Недостоин

      Уён открыл глаза медленно, пытаясь сфокусировать взгляд сквозь пелену грязного мутного тумана. Слипшиеся ресницы ощущались неприятно, и яркий белый свет резко ударил по зрачкам, заставляя зажмуриться на некоторое время, чтобы привыкнуть.        Боль набатом пронзала виски, а слабость окутала тело тяжёлым ватным одеялом. Будто душила. Белый потолок, ровный гул пикающих приборов — всё напоминало ему, что он проснулся. Хотел он того или нет. Хотелось сбежать от кошмаров преследующих его во сне, но проснувшись, хотелось сдохнуть, от разрывающего отчаяния, и боли которую выдерживать невозможно.  Реальность не давала о себе забыть. Это всё не кошмар, не сон, не дурной приход от успокоительных и не чья-то больная фантазия. Это реальность. И жизнь в очередной раз решила показать ему задницу.       Уён зажмурился, прогоняя стоящий в ушах гул, медленно повернул голову и заметил коробку на прикроватной тумбочке. Осознание медленно накатывало, заставляя усмехнуться.       Знакомая надпись с логотипом компании и аккуратно уложенные вещи внутри: витамины, книги и записка с кратким пожеланием выздоровления. Значит в компании скорее всего все знают, и мемберы тоже. Уён выкинул открытку на пол, даже не открыв.        Всё казалось таким далеким и ненастоящим. Таким, черт того дери, фальшивым.       Все некогда радостные моменты слились в единую мутную массу, вызывающую омерзение. Таким беззаботным он был, такой хернёй голову забивал, такие мелочи в абсолют возводил. И с такой же херни когда-то радовался.       А было ли это настоящим вообще?       Его улыбки, его смех, его слова и жесты. Всё прожитое в жизни — такое нереальное. Пластиковое, фальшивое, лживое...

Б е с с м ы с л е н н о с т ь

      Внутри пустота разрасталась с каждым секундой.        Уён всё ещё слышал в голове голос мамы, видел смеющееся лицо брата... образы раскалывались битыми зеркалами. Реальность била каждый из них. Они больше не вернутся.       Его пальцы бессильно сжали белую простыню.       Паника накатывала океанскими бурными волнами, сжимая горло. Представляя в голове попытку ослабить давление, Уён просто захлебывался водой. Солёной и холодной. Его грудь будто стянуло железными обручами. Или же к нему привязали с десяток якорей и просто скинули в океан, убив, утопив.        Уён чувствовал слишком многое. Мысли и эмоции продолжали накатывать лавиной: страх, отчаяние, гнев, бессилие. Всё смешалось в хаотичный клубок липких паутин, который невозможно было распутать. Не разрушив в конец. Все что когда либо пытался возвести своими потом и кровью.       Пепел.       Казалось, что в комнате не осталось воздуха, а над ним нависло что-то огромное и угрожающее — чудовище из отчаяния и потери. Оно пугало до смерти, парализовало.       Он хотел поднять руку, вдохнуть глубже, но не мог. Тело словно налилось свинцом. Он лежал неподвижно, запертый заживо в этом кошмаре, не в силах ни двинуться, ни позвать на помощь.       “Я больше не могу. Я не справлюсь.”       Мысли о будущем веяли страхом. Уён не видел смысла продолжать: ни в группе, ни в жизни. Всё рухнуло в одно мгновение, оставив после себя тянущую болью пустоту.

З а к о н ч и л с я

      “Я остался один,” — эта мысль гулким набатом била по сознанию.       Спустя несколько минут в палату зашла медсестра, проверяя показатели. Улыбка на её лице была искренней, но Уён едва заметил её. Он просто смотрел в потолок, не отвечая ни на вопросы, ни на слабые попытки утешения. Врачи говорили что-то о необходимости отдыха, но слова сливались в белый шум. Хах, утешение, отдых... Кому из них на самом деле есть дело до него? Скольких ещё пациентов они за сегодня обойдут с подобными же словами? Он просто один. Один из целого ряда переломанных, высушенных и выкинутых поганой судьбой. Кому действительно есть до него хоть какое-то дело?       Уён лежал неподвижно, но внутри всё было иначе. Мысли метались, словно загнанные звери. Сердце вдруг заколотилось так сильно, что в ушах зазвенело. Казалось, комната сжалась, воздух стал плотным, душным. Паника не отступала, накрывая волной. “Что теперь? Как жить дальше? Зачем?” Зачем ему теперь вообще... ...жить дальше?       Эти вопросы кружились в голове бесконечно. Уён судорожно пытался дышать, но каждый вдох давался с трудом. Казалось, что мир рушится прямо под ним. Вся эта лестница на небо, усердно, ступенька за ступенькой, выстраиваемая им, просто раскладывалась, рушилась прямо под его ногами и руками. Ведь основу, главную опору из неё просто выдернули, а запасной... а запасной за эти годы он, как оказалось, так и не выстроил. Руки дрожали, пальцы бессознательно сжимали простыню так крепко, что белели костяшки.       Медсестра, заметив это, быстро подошла к нему.       — Успокойтесь, пожалуйста. Дышите глубже, — её голос был мягким, но настойчивым. Она взяла его руку, пытаясь вернуть его в реальность.       Но Уён не слышал. Его глаза были широко распахнуты, взгляд же остекленел. Мир непрестанно раскалывался на части, осыпаясь крошечными песчинками сквозь пальцы, и только боль и страх оставались настоящими.       — Дышите. Вот так… медленно, со мной, — медсестра повторяла эти слова снова и снова, пока другой врач не ввёл транквилизатор.       Постепенно дыхание стало ровнее, а напряжение ослабло. Уён погружался в сон, но даже тогда его сознание оставалось тревожным, будто застрявшим на грани между реальностью и ужасом.

