Ода Гесперид

Дорога до конюшен оказалась вовсе небольшой – уже к шести, самому началу заката, перед взором раскрылся простор полей и горстки домиков усадьбы, разбросанной по обе стороны дороги из Диврдуи. Северные луговые травы пахли сухостью и землёй. Асфоделюс молчаливо всматривалась в видневшиеся вдалеке холмы, что растворялись в дымке горизонта сиреневыми куполами. Чуть поодаль охотница оживлённо беседовала с местным конюхом, которого поймала перед тем, как тот собрался уходить после вечерней кормёжки. Ветер тихо шелестел, змеясь сквозь миллиарды жёлто-коричневых травинок. Разум блуждал мыслями о тех высоких ипостасях, с которыми предстоит встретиться в сравнительно близком будущем. Но до целей было пока физически далеко, так что размышления неизбежно чуть приземлялись, сворачиваясь к дороге и, конечно же, возвращаясь к странной сущности, составлявшей её компаньонку. Упомянутую даже называть вслух не пришлось: серебристые локоны, следуемые лёгкому ветру, чуть дотронулись до глубоко-синего плаща змеедевы, а по левую сторону мягко придавили траву чужие сапожки. – Я всё разузнала, – начал мягкий знакомый голос, – завтра с первыми петухами местный перевозчик поедет в Кюль с купцами. Городок этот уходит на восток на последней четверти дороги – мы встанем раньше и направимся в Хальдебюде, наш последний остов… – охотница чуть повела рукой, пытаясь подобрать выражение, – общей цивилизации приморья Руддланда. А уже оттуда увлекательное пешее путешествие в мой край, – Сенти завершила с лёгкой улыбкой, ставя руки на пояс и также гордо всматриваясь вдаль. Ещё в Диврдуи эена успела чуть ознакомить Асфоделюс с географией Руддланда и предстоящим маршрутом, так что представление о примерном местоположении названного Хальдебюде имелось – почти крайний запад континента. Тогда чужая карта легла на стол перед наги впервые, и единственным местом, которое она однажды когда-то мимолётом услыхала во время своей разведки в облике человека несколько десятилетий назад, был Эрири, что лежал на востоке Руддланда, объятый горной цепью с севера. В любом случае, ориентир сей был неприменим в нынешней ситуации. Но даже так, общепринятая картография только-только давала первые ростки, так что широкий лист бумаги отражал лишь часть континента у пролива Абердвини и соседствующих морей, не заходя далеко на север, где, по словам эены, простирались земли, в которых царили старые порядки. К ним же относилась и её родина. Эена прошагала чуть влево, ко входу самого крупного здания усадьбы, широко отворяя дверь и приглашающе взмахивая рукой: – Ну а пока заночуем! Как оказалось, прошлый управитель усадьбы с конюшнями, с которым охотница была знакома, отошёл в мир иной, так что никаких особых условий и льгот девушек не ожидало. С путешественниками, видимо, в последнее время немного туго – бурление всей деятельности перенаправлялось на новопостроенные большие города-порты на востоке и Дахеербарте, так что молодой барин поместья смеленько задрал ценник – от стойки среброволосая ушла тихо фыркая и недовольно мельтеша в опустевшем кошельке, вдобавок чуть не споткнувшись в тускло освещённых коридорах – дела тут совсем плохи, на свечах сильно экономят. Вот что делается с ранее процветавшими судьбами после того, как те переходят в молодые руки неумелых наследничков. И вот, что делается, когда бдительность усыпляется новоразрабатываемыми порядками растущих мультирасовых городов – по ходу разговоров на местном Руддландском наречии наги успела выцепить, что почивший хозяин встретил свой конец в дальней поездке – кто-то напал. Открывшаяся комнатка была достаточно просторной, но казалась очень пустой – нынешний владелец уже начал сдавать мебель, чтобы покрыть долги. Так что в практическом распоряжении лежала лишь левая часть комнаты, где печально серели три односпальных койки, разделённые столом и тумбочками. В самом уголке, рядом с третьей кроватью ещё остались некоторые следы прежнего убранства: на стене висела картина с бордовыми розами в потёртой раме, а под ней – массивный запылённый комод с изящными завитками, короновавшими ножки. Это было