Недостоин

             — Уён, ты не можешь просто вот взять, взвалить на меня такую информацию и сидеть после этого молча. Ты должен, ты, чёрт возьми, обязан объяснить мне всё! Ты уже запустил, так сказать, этот процес, так что будь добр, давай честно. Расскажи, что не так? Что случилось? Почему ты вдруг хочешь так просто взять всё это и бросить? — лицо директора исказилось в непонимании. Так и сидели в тишине некоторое время, и никаких явных причин подобного поведения Уёна Иден придумать не мог. Оставалось только выслушать уже его. Но тишина давила, и давила на обоих. И терпения Идену явно больше не хватало.        В смысле уйти? Кому, Уёну? Такой-то звезде? Вот так просто? Взять и покинуть всё на пол пути, когда столько фанатов его любят, когда карьера айдола — это буквально его дело, его сущность, его природа? Когда он настолько идеально подходит этому ремеслу он... хочет вот так вот всё... бросить? Просто бросить, и молча уйти? И куда он планирует идти? Неужели... Может кто-то предложил ему место получше...       — Я… — Уён опустил голову ещё ниже, ненароком сильнее впиваясь ногтями в ладони, страшась поднять взгляд. Он действительно боялся. Боялся увидеть разочаровние в чужих глазах. Но ещё больше боялся, что его не отпустят. Что увидят в этом непокорность, удар в спину, примут это на личный счёт, после чего Иден уже не будет так хорошо с ним обращаться. Так что да, Уён боялся… но не знал, кого больше, себя или их.        — Уён, смотри, — и Иден считывает это его напряжения, заметно сбавляя градус, — если ты хочешь уйти — я никого не держу. Да и не собираюсь удерживать, уговаривать, ты выплатишь штраф, и можешь идти, правда. Мне просто интересно знать почему. И... ты уже говорил с родителями об этом?        — Нет ещё.       — Поговори с ними сначала, ладно? Может, хотя бы им ты откроешься...       — Я просто... — снова попытался Уён, сцепляя мокрые от волнения руки, снова и снова переплетая между собой пальцы и сжимая их, будто пытаясь поддержать этим самого себя. Глупо. Такой глупый жест, но кому ещё его поддерживать? Хоть когда-то? Серьёзно, хоть кто-то это делал? С самого начала у Уёна был только Уён. И пора бы уже с этим заканчивать. — Я устал, директор. Я устал и запутался. Я чувствую себя лишним, одиноким и бесполезным. Всё, что я делаю, это пою три строчки во всей песне, занимая какие-то 10 секунд экранного времени, а потом сплю в комнате совершенно один, и никому нет дела. Вы же знаете, они все между собой. Они встречаются, спят, они... но на меня им всё равно, они будут защищать только тех кого любят. Я там совершенно один, мне не с кем даже поговорить, и я просто чувствую себя ненужным, бесполезным, презираемым. Недостойным ни таких людей, ни такой группы. Даже нет ничего, что я делал бы лучше, чем другие, потому что особой возможности для этого нет. Они... Со мной не считают нужным даже посоветоваться, я словно пустое место... я просто... я будто никто… — Уён плачет. Не сдерживается, содрогаясь в рыданиях. От груза, от боли, от обиды, и чувства собственного уничижения. Действительно ущербный, ненужный. Действительно недостойный...       — Уён … — голос директора надломился от шока, заметно дрогнув. Иден любил всех своих работников, они и не были для него просто работниками. Друзьями, братьями... детьми, в конце концов. И Уён был один из его самых любимых таких вот детей. И сейчас, слыша эти слова... Идену самому стало больно и обидно. Он не знал, даже подумать не мог, что Уёни так себя чувствует. Что не чувствует своей важности в творчестве группы, видя себя заменяемым, ненужным, что страдает, не чувствуя, что хоть кому-то из группы есть до него дело, покуда засыпает в одиночестве и несет этот тяжелый крест айдола сам. Эйтиз были для Идена семьей, и он думал, надеялся что у них все будет лучше некуда.        — Уён, если ты веришь мне, то могу тебя утешить хотя бы тем что я не знал. Я думал, о тебе заботится Сан... — но теперь он видит обратное, едва приоткрытую его глазам изнанку. Знает, что там всё держится далеко не на дружбе и поддержке, лишь на симпатии и какой-то страсти. Дружба сильнее всего этого вместе взятого, и директору Идену даже грустно, что его дети выбрали такой путь. — Я знаю, что ты такой человек, что тебе нужно внимание, тепло, близость, люди, в конце концов, — на эти замечания Уён грустно улыбнулся. — И я не виню тебя в том, что ты жалуешься на вроде бы нормальные для кого то вещи. Насчёт увеличения партий в песнях не могу ничего обещать, но я попробую замолвить за тебя словечко, если тебя это утешит. Но, честно говоря, как я уже и сказал, как бы мне ни хотелось держать я тебя не буду, но я бы очень не хотел твоего ухода. Мы все привыкли к тебе, мы все любим тебя. Может, ты просто должен дать ребятам знать, как себя чувствуешь. Это может показаться глупым, ведь всем нам нужно чувствовать себя частью чего-то, чего-то большего... и я понимаю, как тебе неимоверно сложно, когда ты вроде бы уже и состоялся, но таковым себя не чувствуешь. И мне почему-то кажется, что ребята даже не догадываются о том, как тебе тяжело. Тем более, айдолы обычно туповаты, согласись, ты тоже немного тупой, — на эти слова Уён уже хотел было потянуться, чтобы легонько стукнуть Идена в плечо, но удержался, и просто улыбнулся. — А вообще, ты всё ещё можешь прийти ко мне после этого, потому что я более чем уверен, что это твое место, эта команда — она твоя часть. Ты — пазл которого не хватало, и миллионы фанатов, людей вас поддерживающих, согласятся с этим. Ты чудесен, талантлив, и если ты уйдёшь, другие компании начнут драться за тебя, но я не хочу тебя упустить, маленький засранец. И что бы ты не решил, для начала дай ребятам знать, как ты себя чувствуешь. Или, если ты всё уже для себя решил, просто сам дай им знать что уходишь.        — Я постоянно оправдывал их у себя в голове, но знаете, каждый раз после этого они снова и снова разбивают мне сердце, – голос Уёна звучал бодрее, и возмущался он заметно громче, будто бы и не в серьез даже. Заметив это Иден улыбнулся, всё же Уён не зря пришел к нему. Первее чем к родителям между прочим, что очень льстило директору.        Прощаясь и покидая кабинет Идена, настроение Уёна явно чуть поднялось. Он легко улыбнулся, ведь в сердце, будто мелкие блики солнца на стекле, заиграли крохотные всполохи надежды. Надежды, которую ещё нужно было немного взрастить перед тем, как оправдать её или разбить в дребезги. А потом начать свою жизнь с начала. 

