаса, но официантка принимает наш заказ и через несколько минут ставит перед Виктором чашку кофе, а возле меня - заварочный чайник с зеленым чаем. Между нами царит зловещая тишина, прерываемая лишь голосами официанток, тихо переговаривающихся за барной стойкой. Виктор смотрит на меня, словно выискивает какие-то изменения. Я же избегаю смотреть на него, ведь и без того слишком хорошо знаю, что он привлекательный мужчина. Он вырос и возмужал, стал действительно красивым парнем. И, возможно, было бы лучше, если бы он был уродцем! Хотя бы так было бы проще. Но нет. Даже здесь судьба поиздевалась надо мной. — Мою первую картину приобрел кто-то из нашего города. Я не запомнил имени, но точно помню, что отправлял ее сюда. Ты не знаешь, кому она принадлежит сейчас? — Не следила за твоими работами, — всматриваюсь в чашку с чаем, чтобы скрыть собственную ложь. Потому что следила. Выискивала похожие мазки и его стиль, искала его картины, чтобы знать, где он. Словно маньячка проверяла все выставки молодых и неизвестных художников, еще задолго до того, как он стал известным и начал появляться в прессе. Я искала его. И мечтала о встрече. Но единственное, что могла найти — только его картины. И я прекрасно знаю, кто приобрел ту первую — бывший владелец галереи. Я сама принесла ему лот с аукциона, на котором выставлялась та самая картина! Потому что не могла ее приобрести. Не из-за стоимости, Господи, да если бы было нужно — у родителей бы попросила! А из-за того, что тогда выдам себя. Но никогда не признаюсь в этом. Не расскажу, что тот самый пейзаж, с которого и началась его карьера — был приобретен Николаем Викторовичем, который буквально влюбился в эту картину с первого взгляда. — Жаль. Хотел поблагодарить. Тогда… та картина спасла меня. Я тогда оставался буквально без денег и крыши над головой. Хозяйка квартиры хотела уже выселять меня, ведь задолжал за два месяца аренды. Пришла и заявила, что выставит меня с картинами за дверь. И если самому было все равно, то их некуда было пристроить. В городе никого не знал… и хоть Киев большой, но за годы там так и не обзавелся знакомствами. — Ну, как вижу — ты не бедствуешь, так что, кто бы это ни был — картина, очевидно, была достойна того. — Это был сложный путь, — он улыбается, отводя взгляд… и я не выдерживаю. Не знаю, что именно во мне ломается в этот момент, но чувствую, как все непроизнесенные слова вырываются наружу: — Да что ты говоришь? А ты думал, что жизнь художника — легкая? То не нужно было валить черт знает куда! Было бы легче. Не пришлось бы всего этого переживать! Ни тебе, ни твоим родителям! Ты хоть представляешь, что тетя Саша пережила? Да она бледной тенью ходила два года, пока от тебя ни слуху ни духу не было! А дядя Нестор? Чуть не сошел с ума, когда они с Кирой на пару дурели там! Он же искал тебя! Да они все тебя искали! В полицию подавали, всем знакомым звонили! Но нет! Нашему "художнику" приспичило обрубить все связи со своим прошлым! Ладно я. Я не спрашиваю, за что ты так со мной! Но с ними, Виктор??? За что ты так с ними поступил?! Чем они заслужили весь этот ад? Жить без ответов! Жить, не зная, все ли с тобой в порядке, где ты сейчас, жив ли вообще! Эгоистичный ты кусок дерьма! Если ты собираешься рассказывать мне здесь о своем "сложном пути" — то иди ты к черту! Думаешь, тебе одному было сложно? Нам всем было сложно! Мы все сходили с ума в неизвестности, пока ты разбирался со своими тараканами! Он молчит, глядя на меня, пока я наконец овладеваю собой и замолкаю, замечая, что последний посетитель, две официантки и бариста — смотрят на меня. Прикладываю холодные ладони к пылающим щекам и опускаю взгляд в чашку с чаем, чувствуя себя последней дурой за свой вспыльчивый характер. Пока Виктор едва слышно произносит: — Она написала мне, в день моего девятнадцатилетия, Эмми. Нашла меня и написала… что находится в хосписе и умирает