похоже на комнату, что ранее принадлежала прислуге, но теперь была свободна. Печально-печально, когда эена заглянет сюда в следующий раз, здесь, наверное, уже ничего не останется кроме разорённого хозяйства и заброшенных строений. Ну да что там, такое на своём веку она уже повидала. Было мрачновато. Окна выходили на восток, так что сейчас света от них поступало немного – на улицах начинали гулять сумерки. Маки скользнули по помещеньицу, и эена, чуть обождав, прошла к зеницам комнаты, шире раздвигая шторы – света особо не прибавилось. Послышался тихий вздох – Сенти уже было собралась с мыслью, что придётся достать светильник из мира теней, но шорох плаща проследовавшей змеедевы напомнил о том, что она сейчас была не одна. Рука чуть пошелестела на поясе, извлекая из мешочка на свет огниво и протягивая его в сторону наги. – Зажги, пожалуйста, свечи, – чуть тихим голосом попросила охотница. Асфоделюс моргнула и молча приняла приспособление с белой перчатки спутницы. Пока эена развязывала ленту плаща у окна, змеедева заняла место на кровати, подсаживаясь к столику и придвигая подсвечник. Тонкие персты чуть помедлили, повертев в руке кресало – давно ей не приходилось высекать огонь. Послышался небольшой скрежет – раз, два, и искры попали на трут, тотчас тот поджигая – хороший ей дали. Пальчики поднесли пламя к свечам, поджигая две. С другого конца комнаты тут же послышалось: – Все, зажги, пожалуйста… – На обоих подсвечниках? – Да. Асфоделюс исполнила просьбу. Теперь в комнатушке было очень даже светло: тёплые огоньки свечей радостно мерцали. Змеиные глаза уставились на маленькое пламя, не моргая, наблюдая. Ей-то свет не нужен был. Ей было хорошо и в темноте. Там, где никто её не увидит. Отцепив от себя плащ, охотница со вздохом приземлилась на соседнюю койку, опираясь на заведённые за спину руки, чуть прищурив багряные глаза. Носки и каблучки сапог поочерёдно стучали по дощатому полу – в голове кружились мысли. Следующие несколько минут пролегли в тишине, лишь изредко нарушаемой хмыками и тихими вздохами эены – она, оказывается, достаточно громко думает. Внезапно та подскочила, отпуская серебрянные реки падать до пола и, взяв плоский подсвечник, в котором в маленьких чашечках сидели пять свечей, быстрым шагом направилась из комнаты, бросив одновременно со скрипом двери: – Сейчас вернусь. Асфоделюс моргнула и вновь повернулась к огонькам, плясавшим на жёлтых восковых столбиках. Персты легли на чёрную ленту у воротника – потянули за правильный конец, быстро развязывая бант. Теперь уж укутываться слоями одежды было вовсе ни к чему. Сдёрнув с себя плащ глубоко индиго, змеедева чуть сжала ткань в руках. Мягко. Приятно. Хорошая накидка, ей нравится. В следующий момент наги поднялась с кровати и подошла к комоду у третьей, водружая свёрнутые плащи – свой и охотницы – на него. Чужой плащ был не таким мягким, как её – потрёпанный. И очень тёплый. Полузмея вытянула руки из-под плаща, отворачиваясь. Ей снова предстояло спать на койке. Это вернуло змеедеву к мыслям о каюте на корабле, в которой она очнулась на перинах. Между прочим, в той маленькой комнатушке не было другой кушетки, только кресло, на котором тогда и восседала эена. Почему же не на койке? Но все мысли об охотнице обязательно должны быть в её присутствии, никак иначе. Дверь отворилась и Сенти, улыбаясь с прикрытыми глазами, торжественно вошла, держа кроме взятого ранее подсвечника ещё один. Ей было мало десятка свечей? Маки открылись, переместив загадочный взгляд на покрытую вуалью сумрака спутницу: – Пойдёшь в баню? Хотя, как только предложение сошло с губ, стало очевидно, что оно несостоятельно – впечатления от таверны были свежи в памяти. Охотница чуть отвела взгляд: – Её топили сегодня около полудня, так что она уже остывает. Змеиные глаза сощурились. – Хорошо, – внезапно раздалось в ответ, и наги вынырнула из теней – тёплый свет свечей причудливо лёг на тонкие черты её лица, наконец сдёргивая эту неизвестную мрачность, часто ей присущую. Охотница моргнула с каплей удивления, которая в следующий момент растаяла, сменяясь привычной уверенной улыбкой.

