Грязные намерения

Я не знаю, что ответить, лишь смотрю на женщину, которая меня родила и бросила. И не могу найти ответа на один-единственный вопрос: "За что?". Чем я успел настолько провиниться перед ней? И неужели она никогда не жалела об этом? Не думала о том, как все могло бы сложиться, если бы я остался с ней? — Ты не жалела? — ее грудь едва поднимается от слабого дыхания, лицо, искаженное гримасой отвращения, вызывает чувство вины. Я не знаю за что, но чувствую себя виноватым. Словно все мои попытки найти ответы на свои вопросы сделали только хуже. Словно… я просто был лишним. И объяснения и причины искать не стоит. — Уходи отсюда. Я не хочу тебя видеть. — Тогда зачем искала?! — Лидия морщится от моего возгласа, и я понимаю, что теряю контроль над собственными чувствами. Но я имею право на ответы! Какими бы они ни были. Потому что сам я их не найду. Мое первое воспоминание — детский дом. Потом приемная семья. Большая, шумная… злая. Грузный мужчина, который требовал от нас называть его папой. Вечно злая и уставшая женщина, которую раздражало, когда ее называют мамой. Комната, в которой нас было пятеро. И побои. Я до сих пор помню, как ощущается кожаный ремень, рассекающий воздух, опускаясь на тело. Нас били за все. За слезы. За страхи. За то, что болели. За то, что отказывались есть совсем не вкусную кашу. И за то, что задерживали выплаты на детей. Я помню, как боялся говорить, когда в последний раз они наказали меня, оставив без еды на два дня. Боялся плакать. И просыпаться. И хоть нас от них забрали, их слова о том, что мы выродки, которые оказались не нужны даже родным родителям — до сих пор звучат в самых страшных снах. Я не хотел просыпаться утром, боясь, что все это — лишь сон, и на самом деле я все еще в том доме. А потом пришли мама с папой и забрали меня. Они никогда в жизни не упрекали нас с Антоном… хотя было за что. Они научили нас любить. Научили радоваться и не бояться быть собой. Но даже им я никогда не расскажу о том, что происходило в семнадцатом доме на улице Яблоневой. Никогда. — Хотела взглянуть тебе в глаза. Но это было напрасно. Так что уходи. И я действительно ухожу. Поднимаюсь со стула и, закинув рюкзак на плечо, выхожу из палаты, закрывая за собой двери, и желаю оставить все это позади. Моя поездка сюда была напрасной. Все это — было напрасным. Я должен позвонить маме и объяснить, куда я пропал. Попросить прощения и вернуться домой ближайшим поездом. Но отходя от дверей, замечаю мужчину, который направляется к той же палате. Седой и сгорбленный от времени и работы. Его костлявое тельце живо движется к тем же дверям, за которыми находится Лидия. И как только наши взгляды встречаются, он останавливается, поджимая тонкие губы-ниточки, изучая меня взглядом, словно приговоренного к казни. И лишь приблизившись, тихо бормочет: — Нашла все-таки, — я чувствую себя лишним в этом месте и городе. И хочу как можно быстрее уйти. Достаю телефон, чтобы набрать маму, но вижу, что он разрядился! И понимаю, что надо найти какое-нибудь кафе и зарядить его, хотя бы чтобы хватило на звонок. Но мужчина не отходит от меня, лишь ждет, когда я спрячу телефон в карман и как только делаю это, произносит: — Ты похож на нее. Но больше… на них. — На кого, черт побери?! — на мой крик оглядываются работники хосписа, а мужчина сердито шикает, хватая меня за руку, и тащит к выходу, словно у меня своих ног нет! И как только мы оказываемся во дворе, убирает свою костлявую руку, поднимая на меня сердитый взгляд. — Если пришел наследство делить — то даже не мечтай! У Лиды есть дети. Нормальные, а не выродки, как ты. Я не хочу продолжать этот разговор. Отхожу, осознавая, что зря я сюда приехал! С чего я вообще взял, что женщина, которая там лежит — моя биологическая мать? Или этот чокнутый дед — какой-то мой дальний родственник? Возможно, это просто сумасшедшие, которым нечем заняться? Я отхожу от него, разворачиваясь, и направляюсь к выходу с территории, желая только одного — чтобы все это как можно быстрее закончилось. Но тот окликает меня, заставляя замереть: — Хочешь бабушку увидеть? — я не должен соглашаться, ведь точно знаю, что она будет такая же чокнутая, как и эти двое! Но… я уже здесь. Уже приехал. И… не случится ничего хуже, чем уже было. Хотя и до сих пор все это имеет вид какого-то кошмарного психоделического сна, от которого я все никак не проснусь. Поэтому оборачиваясь, киваю, и мужчина подходит ко мне, махая рукой на дом напротив. — Туда. Зоя лежачая. После того, как мамку твою те три… выродка. Свалилась. Сердце, а потом ноги отказали. Так и лежит уже почти двадцать лет. — Вы о чем? — меня бесит эта неизвестность. И слова его бесят. И все эти тайны! Словно я должен уметь читать мысли! Но мужчина останавливается, окидывая меня тяжелым взглядом, и, кивнув на лавку под подъездом, направляется к ней. Я сажусь рядом, ожидая ответа. Но точно не жду того, что он произносит дальше. — Лидку изнасиловали. Из училища возвращалась вечером. Молодая, красивая. А те негодяи! — он стирает слезы, которые выступают в уголках бледных старческих глаз, складывая клетчатый платок, и, отведя взгляд, произносит: — Так и появился ты. А мамка запретила на аборт идти. Мы ведь думали… что оно как-то уляжется. А Лидка… с ума сошла. Жить не хотела.

