Грязные намерения

Эмилия. Виктор едва заметно улыбается моим словам... и он даже не представляет, как сложно мне притворяться, будто всё в порядке. Как тяжело даётся эта «дружба». Хотя я и хочу, чтобы он был рядом. Поэтому я отвожу взгляд, вглядываясь в белоснежный потолок, и размышляю обо всём, что произошло за последние дни. О его появлении и моей реакции на это. Я хотела, чтобы он вернулся. И когда эта мечта сбылась, оказалось, что я совершенно не готова. — Иди ко мне, — он отодвигает поднос с сэндвичами и чаем и придвигается ближе, обнимая меня и успокаивающе поглаживая по голове. Без всяких намёков на что-то большее. Будто он и вправду готов быть моим другом. Но я не готова. Потому что чувствую вовсе не то, что должна чувствовать к другу. — Какого чёрта ты такой хороший? — говорю я, пряча лицо в его худи, и слышу тихий смех, который затихает через мгновение. — Я не хороший, Эмми. Я — худшее, что случалось с тобой. Но я переживаю за тебя и хочу быть рядом, когда тебе сложно или тяжело. Я поднимаю лицо, желая что-то ответить. Но не нахожу слов. Кажется, быть смелой и злой проще, когда он далеко. Но эта щемящая надежда, читающаяся в его глазах, разбивает моё сердце, потому что я чувствую, что он так же нуждается в нашем общении, как я нуждаюсь в расстоянии. Потому что на расстоянии проще убедить себя, что всё осталось в прошлом. Его легче ненавидеть на расстоянии. Касаясь кончиками пальцев моего лица, он вглядывается в него, завораживая своими глазами. И, как безумная, я впитываю каждую его черту, запоминаю каждую крошечную морщинку в уголках глаз, замечаю каждую длинную ресничку, чувствуя, как от одного его вида у меня перехватывает дыхание. И осознаю... что я всё ещё его люблю. Сколько бы лет ни прошло — я всегда буду хранить его в своём сердце. Как самое прекрасное мое воспоминание. Как мою самую большую любовь. И самое болезненное разочарование. Эти мысли должны привести меня в чувство. Но даже они не помогают. Я тянусь к его губам, нахожу их своими и целую, наплевав на все преграды и правила. Нарушая собственные принципы, уничтожая последние шансы на отступление. Его руки обнимают меня, перетаскивая на колени, заставляя прижаться к его телу, сходя с ума от чувств, что всплывают изнутри. Теряя рассудок от того, насколько желанен этот поцелуй. И от того, что он такой же, каким я его помню. Его запах проникает в меня, заполняя лёгкие, затуманивая разум, подталкивая сделать то, чего я жаждала все эти годы. Проводя ладонями по его груди, опускаюсь ниже, запускаю руки под его одежду. Схожу с ума от ощущения прикосновения к его коже, чувствуя, как его вздох теряется в поцелуе. Мужские руки вдавливают меня в сильное тело, он углубляет поцелуй и, распуская мои волосы, зарывается пальцами в мокрые пряди, заставляя запрокинуть голову, подставляя шею его губам. Влажные следы поцелуев ощущаются, как пламя, что течёт по моим венам, захватывая разум, подчиняя себе моё тело, обнажая истинные желания. Невольно поднимаю его одежду, желая большего, стремясь прикоснуться к нему, почувствовать вкус его кожи, узнать, какой он на самом деле. Но Виктор останавливает меня, вглядываясь в мои глаза затуманенным взглядом, и накрывает мои руки своими, заставляя отпустить тёплую ткань. Как всегда — он контролирует ситуацию. Как всегда — никогда не теряет самообладания. И, касаясь моего лба своим, заглядывает в глаза, едва слышно говоря: — Я не могу воспользоваться твоим состоянием, Эмми. Я хочу, поверь. Больше всего, я хочу тебя. Но у тебя и без того полно причин ненавидеть меня. Не добавляй к ним ещё одну. Оставляя невесомый поцелуй на моём виске, он отпускает меня, и осознание всего, что только что произошло, неприятно врезается в разум, заставляя вскочить с его колен. Он прав. Мы чуть не натворили глупостей. В квартире моих родителей. В моей комнате. Через час после того, как я решила расстаться с парнем, с которым планировала будущее. Может, Роман прав? Может, я действительно шлюха? Виктор поднимается с пола, избегая моего взгляда, и спокойно говорит: — Лучше я пойду. Я... если захочешь или понадобится поговорить — у тебя есть мой номер. Я всегда приду. Но сейчас тебе стоит поспать. И выкинуть его из головы. Ещё никогда то, что делается под влиянием эмоций, не приносило никому счастья. Он направляется к двери, даже не глядя на меня. И я чувствую себя униженной и раздавленной. Будто... будто я и правда хотела отомстить Роману! Но это не так. Я не знаю, зачем поцеловала его. Но это точно не было сделано из мести. — Ты вошёл через балкон. Тем же путём и уходи. — Да ладно, я выйду тихо, — он наконец оглядывается, и я вижу на его лице грустную улыбку... и боль во взгляде. Но молчу, потому