***

Шелест мягкой травы под ногами, нарастающий стрекот просыпающихся вечерних насекомых и лёгкое поскрипывание ручки фонаря – эена всё же достала тот из мира теней – были приятным фоном, мягко скользнувшим вокруг воспоминаний. Ей давно не приходилось бывать в банях. Очень, очень давно. Хоть и выраставшее перед ними отдельное деревянное строеньице было, конечно, не настоящей Баней – по крайней мере для неё – всё же представляло крошечный фитилёк интереса. Собираясь в новые города, люди и зверолюды по какой-то причине – очевидно, собственного невежества – стали мало-помалу забывать о настолько элементарных вещах, как банные процедуры. Вероятно, какие-то общественные бани имелись, да и каналы с водой тоже сетью накрывали Абердаугладдай, но, тем не менее, впечатление о «новых заветах Новой Эры» не изменилось. Ещё столетие назад, во время своих первых вылазок в этот Новый Мир она отметила грязь. И смрад. Ориентиры меняли направление, ценности переворачивались – глупости выходили на первый план, а древние символические вещи предавались абсурдному забвению. В целом, немудрено, раз Гигиея покровительствовала офисам. На последних объявили кровавую охоту, жаждая запачкаться их кровью, а предыдущая канула не то что бы в Лету – а в саму Стикс. А вместе с ней исчезла и культура этики, чистоты и гармонии с природой. Высокий деревянный порог – дверца скрипнула, являя взору небольшой предбанник. Чудесно, раздеваться на улице нет нужды. В предоставленной им комнате усадьбы, помимо фонарика, Сенти достала ещё другие вещички из слоёв пространства мира – процесс этот полузмея лицезрела с крайней внимательностью, но тайны его так и не постигла – в том числе и новую одежду наги. Переодетая ранее длинная сорочка чуть шелестнула, поднимаемая вверх – складки мягкой ткани выпустили из своих объятий контуры нешироких бёдер, стройной талии, очертания рёбер и на мгновение застыли. Лицо выскользнуло из-под горлышка, пустые рукава опустились. Тонкие персты сомкнулись у основания шеи, вытягивая из белой ночнушки уголь длинных волос и медленно опуская ткань на лавку. Слабое тепло, сочившееся из непосредственно банного помещения через щели двери, мягко дыхнуло на бледное тело, рождая приятное предвкушение. Как показала практика, холодная вода неплохо сбивала спесь бестиальной сущности. Так что перспектива разрушить маленький деревянный домик и выползти из него в поисках пищи в здании через дорогу ей не грозила. Приоткрытая дверь выпустила в лицо мягкий водяной пар со стойким ароматом мяты, берёзовых и липовых листьев, разогретого сена, и других благоухающих трав, служившими знаком всяк входящему: впереди – полис чистоты; священная зона. Позади раздалось шуршание. Асфоделюс не стала искушаться и проследовала вперёд, не дожидаясь компаньонки. В помещении тускло горел свет. Печь, более не подтапливаемая, действительно остывала, так что лёгкая пелена повисла перед глазами не сразу. Змеедева мягко ступала по застланному соломой полу: слева дышала уходящим жаром каменка, рядом – кадка с водой и опущенный в неё конец железной полосы, идущей от печи – это тёплая вода. Справа раскинулись на двух уровнях лавки для омовения и парения, в углу – бочка с водой и другая кадка. Холодная. Неподалёку стояла пряная шайка – змеиный язык тотчас же уловил насыщенные запахи мяты, чабреца, шалфея, других… – она начинала забываться. Аметисты моргнули, фокусируясь. Асфоделюс взяла шайку с отваром трав и поставила на середину нижней лавки, присаживаясь у источника холодной воды в углу. Ковш с лёгким плеском зачерпнулся и без колебаний пролился на голову. Тело ещё не успело нагреться, так что холодная вода казалась вполне приятной. Стопы на земле, чуть зарылись в размягчённую солому; лицо влажное, капли мягко соскальзывали с подбородка на ключицы; дух насыщался обернувшимся вокруг лоскутным одеялом природы; тлело раскалённое марево печи. Это был храм. Святилище её обесцветившейся души. И в храме этом она была единственной гете́рой. Бордовые губы шепнули благодарности всем четырём древним стихиям и Великой Матери, чей тёмный покров распускался над крышей. Послышались лёгкие шаги. Шелест одежды, вешаемой одной рукой на жерди для прогрева у печи. В приглушённый мир ароматов скользнуло