***

Мы поднимаемся на старом лифте на пятый этаж. Прожженные кнопки этажей, скрежет креплений и подъемника, запах старости и грязи. Все это добивает меня. Я до сих пор не осознал услышанное. Но чувствую, как отвращение и неприязнь к себе разъедает изнутри. Мне хочется услышать, что все это — неправда. Что этого просто не может быть в реальности. Но взгляд Никиты Викторовича, как он представился — доказывает обратное. Так я и родился. Так появился на свет. Не в результате влюбленности и отношений. Не как следствие случайной ночи. А как свидетельство ненависти и насилия. Как напоминание о страданиях и боли, которые положили начало всему и разрушили ее жизнь. Я понимаю, почему она отказалась от меня. И не могу ее осуждать за это. Но это… слишком сложно осознать и поверить. Наверное, никто не хочет знать подобного. Наверное, никто не желает быть… следствием изнасилования. И точно не хочет верить в это. Двери разъезжаются со скрипом, выпуская нас в подъезд. Старый, обшарпанный. С исписанными стенами, на которых какие-то "художники" запечатлевают свои достижения. Ругательные надписи про какую-то Маринку, ругательные стишки про какого-то Олега. Облачко с молнией. Несколько непонятных граффити баллончиком. И грязь. Здесь настолько грязно, что мне хочется помыться. Прыгнуть в кипяток, чтобы смыть с себя все это. Но я иду к дверям, обитым дерматином, и, как только мужчина открывает их, захожу внутрь. Здесь аккуратно. Узкий длинный коридор, в который проникает свет из комнат. Здесь пахнет… оладьями. Как у бабушки с дедушкой. У папиных родителей. Я не очень любил в детстве к ним приезжать, потому что они всегда были строже, чем родители мамы. Но бабушка готовит самые вкусные в мире оладьи и поливает их малиновым вареньем. Но сейчас… эти воспоминания блекнут. Я понимаю, почему они были строгими к нам. Ко мне. Словно чувствовали то зло, которое исходило от меня. Хотя я сам не чувствовал его. Старые пожелтевшие обои в цветочек тянутся через весь коридор. И я слышу женский голос, доносящийся из одной открытой двери: — Никита, что-то ты быстро. Как Лида? Она ходит? Встает уже? Мужчина опускает глаза, едва слышно произнося: — Не говори ей, что Лида умирает. Я не знаю, как ей это сказать. Она думает… что Лида выздоравливает. — И что вы ей скажете, когда она умрет? — мужчина пожимает плечами и указывает рукой на двери одной из комнат. Я захожу туда, замечая маленький диван-книжку, застеленный цветастым пледом. Старую лакированную стенку, заставленную томами книг, сервизами и фотографиями. Ковер на стене, позади дивана. Крошечный телевизор, покрытый кружевной салфеткой, свисающей на экран. И два кресла, которые тоже покрыты какими-то накидками. И старенькая женщина, на инвалидной коляске, которая смотрит на меня, как на привидение. Я вижу, как она бледнеет, как только я захожу в комнату. И понимаю, что, наверное, стоит хотя бы что-то сказать. — Здравствуйте. Я — Виктор, — эти слова даются мне тяжело. Наверное… это самое трудное из всего, что я говорил в жизни. Потому что ощущаются они, как признание того, кто я. Словно признание убийцы в своих преступлениях. И я вижу, как глаза женщины наполняются слезами, когда она слышит мое имя. — Нашелся наконец-то. Куда же она тебя дела тогда? Тебе ведь только два было… а она уехала куда-то, завеялась неизвестно где на неделю. А когда вернулась — ни слова не сказала. Сказала, что тебя больше нет. Я ведь думала, что она тебя где-то… — заходясь слезами, женщина прячет лицо в ладонях, а я чувствую, как голова начинает кружиться от всей полученной информации. И хочу убежать. Я хочу назад. К родителям. Вернуться домой и навсегда забыть все, что здесь произошло! Но вместо этого сажусь на край дивана, произнося: — Расскажете мне?