***

      Думать и ждать подходящего момента не стало большой проблемой. Ведь Уён заболел, и что-то решать было не в его силах и не на первом месте сейчас. Всё, на что его хватало — это держать градусник во рту, вытаскивая и щурясь, пытаясь вглядеться в ртутную полоску, каждый раз с досадой и злостью видя, что эти долбанные 39 градусов никуда не уходят. А желание плакать и подавно.        Ведь о нём сегодня даже позаботились. Сонхва приготовил кашу и лёгкий суп. Сан накормил, а Юнхо развеселил, травя какие-то шутки и корча рожицы, развлекая по большей части всё того же Сана. Но это не могло длиться долго. Ведь у них всё ещё есть работа. На которую они и выдвинулись, едва покончив с завтраком. Таблеток дома почти не было, ребята должны были привезти что-то вечером, когда будут возвращаться с компании.        Оставаться снова в холодном одиночестве, особенно после того, как о тебе так неожиданно позаботились, было каким-то новым ударом. Более сильным чем те, что он получал раньше. Да и была ли эта забота, эти мелкие крохи внимания к слёгшему с простудой Уёну чем-то действительно значимым? Или просто вынужденным, что изголодавшийся по человеческой близости Чон воспринял ближе, чем следовало. Перекрутил. Больно. И сложно. И ещё сложнее было думать о будущем. Не думалось вовсе.       Пытаясь в своей голове воспроизвести предстоящий разговор с ребятами, Уён только больше себя накручивал. Как объяснить, что ему больно, неприятно и одиноко, при этом не унизившись? Не показавшись в их глазах чересчур ноющим и требовательным, и одновременно с этим — слишком нуждающимся, вызывающим жалость? Как объясниться, свою гордость не ранив, не показав этот стыд? Уён даже представить не мог. А их реакцию, казалось, он заранее уже знал. Он представлял, как его именуют предателем, бросающим их аккурат к камбэку, ещё и сами вышвырнут, даже не дождавшись оправданий. Больное, израненное годами подавления эмоций и искажённое болезнью сознание будто бы само шептало, что, да, такое вполне возможно. Не просто возможно, наиболее вероятно. Больше процентов на то, что его даже не попытаются понять. Больше половины.        Уён крутится, при этом пытаясь удержать все углы одеяла, чтобы холодный воздух ни с какой стороны не зашёл и не заставил сильнее стучать зубы. Остывший чай, стоявший на прикроватной тумбочке, вызывал робкую улыбку, ведь сам капитан дал его ему. Нет, это не выглядело вынужденной заботой, но разве может это чувствоваться по-другому, когда так редко случается? Уён иногда даже не знал, как реагировать на такие широкий жесты привязанности. Ведь были ли они на самом деле ими? Или же просто так считало его одичавшее от одиночества сердце?       И эта, казалось бы, мимолётная теплота... обломилась как соломинка вместе с вернувшимися мыслями о будущем разговоре. Разговоре — шаге в пропасть, в непроглядный туман.        От одной мысли о том, чтобы сделать задуманное, в груди прокатилась тревожная дрожь, сердце словно оживилось, будто подпитанное допингом, подскочило к самому горлу и забилось в глухом, тяжелом ритме. В груди возникла боль, словно кто-то сжал её, навалив груз страха и липкого волнения. Уён чувствовал эту хватку, но не мог ослабить её. Он уже не мог остановить эти мысли, снова и снова обрушивающиеся на него волнами цунами — мысли о последствиях.       Простая простуда, как казалось Уёну раньше, измотала его своей стабильностью, что раздражало. А дополнительное напряжение в сердце, растекающееся по венам, только усугубляло самочувствие. Душно. Мир слегка покачнулся, когда он встал, пытаясь добраться до окна. Открыть и проветрить — сразу станет лучше. Но Уён ошибался, вообще начиная двигаться, потому что ускоренный пульс, даже в висках ощущался ужасом. В груди что-то сжалось, воздух стал плотным и вязким. На грани сознания мелькнула лишь одна мысль: до вечера никто не вернется. Всё вокруг померкло, он проваливался в темноту, ощущая, как мир плавно ускользает из-под ног.

