Грязные намерения

— Я не знаю, — выпаливаю первое, что приходит в голову, ведь... я понятия не имею, откуда у него мой личный номер! И тем более не понимаю, что за чертовщина здесь творится! Но Роман не верит мне. Его глаза, полные гнева и ненависти, прожигают во мне дыру, а рука сжимает телефон до побелевших костяшек. И лишь через мгновение я вижу, как приходит сообщение: "Не туда. Извините". — Эмилия! Я тебя спрашиваю, что это такое?! Что значит "не знаю"? Это твой телефон! Почему на него приходят подобные сообщения? — кажется, что еще мгновение и у Романа пойдет пена изо рта. Налитые кровью глаза ищут ответы, словно они написаны на моем лице. Но их там нет. Как и у меня. — Ты вообще видишь, что там написано??? Кто-то ошибся! — меня возмущает, что он так реагирует. Возмущает то недоверие, что читается в его глазах. Неужели за время, проведенное вместе, он не понял, что я не такая? Что не стану изменять, потому что это противно и низко! — Не делай из меня дурака! — отбрасывая телефон на пол, он запускает пальцы в волосы, тяжело вздыхая, и так же нервно добавляет: — Господи, да родители были правы! Мама говорила, что не просто так ты ищешь отговорки, чтобы не говорить о чем-то серьезном! Эмилия, ты понимаешь, какое это пятно на репутации моей семьи?! — Да что ты, черт возьми, несешь?! Единственное, что тебя волнует — что подумают люди? Так??? Именно это? Тебя не волнует то, что твои родители меня ненавидят, а твоя мать вообще считает меня инкубатором на ножках, который должен родить здоровых наследников и молчать, слушая ее приказы?! Я не вещь, Роман! Я — человек. И не позволю распоряжаться своей жизнью. Ни тебе, ни ей! — его проклятая мама! Мама — идеал, недостижимый для других. Мама — святая! И конечно, никто не сравнится с ней! Как же меня это достало! Проклятая мама! Так и хочется закричать, чтобы жил тогда со своей мамой! — Да при чем тут это? Эмилия, не переводи тему! Мне никто из женщин не скидывает свои секс-видео! Потому что в отличие от тебя — я прекрасно понимаю чего хочу в жизни и умею расставлять приоритеты. Но глядя на это — я начинаю осознавать, почему ты отказываешься. Так что, много их у тебя таких? Может я чего-то не знаю? Может уже весь город сплетничает о том, что у меня рога, а я и не замечаю? — Я не хочу с тобой разговаривать, — я пытаюсь пройти, но он преграждает мне путь, не позволяя выйти за пределы кухни. Господи, и это к нему я пришла, чтобы рассказать все, что произошло? Чтобы получить поддержку и сказать обо всем, что случилось между нами с Виктором, чтобы... чтобы услышать подтверждение, что я не виновата в том, что он меня поцеловал? — Так что, Эмми? Я прав? Ведь если бы тебе было что возразить — ты бы сделала это! — А есть смысл? — поднимая на него взгляд, я понимаю, что это — конец. На этом все. И что бы я ни сказала — этого будет недостаточно. Всех слов мира будет недостаточно, чтобы докричаться до того, кто не хочет слушать. Он сделал собственные выводы. И они ему подходят. — Так и знал, что очередная шлюха, которая лишь хотела работу сохранить! — Так почему тогда встречался со шлюхой, а? Может потому, что никто тебя не хочет? Разберись со своими тараканами и полечи наконец голову, Роман. Ты отвратителен. И хорошо, что все это выяснилось сейчас, а не через несколько лет. А теперь — я хочу уйти, — поднимая телефон с пола, я выбегаю в коридор, слыша его слова: — Ты еще приползешь обратно! Я не отвечаю ему, обуваясь и выбегая из его квартиры. Сбегаю по лестнице вниз, чувствуя, как слезы от обиды катятся из глаз. От того, что он назвал меня шлюхой! От того, что не поверил мне. От того... что я сама в этом виновата, потому что выбрала не того человека. Возможно, мне вообще не стоит пытаться найти себе пару? Может хоть так у меня будет нормальная жизнь! Я выхожу на улицу, чувствуя, как прохладный ночной воздух остужает раскрасневшиеся щеки, высушивает слезы, что градом катятся из глаз, и дарит желанное облегчение. Идя по пустым улицам, достаю телефон и набираю номер этого дурака, чтобы и ему все сказать. Герой-любовник! — Я честно случайно, — это первое, что он произносит мне, когда берет трубку. И мне хочется огрызнуться на него и