***

Я выхожу из квартиры, не зная куда идти. Хочется провалиться сквозь землю. Исчезнуть и никогда больше не возвращаться. Страшная правда, которая раскрылась теперь — полностью разрушает мое понимание того, как жить дальше. Она страдала и ненавидела меня. Хотела избавиться от меня еще в утробе, а когда не удалось — пыталась сбежать из роддома. Она пыталась утопить меня и задушить подушкой. А потом оставила в другом городе, чтобы точно никто не заставил забрать обратно. И я не обвиняю ее. Как бы ни было тяжело это принять... но я ее понимаю. Но идя по пустым улицам, когда уже вечереет, осознаю, что так и не позвонил маме. И не знаю, как это сделать. Не из-за того, что сел телефон. Это ерунда. Я могу зарядить его. А потому, что чувствую вину. Кажется, будто я разрушаю жизнь всем, кто для меня важен. Я вспоминаю все мамины слезы, когда устраивал драки в школе. Ее грустные взгляды, когда не слушался и поступал по-своему. Скандалы с дирекцией школы, когда расписал стену. Все мои попадания в отделение за роспись зданий. И понимаю, что не достоин их. Я не достоин своей семьи, потому что не приношу ничего, кроме разочарования и страданий. Я вспоминаю огорченного папу, когда у него начались проблемы на работе, когда меня в очередной раз забрали за граффити на городском совете. Вспоминаю слезы мамы, когда она пыталась докричаться до меня, чтобы я взялся за голову и подумал о своем будущем. И Эмилию. Которая заслуживает счастья. А я... не смогу его дать, ведь... это я. Она должна жить дальше. Развиваться и воплощать свои мечты. А что ей дам я? Что будет, когда одной любви станет недостаточно? Согласится ли она быть рядом, когда я снова и снова буду наталкиваться на отказы в галереях, которые не будут принимать мои картины? Когда не буду иметь возможности даже отвести ее на кофе и заплатить за квартиру, где бы мы жили вместе? Я понимаю, что Эмми будет разочарована. Но если я вернусь и попытаюсь объяснить все — она в жизни не согласится. Будет доказывать, что это все неважно. И потратит столько лет. Я боюсь однажды увидеть в ее прекрасных глазах осуждение и ненависть. Увидеть то же разочарование, что и в глазах Лидии. А родители... возможно, им будет лучше без меня. Без всех тех проблем, которые я создаю. Я хочу верить, что они смогут жить дальше. Потому что понимаю, что всю свою жизнь приносил лишь боль и страдания.