*** 

      После панической атаки прошла неделя, но для Уёна это время пролетело как в тумане. Дни и ночи слились в один бесконечный мутный поток ничего не значимого существования, где не было ни ясного начала, ни мрачного конца. Весь его до этого огромный мир сузился до вида из большого окна: серое небо, редкие силуэты птиц и уличный фонарь, который загорался по вечерам.        Чон не отвечал на сообщения, не реагировал на звонки, даже когда телефон вибрировал на прикроватной тумбочке. Всё казалось бессмысленным.       Его мысли постоянно возвращались к семье. Эти воспоминания, будто издеваясь перестроились слишком болезненными Уёну красками. Он вспоминал, как мать смеялась над его детскими шутками, как отец поправлял ему галстук перед школьным выпускным. Эти образы были такими яркими, что иногда он почти слышал их голоса. Но воспоминания неизбежно сменялись тяжёлым осознанием, что этого больше никогда не будет. И теперь Уён слегка чувствовал себя виноватым. Что не ценил пока имел. Что осознал только когда потерял. И от этого все отчаяние чувствовалось горько.        Персонал больницы старался быть внимательным. Как и просил Иден, за ним постоянно наблюдали. Медсёстры заходили чаще обычного, проверяя его состояние под видом рутинных процедур. Иногда к нему подсаживались, предлагая поговорить, но он лишь молча кивал или отворачивался. В палате часто оставляли приглушённый свет и приоткрытую дверь. Уён знал, что его не оставляют одного не случайно. Он чувствовал это в каждом взгляде, в каждом осторожном движении медперсонала. Но жалость ему к чертям не сдалась, это даже раздражало. Ведь сейчас как никогда, мысли о том, как бы со всем этим поскорее закончить, казались спасением. Белым флагом во всей этой истории. Вся его семья, все, кому хоть когда-то он был нужен, все они теперь на Той стороне. Так зачем ему теперь эта?       Ему не запрещали вставать или перемещаться по палате, но каждый его шаг был под внимательным наблюдением. Однажды он просто стоял у окна, глядя на улицу. В этот момент медсестра тихо вошла и встала рядом, не задавая вопросов. Её присутствие было ненавязчивым, но ощутимым.        Он головой понимал, что все переживают за него, или хотя бы делают вид. Даже если никто не говорит об этом вслух, даже если ему это больше не нужно. Но глубоко внутри он чувствовал пустоту, которую не могли заполнить ни слова поддержки, ни чужое внимание.        Они не могли умереть из-за него. Головой он это понимал, но предательские мысли "если бы они не ехали за ним..." или "если бы сам он приехал на поезде ещё прошлым вечером"... Но поскольку жизнь — череда случайностей, неподвластных никому...       За всю неделю Уён заговорил лишь однажды. Его голос был хриплым и слабым, будто давно позабывшим, как звучат слова. Вечером, когда в палате было особенно тихо, он внезапно спросил у медсестры:       — Как прошли похороны?       Этот вопрос повис в воздухе, наполнив комнату тяжёлой тишиной. Медсестра, сбитая с толку неожиданными словами, растерянно замерла. В её глазах мелькнуло сочувствие, но она быстро взяла себя в руки.       — Спокойно, — мягко ответила она, подбирая слова. — Всё прошло достойно.        Уён лишь кивнул, закусывая губу и отворачиваясь. Он так и не увидел их. Последний раз будто бы в прошлой жизни. А теперь и не смог провести их в последний путь. Его взгляд снова устремился в окно, но в глазах больше не было прежнего безразличия. Теперь в них читалась боль, тяжёлая и горькая. Он молча переваривал услышанное, будто окончательно принимая то, что произошло.       После этого он снова замкнулся, но даже медсестра проводящая с ним время, почувствовала: через два дня после того, как Уён задал свой единственный вопрос, что-то внутри него окончательно сломалось.        Сначала это было легкое беспокойство, будто невидимая тень следила за каждым его движением. Но к вечеру тревога стала нарастать, оборачиваясь чем-то гораздо более разрушительным. Она уже не просто следовала по пятам, она забралась в нему на плечи, каменным грузом, не давая отдыха.        Уён сидел на краю кровати, устало глядя в пол. В комнате всё было как всегда: приглушённый свет, мягкие шаги за дверью. Все привычное, и какое то даже свое.        Но внезапно тишина начала давить на него. Каждый звук — тиканье часов, скрип стула — отдавался в голове эхом. Пространство сжалось, словно стены начали медленно сходиться. Уёна будто бы пытались сложить пополам и раздавить, подбить колени и давить, давить, давить. Чтобы разорвалась та тонкая нить, связывающая его душу с телом.        Дыхание участилось. Руки задрожали, и он сжал их в кулаки. Но это не помогло. В груди разрасталось отчаяние, превращаясь в вакуум, который поглощал воздух. Голова закружилась, и Уён с силой вцепился в кровать, чувствуя, как теряет контроль над собственным телом.       И тут пришли образы: яркие, резкие, болезненные. Родители.  Брат. Их голоса. Смех. А затем — холод. Гроб. Земля. Его сердце бешено забилось, так сильно, что казалось, вот-вот разорвётся. Он попытался встать, но ноги не слушались. Мир вокруг начал расплываться.       Он попытался крикнуть, но звук комом застрял в горле. В ушах настойчиво стоял гул, а зрение мгновенно затуманилось. Уён резко рухнул на пол, обхватив голову руками, будто пытаясь удержать мысли, которые разрывали его изнутри. Каждая попытка вдохнуть заканчивалась судорожным всхлипом.       — НЕТ! — хрипло вырвалось из его груди, но это было больше похоже на шёпот отчаяния.       Медсестра ворвалась в палату через секунду. Она сразу поняла, что происходит. Сев рядом на пол, она осторожно дотронулась до его плеча, стараясь привлечь внимание.       — Уён, слушай меня! Уён! Концентрируйся на моём голосе, ладно?! — дождавшись судорожного кивка, продолжает. — Дыши, это просто паника. Ты здесь. Ты здесь, слышишь меня? Слышишь? Ты дышишь, я рядом. Ты не один.       Но он не слышал её. Мир превратился в хаос. Он задыхался, хватая ртом воздух, словно тонущий. Казалось, каждое движение давалось через силу, как будто его тело было сковано невидимыми оковами.       — Ты не в прошлом, Уён. Ты здесь и сейчас. Почувствуй пол под руками. Давай, вот так, почувствуй плитку. Сосредоточься на моём голосе. Смотри на меня! Смотри, слышишь? — её голос был настойчивым, но мягким, как якорь в буре.       Её слова пробивались сквозь шум в голове. Постепенно, с трудом, он начал фокусироваться на её лице. Его дыхание стало чуть ровнее, но слёзы текли по щекам, не останавливаясь. Его тело дрожало, истощённое этой борьбой.       Когда всё закончилось, он упал навзничь на пол, совершенно вымотанный. Медсестра не отходила ни на шаг, аккуратно стабилизируя его дыхание, помогая вернуться в реальность. В комнате снова стало тихо, но теперь эта тишина была другой — наполненной болью и усталостью.       Она знала, что впереди будет ещё много таких ночей, но сейчас главное было одно: Уён всё ещё здесь.