за эти слова! Но меня не волнует, кому он это отправлял. — Меня не волнует случайно или намеренно. Я даже догадываюсь, что это Кира или Антон дали тебе мой номер. Но очень прошу держать свои замашки эксгибициониста при себе и не повторять подобного! — Эмми, ты что плачешь? — в его голосе не остается веселья и беззаботности. Он взволнован, и это слишком ощутимо. Он всегда волновался, когда я плакала. — Нет, блядь! Я смеюсь и радуюсь жизни! — Хочешь, я приеду и поговорим? Просто поговорим, клянусь. — Езжай к той, кому все это непотребство скидывал! — я хочу бросить трубку, ведь подхожу к дому, и еще нужно разминуться с родителями, чтобы те не увидели моего состояния. Хоть я уже и взрослая женщина... но разве же их убедишь? Мама начнет нервничать и беспокоиться, папа снова будет сатанеть, готовясь кого-то убить. Поэтому последнее, что мне нужно, направляясь туда — это разговоры с этим неуравновешенным. — Ты же знаешь, что ты всегда была моей единственной музой. — Сколько их было? Сколько таких "муз" побывало в твоей мастерской? Я уже молчу о том, сколько же из них оказались в твоей постели? — в трубке повисает тишина, и я жалею обо всем, что спросила. Ведь мне совершенно не нужна эта информация. Я знаю, что у него есть "потребности" в любви и признании. И конечно, это проецируется и на секс. Однако его тяжелый вздох заставляет вставить совершенно неуместное и язвительное замечание: — Только не говори, что ты берег для меня невинность. — Твоего места не смогла занять ни одна, Эмми. Сколько бы их ни было, но я не помню ни одного имени и образа. — Пришли мне лучше справку от венеролога, а не свои похабщины, — я сбрасываю вызов и включаю режим полета, чтобы он точно не смог дозвониться, а я — взять трубку. Я знаю, что у него была жизнь за пределами этого города. Знаю, что он не рыдал ночами в подушку, вспоминая наши поцелуи. Однако... черт побери, как же мне хочется отрезать его член, после этих слов!

***

Войдя в свою комнату, снимаю халат, оставаясь в одном полотенце, после душа, и падаю на кровать, желая забыть этот сумасшедший день. Желая, чтобы завтра, или уже "сегодня" — не наступало. Ведь это будет означать, что утром я снова должна встретиться с Романом. А к этой встрече я точно не готова. Мое внимание привлекает странный звук, доносящийся с балкона, и, оборачиваясь, я вижу, как что-то белое шевелится за стеклянными дверями. Страх мгновенно сковывает тело, и первым моим порывом является закричать и позвать папу с Андреем. Но прежде чем я успеваю открыть рот, это "что-то" выпрямляется и поворачивается ко мне. Виктор. Он стоит на балконе, отряхиваясь и держа в руках букет белых гортензий. Мужчина замечает меня, улыбаясь и махая рукой, как болван. В том же белом худи и синих джинсах, что и три часа назад был в кофейне. Показывает руками на дверную ручку, очевидно требуя, чтобы я открыла дверь. Но я не хочу этого делать! Это уже было. Столько раз, что и не сосчитать. Много лет назад. Он пробирался ко мне, через балкон, ведь это только второй этаж. Он влезал внутрь, когда я была злая или расстроенная. Понимая, что открывать я не собираюсь, он достает телефон и, очевидно, набирает мой номер, но мой телефон все еще в режиме полета, так как я не хочу никого слышать. И когда мужчина понимает, что поговорить не удастся, то начинает стучать в стекло. Я боюсь, что родители услышат это и придут, поэтому подскакиваю с кровати, подходя к двери, и, открыв ее, говорю: — Уходи. Вали к той, которой скидывал свои непотребства! — я ожидаю, что он послушается. Но это напрасно. Виктор всегда поступал только так, как сам хотел. Так и сейчас. Мужчина протягивает мне цветы, улыбаясь, и спокойно говорит: — Я уже здесь, — он делает шаг навстречу, загребает меня в объятия, облегченно выдыхая, когда я не отталкиваю его. — Чего ты от меня хочешь? Серьезно, давай уже решим наконец все это, ведь я устала, Виктор. Что тебе от меня нужно? — он отпускает меня из объятий, и, делая шаг назад, я впускаю его внутрь, ведь знаю, что не уйдет. Да и сил, или желания спорить — у меня уже нет. — То, чего я хочу — больше никогда не будет. И я понимаю это, Эмми. Честно. Я не требую, чтобы ты простила меня