***

      "Будто бы вынырнув с большой глубины" — так бы описал своё состояние Уён. Не открывая глаза, он поворочался, вспоминая кто он и где, и с удивлением подмечая что вокруг мягко.        Он не на полу? Который вообще час?       Сбоку послышалось шуршание и Уён с испугом резко открыл глаза. Это был всего лишь Ёсан.        — Очнулся? — он, казалось, безразлично окинул его взглядом, тут же вставая и выходя из комнаты, даже не дожидаясь ответа.        А Чон уже и не удивлялся. 2 года дружбы легко были променяны на любовь. А потом, начинавшаяся было дружба самого Уена с Саном, вызывала в Есане какую то чёрную ревность, он даже не скрывал своего раздражения и бешенства. Как вообще фанаты могут считать его безобидным? Он ему один раз чуть волосы не выдрал.        Устало поворочавшись в кровати Уён попытался привстать, ведь чертовски сильно хотелось в туалет.        В глазах снова потемнело при одной только попытке.        Мимо приоткрытой двери кто-то проходил, и Чон не медля позвал того, кто бы то ни был.        – Прости Уён, я занят, — не дождавшись ответа от самого Уёна, Минги двинулся дальше по своим делам.        Уён так и просидел ещё несколько минут, наивно думая, вдруг тот решил кого-то позвать для него. Но никто не приходил, а нужда никуда не делась, так что приходилось почти что наощупь идти по стеночке, едва видя хоть что-то среди разноцветных и чёрных пятен, танцующих у него в глазах.        — Уёни, ты как? — воскликнул Сан, но буквально через несколько секунд, послышались грозные комментарии от Ёсана, и Уен потерял надежду получить хоть какую-то помощь. Как и Чхве больше не собирался её даже предложить. Ведь Ёсан был важнее.       Какое ребячество.        Уёна весь этот бред в их группе немало так заебал, и если в обычные дни он чувствовал себя просто плохо и одиноко (что, кстати, не означало, что именно из-за них, что именно их тепло ему так было нужно), то заболев, он чуствовал только раздражение.        Бесит всё это. 

***

      — Уёни, сыночек мой, это правда ты? — родной голос взволновано доносился из динамика, согревая за считанные секунды. Он так давно с ней не общался.       — Конечно я, кто же ещё, — улыбнулся Чон, все же кашлянув, хоть и пытался скрыть. Простуда полностью не отступила.        — Мальчик мой, как же я скучала, — ласковый голос лился мёдом, принося облегчение и радость. Зря он не хотел ей звонить раньше.        — Я тоже, мам. У меня скоро будет три дня выходных. Я очень хочу приехать, — Уён улыбнулся, представляя её удивление лицо. Эмоциональность в нём именно от мамы.        — Не может быть!!! Ты правда приедешь?              — Да мамуль, так что увидимся. Я немного приболел, уже на пути к выздоровлению, но все ещё кашель, так что хочу варенье, малиновое. Твоё домашнее.        — Конечно, Уен-а, ты напиши отцу, когда точно приедешь. О, ты не представляешь как я рада была тебя слышать, готовься хорошенько кушать. И только попробуй говорить что-то про фигуру, побью, понял? — она расмеялась и попрощавшись, закончила вызов.        И чего же Уён так боялся? Его родители понимающие, они примут его обратно в случае любой неудачи. И будь Уён хоть триста раз тупым, идиотом, добровольно прощающимся с таким шансом, выпадающим далеко не каждому, но все же его нервы, его эмоциональная стабильность важнее ему. Расставание с семьёй было болезненным, и вот он возвращается, они заживут как раньше. Будет с братом спать, в тепле и объятиях, с родителями готовить вместе, и просто быть счастливым. Никто из мемберов ему для этого не нужен. Никто кроме семьи ему вообще пока не нужен, и Уён ощущает себя идиотом, раз не позвонил им за этим раньше.        Не хотел быть слабым, унижаться, говорить, насколько сильно скучает, насколько сам не справляется. Но всё было так просто... и от его страданий никому лучше не было.        Может, поэтому он никому и не нужен? Может, ему просто надо было понять, что и ему самому никто из них не нужен?        Он сам себе человек, сам себе хозяин, и только его мама будет им командовать.        Если он когда-нибудь и решит вернуться куда-то, то только домой.       Или только на соло сцену.