яркое сияние кристалла в фонаре, который повис на гвоздике, торчавшем из верхней полки. Воодушевлённый вдох. – Сильно остыла. Но тебе, кажется, в самый раз, – с чуть сточившейся во влажном воздухе звонкостью голоса проговорила эена. Полузмея уже на слух чувствовала лёгкую улыбку на бледных губах. – Здесь хорошо, – лаконично и тихо ответила Асфоделюс, поворачивая голову от кадки в углу. Змеиные зрачки поднялись, ловя высокий грациозный силуэт, утопающий в серебряном облаке завивающихся локонов. Маки блестели рубином, а вершиной воображаемой диадемы светились размытые контуры кристалла. Это была не эриния, нет. Это была рождающаяся в розовой заре утренняя звезда. Она не могла не пожелать её в ту секунду. Эена, предварительно обняв копну распушистившихся во влажном воздухе почти-кудрей, мягко села на лавку по другую сторону от шайки с душистым травяным отваром. Тёплая вода тут же приземлила воздушные локоны – те потяжелели и налились более тёмным серым, с оттенком лилового в тени, ручейками рассыпались по молочной коже, чуть обвиваясь вокруг плеч и ног. Но это лишь самые послушные. Остальная же масса не желала повиноваться, упрямо оставаясь плотным туманом, окружившим девушку. – Повернись спиной, – мягко попросил чуть более звучный голос змеедевы. Охотница мягко вздохнула, отворачиваясь. Солома тихо зашумела под вставшими на неё ногами: наги зачерпнула воду ковшом и – впервые дотронувшись до этого шёлка – осторожно подхватила прядь волос, щедро омывая её от корней и до далёких кончиков. А затем ещё одну. И ещё. Следующую. Она потеряла счёт, если вообще вела его, когда гранат губ самозабвенно и мягко коснулся потемневшего серебра. В следующий же момент хозяйка дёрнулась, оборачиваясь. На узкой кисти с поднесённым к лицу змеедевы локоном сомкнулись украшенные чёрными короткими ноготками пальцы. Долгий и смелый взгляд овалов белеющих зрачков – витиеватые спирали аметистов и щели змеиных зениц. – Veni huc, – чуть низкий, приглушённый голос звучал почти предначертанием. И она пошла, встречая пепельные объятия реками чернил, каплей туши охватив перо. С аккуратных контуров губ сорвался лёгкий вздох. Да, помимо голода в тепле оттаивала и другая потребность. И так было всегда. Ей было нужно чужое тепло. А кто она, чтобы отказываться от него? Но кем была другая, чтобы предлагать его? Из сотни скопившихся глупых вопросов она не задала ни одного – раньше существовало царствование гордыни, а сейчас – сладость чужих уст необратимо увлекала ближе. Тёплая рука, обернувшаяся вокруг талии, чуть щекотала нежную кожу. Её собственные прохладные ладони, не дотрагиваясь острыми коготками ни до одной клеточки чужого тела, мягко легли на влажные плечи. Шепотки и отдалённое эхо вновь разливались между пространств мира. Во всём происходящем было нечто предписанное – такой идеальной гармонии не могло существовать по простому стечению обстоятельств – выборка неудачных исходов, согласно теории вероятностей, была исключительно велика. Но обо всём этом она уже давно не могла мыслить – змеи аккуратны и чувствительны. А для звания мудрейшего и опаснейшего аспида её ядовитые клыки были слишком коротки, зубы – малы. Она могла есть только губами. А ласки охотно принимали, и ещё больше давали в ответ. Свет алого кристалла струился тонкими лучами, вторя глазам. Здесь не было никакого дурмана тёплого воздуха – лишь бесконечная ясность. Сегодня был праздник естества – того, что тянулось за ней намного раньше, чем случилось её рождение. А рождение в бренном теле, физическом мире людей, жизнь среди их тягот с самого начала набрасывали на шею и руки кандалы – то самое, именуемое рацио. То, что позволяет мудро распоряжаться ограниченным ресурсом биологического существования в трёх измерениях и времени. И то, что было чуждо ей, лишь вынужденно присвоенное миром. Это был контракт, пакт об условиях взаимного сосуществования первоначального присущего и внешнего рационального. А здесь и сейчас самое настоящее правило всем, потому что пришло его время – так оно решило. Чужая прохлада не страшила, а лишь добавляла осознанности и расширяла палитру ощущений. Имя её можно было назвать лишь тогда, когда она приходила – иначе священный закон номинации попросту ввергнется в ложь.