от рака. За час до того, как ты пришла ко мне. И я должен был сказать вам… но боялся. Я не хотел предавать маму с папой тем, что хочу ее увидеть напоследок. Я лишь хотел встретиться и спросить "почему?". И когда мы разговаривали, ты сказала… ты ведь помнишь, что ты сказала тогда, правда? Я помню. Прекрасно помню те последние слова: "— Если бы она появилась прямо сейчас и была готова дать ответы на все твои вопросы, ты бы поехал? — я уже проваливалась в сон, чувствуя, как он обнимает меня, лежа сзади. В комнате было прохладно, но теплая пижама и его объятия согревали и убаюкивали. — Нет. Мама с папой… не поняли бы этого. И я не знаю, как объяснить это им. — Но ведь тогда ты вечно будешь жить с этими вопросами. А ответы известны только ей. Ты имеешь право их узнать...". — Если бы ты сказал, что она уже нашла тебя — мы могли бы вместе что-нибудь придумать! — Разве это уже имеет значение, Эмми? — он пожимает плечами, опуская голову, и едва слышно добавляет: — Я не успел. Она умерла до того, как я добрался до города и нашел этот проклятый хоспис! Я так и не получил ответов. — Так почему не вернулся? — А почему ты пошла в искусство? — При чем тут это?! — Потому что мне было стыдно возвращаться, Эмми. Просто стыдно. В искусство идут от большого счастья или от большой боли. Я выбрал второй путь. А ты? Какая причина, что ты пошла в искусство? — я не хочу продолжать этого разговора, поэтому поднимаюсь из-за столика, чувствуя бессмысленность всего. Он меняет темы, избегает ответов. Поэтому я имею полное право просто прекратить все это! Но как только я иду в направлении выхода, Виктор подбегает ко мне, ловя за руку и заставляя остановиться. И я таки всматриваюсь в его глаза и ищу там ответов. — Какая причина? — Ты! Этой причиной всегда был ты! Я чувствую, как из моих глаз катятся слезы, когда выкрикиваю это, и хочу убежать прочь, чтобы забыть об этой постыдной сцене перед посторонними, но Виктор все еще держит мою руку, не позволяя исчезнуть. Он всматривается в мои глаза своими пронзительно-синими, обнажая все старые шрамы, которые хоть и покрылись рубцами… но до сих пор болят. И я не могу разорвать этого зрительного контакта, хоть более всего и боюсь этого. Замечаю, как Виктор приближается, останавливаясь на мизерном расстоянии от моего лица, его губы почти касаются моих, когда он едва слышно произносит: — Прости, что разрушил твою жизнь, — я не успеваю возразить… ведь несмотря на боль, которую он принес мне… я была счастливой. Была, рядом с ним. И ни на что не променяю эти мгновения, которые до сих пор храню в своем сердце. Ведь именно он показал мне, каким прекрасным бывает любовь. Именно он показал, как ко мне можно относиться и беречь. И мне чертовски этого не хватает. Его дыхание касается моего лица, и нежные губы невесомо касаются моих, выбивая воздух из груди, смущая и лишая сил сопротивляться. Я чувствую, как изнутри поднимается то же чувство нежности и счастья, чувствуя, как он целует меня. С трепетом и нежностью, с желанием и страстью, углубляя поцелуй, когда я на крошечный момент позволяю себе слабость, отвечая на него, сходя с ума от давно забытого чувства счастья, которое заполняет каждую клеточку тела. Я осознаю всю неправильность, но не могу оттолкнуть его. И только когда слышу, как двери позади меня открываются, извещая об этом звоном музыки ветра, висящей при входе — наконец прихожу в себя. Упираясь ладонями в его грудь, я разрываю поцелуй, боясь взглянуть на него. Кажется, что один взгляд в его глаза — способен уничтожить последние мои аргументы, последние сомнения и призывы разума. Поэтому я поступаю, как должна — разворачиваюсь, вырывая свою ладонь, и убегаю из кафетерия, оставляя Виктора позади. Мне нужно… оказаться как можно дальше. Убежать от собственных чувств, которые снова всплывают с новыми силами, угрожая уничтожить меня. Убегаю от него, но кажется, что от