и бросилась на шею. Я понимаю, что этого никогда не будет, — он ерошит густые волосы, садясь на край стола, и переводит на меня болезненный взгляд, от которого сердце разрывается, говоря: — Но я просто хочу быть в твоей жизни. Хотя бы как друг. Хочу знать, что с тобой все в порядке. Я наделал ошибок, за которые еще должен поплатиться, поэтому не прошу ничего. Но ты важна для меня. Всегда была и будешь, поэтому, позволь мне просто быть твоим другом. — Я никогда не была против этого… ты сам выбрал молчание, — он кивает, не произнося ни слова, и я знаю, как нелепо это звучит, но все же говорю: — Хочешь чаю? А то я такая злая и голодная, что готова слона съесть. Виктор. Эмми приносит в комнату две чашки с чаем и сэндвичи, ставит поднос на пол возле кровати и садится рядом с ним. Она успела переодеться в розовую пижаму и собрать мокрые волосы в пучок, обвязанный такой же розовой резинкой. Я вижу, что ее глаза красные от слез, а вид подавленный. И понимаю, что сам в этом виноват… но она нужна мне. Я нуждаюсь в ней, как ни в ком и ни в чем в этой жизни. Признаю, я не случайно отправил ей то видео. Я сделал это намеренно! Хоть и не знаю, чего добиваюсь подобным поведением пубертатного подростка. — Просто друзья, ведь так? — она переводит на меня серьезный взгляд голубых глаз, ожидая ответа. И я киваю, хоть и не уверен, что смогу. Но я попытаюсь. Обещаю себе, что попытаюсь, чтобы не потерять ее. — Да, — опустившись на пол рядом с Эмми, рассматриваю каждое ее изменение, понимая, что она действительно превратилась в прекрасную женщину, от которой невозможно оторвать взгляда. И я пропустил это. Я пропустил все. Из-за собственных тараканов в голове. Я не смог сказать ей правду. Потому что сам отказываюсь от нее годами. Не смог назвать настоящую причину того, почему не вернулся. И вряд ли когда-нибудь смогу. Но я хочу быть рядом хотя бы сейчас. Хотя бы, как друг. — Я рассталась с Романом, — она произносит это на одном дыхании, обхватывая чашку руками и поднося ее к губам. Смотрит исподлобья, словно ожидает чего-то страшного в ответ. — Я рад. — Хоть бы сделал вид, что тебе жаль! Я бы упала на твою волосатую грудь и рыдала, — она толкает меня в бок, как делала это много лет назад, и, взяв один сэндвич в руки, откусывает кусочек, закидывая голову на кровать. Я молчу, ожидая, что она продолжит. Как делала это всегда, после таких пауз, и Эмми наконец говорит: — Я думала, что он — хороший вариант. Не слишком идеальный, но хотя бы адекватный. Не первый красавец, но и не урод. Не алкоголик и не наркоман. Не художник. — Эй! — Я говорю, — переведя на меня серьезный взгляд, девушка снова отворачивает лицо к потолку и говорит: — Он был идеальным вариантом для брака. Правильного. Пресного. И надежного. Надежного, как старые часы дедушки, которые я откопала в сундуке в квартире бабушки. Прошло двадцать семь лет после его смерти, а механизм до сих пор работает. Вот так и у меня должно было быть. Мы должны были быть единым механизмом. Без ошибок, без непредвиденных случаев. Без импровизации. Мы бы поженились в июле, после его дня рождения. Жили бы в доме, рядом с его родителями. Я бы родила двух детей — мальчика и девочку. Девочку назвали бы Анной, а мальчика – Романом. В его честь. Дети бы ходили в частный детский сад, а потом в частную школу. Думаю, ту самую, в которой я училась. Они бы ненавидели ее, как и я. А потом они бы поступили в университет. Аннушка бы стала учительницей. А Романчик — депутатом! Как дедушка. Мы бы отдыхали трижды в год: в Швейцарии, в Монако и где-нибудь в Тибете — для разнообразия, и чтобы похвастаться перед друзьями. Секс бы у нас был трижды в неделю, только в миссионерской позе. Он бы вставал после него, аккуратно застилал бы кровать и шел в душ. А потом одевался бы в пижаму и ложился спать до десяти. А через десять лет такого брака… я бы сошла с ума. И меня бы забрали в психбольницу. Эмилия произносит это так спокойно, монотонно и обыденно, словно и правда так должно было быть. Словно это не ирония, а план. А потом замолкает на долгие минуты и, обернувшись ко мне, криво улыбается, добавляя: — Вот надо было тебе прислать то видео? Такой план уничтожил, негодяй!