***

Только-только заря. Утренняя звезда уже поднялась, гребнем проходясь по жидкому серебру, всеми силами с ним борясь. Багрянец глаз был прикован к тому же самому месту, которое руки всё никак не силились пройти – пряди решительно сплелись друг с другом, воспрещая процедуру приведения в порядок. Серые бровки нахмурились: вот же своевольные! Совсем как их хозяйка. Да… Как их хозяйка… При всём том дивном удовлетворении, что она вчера приобрела, в планы сие чудо – не в перьях, слава Прародительнице: крылья она вчера призывать не стала, иначе разлетелась бы банька в щепочки – не то чтобы не входило, оно даже в сторону порога не смотрело. Но в итоге, собственно говоря, прошло безо всяких препятствий. Уже какую минуту она красным по белому выделяла чёрные строки одного из чётко выведенных положений пакта в голове: «Не принимать без предварительного, как минимум краткого совещания чувственные решения, влекущие за собой впечатления и ощущения Крайне. Яркого. Характера». А внизу сноска, что подразумевается под последним, во всех педантично оформленных рацио подробностях. Большое спасибо, ей это не нужно. Все счастливы? Рады, очень. Все здоровы-живы? Живы-здоровы – в пределах радиуса десяти метров. А теперь возвращаемся к параграфу 1 конституции и зачитываем статью 1, в которой написано, для чего мы все здесь сегодня и, вообще, каждый день собрались – маленький цок язычком и закатывание глаз. Но нет, сегодня ум in Urlaub не отправится. Он вообще теперь будет бесплатные сверхурочные отрабатывать. Внутренняя дискуссия-лекция во мгновение прервалась, стоило ей распознать в недвижимом фоне крошечную дрожь чужих ресниц, предвосхитившую приоткрывшиеся аметисты. Ей даже не нужно было переводить взгляд, чтобы это заметить. Виновница вчерашнего торжества – не виновница, лишь пособник – в лице её волшебной панацеи тихо уставилась на эену своими змеиными глазками. До того, занимая себя в голове беседами с другими эго-состояниями, Сенти с усилием сосредотачивала свой взгляд на собственных распутываемых прядях, не отводя его влево, прямо на спящую сладким сном на соседней койке змею. Однако непосредственное немое обращение к себе она, разумеется, игнорировать не могла. Маки устремились к лежащей на боку змеедеве, вновь зачем-то укрытой одеялом и утопающей в чернильном море собственных волос. Видимо, всегда содержать волосы в идеальном состоянии было не иначе, как даром богов наги – локоны Асфоделюс были неизменно чистыми и блестящими, в необыкновенно чёткой структуре распределения прядей, сочетавшей в себе и черты хаоса, и порядка. Тем не менее, сегодня они выглядели ещё более живыми, тепло и мягко мерцая в утреннем свете. Внезапно тонкая рука с острыми коготочками выскользнула из-под одеяла, застыв в чуть распростёртом движении пальцев, а бордовые уста тихо произнесли: – Я помогу, – не вопрос – задавать открытые вопросы всё ещё было у полузмеи не в привычку – мягкое утверждение, на которое можно было бы сказать «нет», в точь, как и на вопрос. Сенти тут же скрестила ноги под подолом длинной ночной сорочки, расшитой не слишком замысловатыми рюшами – красота и практичность – и чуть выровнялась, прикрывая глаза и протягивая другой свой деревянный гребень. Раньше у неё был другой, дорогой. Но его пришлось продать перед отплытием на Руддланд и довольствоваться простым, чтобы обеспечить себя и спутницу средствами в путешествии и не выполнять лишний раз заказы, задерживая этим дорогу. При всей той небольшой слабости, что она чувствовала по отношению к небольшим изделиям из дорогих металлов и самоцветов, эена так же легко могла от них и отказаться. Змеедева мягко выхватила предмет из тёплой руки, чуть покрутив его в собственных и пройдясь по зубцам пальцем, присаживаясь позади охотницы. Работы после вчерашних купаний предстояло