себя. Я слышу его оклик, слышу свое имя, но не оглядываюсь, направляясь к ближайшей автобусной остановке, словно за мной кто-то гонится. И когда вижу автобус, направляющийся к дому Романа — решаю, что пора… поговорить обо всем. Так не может продолжаться вечно! Я запуталась в собственных чувствах и мыслях. Но не могу предавать его! Потому что и себя предаю! И каким бы он ни был — это не дает мне права так поступать с ним. Я должна поговорить с ним. И прежде всего — о его предложении. О том шантаже. О своих сомнениях. Так не может продолжаться вечно. Настало время определяться. И отвечать за свои поступки. Я выхожу возле его дома, уже когда на дворе совсем темно. И я должна была бы позвонить и спросить, будет ли ему удобно, чтобы я сейчас появилась, ведь рискую нарваться на очередную лекцию о приличиях. Однако, черт возьми! Мне нужно с кем-то поговорить. И он — мой парень. Он предлагал нам жить вместе! И если для него будет проблемой мое появление на пороге его дома в одиннадцать вечера — то к черту такие отношения! Введя код на домофоне, я поднимаюсь на нужный этаж и нажимаю на звонок возле двери, ожидая, что он откроет. Но ответа все еще нет. Долгие минуты. Пока я не достаю телефон, чтобы набрать его номер. Роман выходит ко мне, окидывая недовольным, сонным взглядом. И я вспоминаю еще один его минус — у него режим. И этот режим заключается в том, чтобы засыпать не позднее десяти. Мы всегда из-за этого ссоримся… но я нуждаюсь в ком-то. Поэтому к черту его режим. — Я уже спал. — Я знаю, — отодвигаю его, проходя внутрь, и, сняв обувь, направляюсь на кухню, где наливаю себе воды, выпивая весь стакан. Роман наблюдает за этим, словно за представлением, прислонившись плечом к косяку, и не сводит с меня взгляда. И понимая, что он ждет объяснений — наконец произношу: — Я хотела поговорить о твоем предложении. Просто… раньше не смогла прийти. Работы море. — Сейчас? Эмми, одиннадцать вечера. Может, мы перенесем этот "важный" разговор на утро? — меня бесит его голос. Бесит вид. Бесит его пижама! И собственная реакция меня бесит, ведь раньше все это не имело никакого значения. Да, я знала, что он чертовски правильный. Однако считала это скорее достоинством, ведь рядом с его вечным порядком шла и порядочность. Но сейчас — я не представляю… как проживу всю жизнь с человеком, который запрещает даже читать после десяти, ведь ему это мешает! Неужели всю свою жизнь я буду уходить в другую комнату, чтобы досмотреть фильм? Дочитать книгу? Закончить свою работу? Чтобы не раздражать его… и не мешать. — Мне не нравится то, что ты меня шантажируешь. — Любимая, я тебя не шантажирую. Но… — он разводит руками, тяжело вздыхая, и направляется ко мне, останавливаясь вплотную. Кладет ладони на мои плечи, заглядывая в глаза, и произносит: — Ты сама говорила, что это влияет на наши отношения. Так, может, пора сделать выбор? Я смогу обеспечить тебя, зачем тебе работать? — Потому что я люблю свою работу, Ром. Я люблю искусство. Я… всю свою жизнь мечтала об этом. — И ты будешь с этим связана, дорогая. Но в роли моей жены. Я не тороплю и не давлю, я могу дать тебе время. Но… все идет к этому. Разве ты сама не мечтаешь об этом, Эмми? Его речь прерывает мой телефон, вибрирующий от уведомления, и я достаю его, желая выключить к черту, чтобы спокойно поговорить. Но вместо того, чтобы выключить — разблокирую, открывая сообщение от Виктора. И прежде чем успеваю взглянуть, что там — замечаю лицо Романа, которое вытягивается от шока. Его щеки краснеют, а губы изгибаются в брезгливой гримасе. Мужчина вырывает телефон из моих рук, поворачивая ко мне экраном, и выкрикивает: — Это еще кто?! И только сейчас я вижу… что этот кретин прислал мне… видео. На котором его обнаженный торс. Он лежит в постели, на темно-синей простыне, укрытый одеялом, которое медленно сползает ниже, синхронно с камерой, опускающейся вслед за синей тканью.