что мне нечего сказать. Мне тоже больно. Возможно, даже больше, чем ему. Виктор. Я выхожу в коридор, стараясь не издать ни звука, чтобы не разбудить её родителей. Их комната дальше по коридору, но это всё равно рискованно. Тётя Эвелина всегда обладала отличным слухом. Но я добираюсь до двери благополучно. И только хочу её открыть, как она открывается сама. Внутрь вваливается Андрей. Лохматый, высокий и худой. Он смотрит на меня, как на грабителя, ворвавшегося в его дом, но через мгновение кивает и заходит внутрь. Парень не сводит с меня пристального взгляда, пока я не знаю, стоит ли оправдываться. И только когда он кивает в сторону комнаты Эмилии, я шепчу: — Это трудно объяснить, — он пожимает плечами, отходя от двери, и я киваю ему, на что парень так же тихо произносит: — А это ещё труднее объяснить. Ты меня не видел. А я тебя. Иди, я закрою. Я выхожу из квартиры, размышляя, что он вырос. Когда я уходил — это был малыш. Сейчас же... судя по шлейфу духов и засосу на шее — он точно был не у репетитора. Но это не моё дело. Открыв дверь подъезда, вглядываюсь в темноту ночи, не желая идти домой. Что я там забыл? Кто меня там ждёт? И есть ли смысл туда возвращаться? Шаря в кармане, нащупываю ключи от мастерской и разворачиваюсь в её направлении. До неё полтора часа пути пешком, но я не уверен, что даже этого времени хватит, чтобы прочистить собственные мозги и привести в порядок тот хаос, что в них царит. Ведь... девяти лет не хватило. Я иду по пустым улицам, что необычно тихи, после шумного и вечно суетливого Нью-Йорка. И понимаю, что не чувствую своего дома. Ни здесь. Ни там. Потому что дом — это чувство, а не стены. Сворачиваю на неприметную тихую улочку между домами... и слышу крики из окна, что заставляют улыбнуться. Чья-то мать кричит на своего ребёнка среди ночи, вдалбливая в его голову синусы и косинусы. И вспоминаю маму. Она не кричала. Она умела взглянуть так, что ничего в этой жизни не захочется. Она и сейчас не кричит. Но сейчас она сломана. И в этом есть моя вина. Я знаю это. И хоть я пытался объяснить или извиниться — но она просит не говорить об этом. Но эти разговоры нужны мне! Потому что, обойдя чуть ли не полмира, я всё-таки нашёл в себе смелость вернуться. И хочу объяснить, что это была не их вина. А моя. Только моя. Я вспоминаю то утро, когда приехал в Нью-Йорк, совершенно не понимая, что делать дальше. Я должен был позвонить и объяснить всё... но отложил это на потом. Пообещал себе позвонить родителям, как только доберусь до хосписа. И я собирался... я приехал. И она ещё была жива. Я соврал Эмилии. Потому что не могу рассказать обо всём, что происходило там. Лидия лежала на кровати. Похожа на мумию, что шевелится. Она взглянула на меня, как только я вошёл... и поморщилась, закрыв глаза и отвернув лицо. Я не решался подойти долгое время, пока её тонкий голос не прозвучал в палате: — Подходи. Почему же стоишь? Тогда я и подошёл. Я не знал, что сказать... с чего начать разговор? Я не мог назвать её мамой. Мама у меня уже была. А это — лишь женщина, что родила меня. Девять лет назад. Её кожа похожа на сигаретную бумагу. Жёлтая и тонкая. Обтягивает кости, что выпирают из-под больничной одежды. На её голове повязана голубая косынка, а её глаза... они бледные и лишены жизни. Прозрачные с намёком на голубой. И мне страшно представить, что пережила эта женщина. Я опускаюсь на стул у кровати, прижимая к себе рюкзак, с которым приехал, и смотрю на тонкие руки, покрытые синяками. В её руке катетер, а все вены исколоты капельницами. Аккуратно подстриженные ногти, короткие пальцы. Я пытаюсь представить себе образ того, как она выглядела раньше. Была ли она красивой? Какой была её фигура до болезни? На кого она училась и кем в итоге стала? Где работала? Какое её любимое пирожное? Какие сказки ей рассказывали в детстве? Какие фильмы она любит? И какой её любимый цвет? Я чувствую себя ребёнком, который рассматривает незнакомку в очереди. И она действительно незнакомка для меня. Я ожидал, что что-то произойдёт, когда я увижу свою мать. Что я что-то почувствую... но я не чувствую ничего. И, наверное, я — плохой сын. Наверное... именно поэтому она отказалась от меня. — Ты похож на них, — она морщится, глядя на меня, будто это причиняет ей боль. Будто что-то в моём виде делает ей больно. — На всех них. — На кого? — я не понимаю, о ком она говорит, но женщина не отвечает. Она закрывает глаза, тяжело вздыхая, и после долгой паузы выплёвывает с ненавистью: — Ты разрушил мне жизнь. Я для этого тебя и искала, чтобы напоследок взглянуть в глаза и сказать, что лучше бы ты тогда сдох в роддоме! Лучше бы ты не рождался! Потому что даже избавившись от тебя — я не смогла жить.