много – беззаботность, охватившая девушку вечером, позволила ей заснуть лишь с половиной распутанных волос. И, как всегда, вопросов у наги было полно, но запечатаны они были под собственноручно принятым обетом молчания. Да и вопросы эти, касающиеся вчерашнего предночья, казались не столь важными в сравнении с теми, что она задавала себе о таинственной сути своей спутницы ранее. Хотя всё это было взаимосвязано и взаимно обусловлено. Разница была лишь в том, что теперь это её не так тревожило – для полного счастья и возвращения всех сил оставалось лишь плотно поесть. Кем-нибудь. По дороге. Здесь ей оказали гостеприимство, и, хоть кандидаты и имеются, всё же есть она их не станет. Да и спутница её такому рада не будет – а ведь ей ещё нужно привести змеедеву ко следу её Матери. Так что на обычную хищническую жизнь накладывается мораторий. Тонкие персты вновь коснулись серебра, сверкавшего россыпью бликов в лимонных лучах, мягко скользя между отдельными локонами, ловко распутывая сплетение петелек и узелков. Несмотря на длину волос, Асфоделюс справлялась на удивление быстро, уже в следующий момент пропуская чуть волнистые пряди сквозь зубцы гребня, рождая тихий и приятный шелест. А затем наги таки что-то не удовлетворило – последовала небольшая заминка, тихий звук, словно где-то вдали ветер с тонким звоном проходил сквозь тонкие металлические трубы, и методичные движения возобновились. Сенти легко вздохнула. Ни разу её не потянули, ни разу она не почувствовала рывка на узелке. Это было странно. В детстве своём всякий раз, когда кто-то прикасался к её волосам, неизбежно порождалась склока, сопровождаемая возмущениями и громкими жалобами с её стороны, и упрёками с обещанием наказаний, с другой стороны. Те разы, когда она стойко вытерпела весь процесс от начала и до конца, можно было пересчитать по пальцам – неизбежно эена отнимала свои локоны из родных но чужих рук, бросая чуть озлобленный взгляд алых глаз. Нежности её учили гораздо меньше, чем боевым искусствам и выживанию в мире за пределами. Но ещё больше тяготил факт необыкновенного к ней отношения, как и слухи, связанные с её внешностью. Поэтому волосы свои она никогда добровольно никому не отдавала. Точно также и не желала их подвязывать, оставляя их на опеку тёплым ветрам, облакам и туманам, заслужив тем самым на родине славу простушки. До плеча мягко дотронулись, выдернув её из размышления о далёких впечатлениях: – Развернись сюда, – мелодией попросил голос змеедевы. Оказывается, она уже закончила – светло-серые отрезы шёлка простирались по койке, гармоничные и прекрасные. Эена повернулась, без колебаний сталкиваясь с пронзительным и оценивающим взглядом аметистов. Асфоделюс чуть склонила голову, что-то высматривая. Сенти моргнула и тоже немного опустила голову набок. В ответ змеиные глаза еле заметно прищурились, губы чуть дрогнули, но всё же не улыбнулись – по крайней мере при ней, ведь в следующий момент наги обошла кровать, занимая место позади и уложив одно колено на постель, а пальцы подхватили прядки чуть выше ушка, внезапно начиная что-то плести. На сей раз девушка вздрогнула, чуть недовольно вопрошая: – Что ты делаешь? – Не вертись и держи голову прямо…пожалуйста, – спокойным и ровным тоном отозвалась полузмея, скользнув большим пальцем правой руки по щеке охотницы, поворачивая её в прежнее положение. – У тебя сейчас очень пушистые волосы, выглядит это чересчур забавно. Подай лучше ленту. Эена бесшумно фыркнула и, силясь не слишком отклониться от установленного положения, потянулась к чёрной ленте, змеёй свернувшейся на столе. Асфоделюс мягко перебирала ещё какие-то несколько минут – это внезапно показалось почти приятным. Сенти с облегчением отметила, что задействованы были всего несколько прядей, основная масса её чудесных волос