***

      После той ночи Уён практически полностью утратил остатки внутреннего равновесия. Сон стал его врагом. Каждый раз, как только он закрывал глаза, кошмары погружали его в мрак. Ему снились родители — их лица, искажённые болью, руки, протягивающиеся к нему, но исчезающие в темноте. Просыпаясь среди ночи в холодном поту, он больше не пытался заснуть. Часы тянулись медленно, каждый новый день приносил только усталость и опустошение. Уён просто лежал, смотрел в потолок или в окно, почти не двигаясь.       Аппетит тоже исчез. Если раньше он хотя бы механически ел то, что ему приносили, то теперь любая еда вызывала отвращение. Лёгкий суп или кусок хлеба так и оставались нетронутыми на подносе. Медсёстры пытались уговорить его, приносили что-то более питательное или лёгкое, но он лишь мотал головой.       — Уён, тебе нужно поесть. Хоть немного, — с мягкой настойчивостью говорила одна из них, ставя тарелку на столик.       Но он даже не смотрел в её сторону. Вся энергия, что у него была, уходила на борьбу с собой, с мыслями, с воспоминаниями. Все старания — это просто чтобы не утопиться в ближайшей раковине, заткнув заклошкой слив. Сейчас любой предмет которым можно себе навредить, желательно смертельно, казался более привлекательным чем любая еда.        Каждый день его лицо становилось всё более измождённым. Тренировки в компании итак истрепали его здоровье. Последнии дни добили его с концами. Под глазами залегли тени, щёки впали. Он стал напоминать призрак самого себя. Даже когда кто-то приходил в палату, он не реагировал, словно находился где-то далеко.       Его молчание стало для всех тревожным сигналом. Персонал обсуждал возможные меры, но все понимали: пока он сам не захочет жить дальше, никакие усилия не помогут.       Он сам должен желать жить…