оказалась святейше нетронута. Вот персты соединили на затылке две небольших, но видимых косы, чуть сплетя их друг с другом, прежде чем скрепить сей союз чёрным бантом ленты. Лёгкий хмык удовлетворения. Асфоделюс села с другой стороны койки, опираясь на отведённые назад руки и заглядывая в лицо охотнице. Та, заметив, что её компаньонка, кажется, закончила, повернулась к ней, несколько раз удивлённо моргая, пока украшенная чёрными ноготками рука уже ощупывала творение из её собственных волос. Внезапно охотница ринулась к лежащей на столе походной сумке и вещам, разбросанным вокруг неё – тотчас найдя нужный карман, Сенти выхватила зеркальце, пытаясь высмотреть в своём отражении, что же там такое ей сделали. И ведь действительно, после бани волосы были очень пушистыми. Должно быть, объёмные короткие пряди у лица выглядели комично на фоне торчавшей во все стороны основной массы. А теперь же серебристые непоседы чуть приструнились, вплетённые в косы, но всё так же сохраняли то самое впечатление живости и энергичности, исходившее от эены. И всё же, бантик на затылке высмотреть не могла даже она со своим божественным зрением. Асфоделюс тихо подошла к охотнице, выудив из хаоса вещей своё собственное зеркало – ей его успели купить в одном из многочисленных магазинчиков Диврдуи, которые они вчера прошли – и встала позади, направляя его на косы. Сенти тотчас же поймала отражение своим собственным зеркалом – довольная улыбка растеклась по бледным губам. Ей понравилось. Очень! – Я прощаю тебя, – опуская зеркальце, ироничным тоном смирения огласила девушка. Асфоделюс лишь хмыкнула на такую милость, всовывая в тёплую руку гребень. Однако спутница сразу почувствовала подмену – странная форма и текстура явились на суд алых глаз, пальчики повертели совершенно незнакомый гладкий и увесистый предмет, выполненный в форме полукруга с обрезанными краями и украшенный замысловатой арабеской с расходящимися от центра симметричными узорами листьев и объёмной лепнины, напоминавшей стилизованные силуэты перьев. Гребень был полностью чёрным, с редкими узкими полосами-инклюзиями белого, что мягко опалесцировали на свету. Поражённая, охотница не без осторожности обернулась к своей спутнице, которая с чуть прикрытым ресницами интересом наблюдала сцену, вальяжно скрестив за чернильными реками руки. – Деревянный гребень не подходит для расчёсывания таких волос. Я его усовершенствовала, – непринуждённо пояснила змеедева, будто бы не соткала из воздуха драгоценность. К величайшему удивлению, слухи о том, что наги могут высыпать из рукавов горы богатых украшений, оказались частично правдой. Звучало это точно сказка. Асфоделюс прикоснулась к отданному гребню: на мгновение поверхность оникса расступилась, являя под собой фрагмент того самого деревянного гребня. По сути своей, драгоценный вид был крайне искусной отделкой, выполненной вокруг простой дешёвой базы. Как только холодные персты отступили, камень вновь покрыл место, возвращая гребню богатый вид. Подтверждено: вещь не была украдена из какой-то лавки, а являлась лишь результатом действия любопытных способностей наги. Как странно. Всего несколько минут назад она думала о том, что, наверное, стоит наслать на змеедеву иллюзию, чтобы вчерашнее происшествие подёрнулось пеленой тумана и не сказалось отрицательным образом на эмоциональном состоянии её усердно опекаемой панацеи. Да вот только другая, как оказалось, в этом не нуждалась – может, она и была по-прежнему неразговорчивой, а бледное лицо выглядело ко всему безучастным, действия говорили за себя. Увы, здесь рацио не поможет – благодарность за подарки вписана в женскую душу самим миром. Асфоделюс уже отошла к тумбочке, чтобы достать походные вещи. А эена всё стояла у стола, вперив взгляд багряных глаз в гребень и мягко улыбаясь.

***

Ах, и вновь поездка в крытой телеге. Сидя подле эены на лавке, Асфоделюс, чуть опустив лицо в тень, мрачно смотрела на движущиеся снаружи ландшафты. Унижение, испытанное во время той «доставки» с юга в роли жалкой усмирённой добычи, простого объекта налогообложения и купли-продажи, не уйдёт из её памяти, пожалуй, никогда. Неслышный выдох. Сейчас всё было иначе. Что толку ткать чёрные грёзы? Но и белые, и розовые, и оранжевые – не приходили. Но причиной тому не был шум купеческих разговоров и стук многочисленных громадных сосудов с вином, им принадлежавшим. Вернее, она даже не думала о том, что этот фон может быть причиной. Асфоделюс была отрезана от происходящего, а единственным, что она явно ощущала, было тепло её спутницы – совсем рядом. Сокрушений не было – ни капли. В философию наги входил пункт о том, чтобы никогда не сожалеть о собственных поступках. Даже боль от пространства пустоты в чреве давно огрубела и превратилась в принятие и отказ от вины – то, что касается её самой и решилось её волей, всегда должно быть ей на пользу. Иначе жалкое существование хищницы потеряет ещё и всякий смысл. Поэтому она давным-давно приняла свою боль в голодные объятия, а простые физиологические закономерности заключила не обременять печалями. Жизнь её, душа, тело – всё принадлежит ей, и ей одной. И лишь она одна их царица, их повелитель. Первым делом Сенти, заводя себя с полузмеёй в телегу, невзначай приоткрыла полы плаща, за приветственным разговором показывая волколакам-торговцам-вином пару пунктов своего доброго охотничьего арсенала, сразу обозначая границы. Самая что ни есть обыкновенная процедура, укоренившаяся в её существе во время странствий – у одиноко скитающихся девушек во всех землях одинаково дурная слава. Такой жест легко завоёвывал чужое уважение и определял тон разговора, привнося в атмосферу даже какой-то товарищеский оттенок. Так что спокойствие во время путешествия им было обеспечено. Как и экономия средств – разумеется, подбиться к чужой группе было намного дешевле, чем заказывать извозчика самим. Тем более что до самого Хальдебюде их никто бы не довёз – одна дорога проходила через лес с недавно объявившемся там бедствием, а другая шла в большой объездной путь, за который у них бы запросили целое состояние. Таким образом, пешеходный маршрут им предстоит в любом случае. Попытка чтения книги во время пути была отброшена эеной практически одномоментно – ей даже в обстановке полного спокойствия и тишины крайне тяжело убивать время подобным способом. А пресытившись небольшой беседой с попутчиками, Сенти со вздохом откинулась на спинку деревянной лавки, глянув на сидящую слева змеедеву – глаза той были прикрыты. Неужто всё же уснула? Руки извлекли из-под плаща на свет нить. Завязать узелок – надеть на пальцы. И начинается столь любимая с детства забава – сплетение из натянутых нитей разных интересных фигур. Лучшее увлечение для несмолкающих дискуссий в голове.

***

Кап – перед глазами начали растекаться неопределённые тусклые краски. Кап –  пятна расцветали ярче, смешиваясь в калейдоскоп мутных образов. Кап – она была по другую сторону, в толще жидкости, преломляющей свет, как ей только заблагорассудится, одурманивая зрение. Она не ощущала себя целостной, она – лишь немой свидетель рисующейся сквозь пространство и время картины. Кап – эфемерная кисть обозначила акварельной водой зелень. Зелень и солнце. Чёрное и огромное, на четверть неба, охваченное белой дымкой ореола, утопало оно в сокрытом горизонте. Исполинские деревья, подёрнутые туманом и значащиеся в нём тёмными величественными силуэтами, казалось, тянулись своими ветвями за грань атмосферы, надёжно укрывая раскинувшиеся под ними шири земли, изрезанные оврагами, что тянулись в самые стигийские глубины. А между этими крайними точками, между этими контрастами – кружащие голову лабиринты уровней: естественные каменные мосты, вырастающие из тёмного дна массивные ветви, скрещивающиеся и переплетающиеся, точно нити на ткацком станке. Мягкий воздух розовел, привнося в картину сумрачной зелени касание нежности. Через пропасть тропой соединяла края немыслимого рельефа ветка титанического дерева, усеянная мягкими покровами мхов и обвивающимися кольцами лиан. Каждый уровень экосистемы этого причудливого леса был настолько широк, что формировал уменьшенные дублеты других уровней – на древесном мосту росли и кусты, и леса, и текли реки, водопадами обрушиваясь прямиком в пасть оврагов. А в скромном уголке этого поражающего воображение пейзажа, под шторой лиан, скрываясь даже от теней, бледнел под крыльями цветок, объятый мглою: Из белых рук в чужие текли нити. И те другие, схваченные шёлковою дымкой, Искусно их сплетали воедино. И смех звучал искристый. Но что ей эти нити? Серебро плетений положив на травы, Перстом темневшим подхватывая пряди снежные, Богиня двинулась к звезде И губами нежными смешки ей приглушила. Тогда же дрогнули ресницы, На свет бледневших аметистов Цирконы красные явив. И запечатав ими сон, кануло виденье во тьму. ἡ προφητείᾱ.