Танатофобия - боязнь (твоей) смерти

— Ну вообще, там для турбазы место плохое. Ничего интересного. Сплошные лесополосы и степи. Для лыжников вообще самое то. Вот по лесу вообще не прогуляешься — одни болота. Вырывается у него короткий хриплый смех. Голос уже начинал чуть скрежетать, на висках уже образовались седые проблески. Чувствует себя до дрожи уязвимым на открытом пространстве. — Ну слухай, чего: вот в съезжай в Костромскую, там сам посмотришь. И люди получше этих… они хоть не гонятся за деньжищами. »…люди получше». Смешно. »…от вас требуется одно. Просто, блять, его найдите». Чувствует, как к горлу подкатывает тошнота. Михаил Васильевич достает из кармана старенький нокиа, что заходится в резкой и глухой мелодии — будто смс-ку прислал кто. — Там вообще места-то хорошие. Мы вот с детьми ездили, я конечно понимаю, что в деревню мало кто отдыхать ездит, но за слова головой отвечаю. — Михáл Василич, вас это… — белобрысый парень вынырнул из-за кассы, помахал рукой, пытаясь привлечь внимание мужика, — …вызывают. — Володь, щас дойду, будь покойней, — Васильевич даже деньги особо не пересчитал, — Бывай. Солнце только начало пригревать еще голую, едва живую землю. Слепило глаза, но все лучше, чем бесконечный ледяной ливень стеной. Хотя нет… к дождю удаётся привыкнуть. С дождём даже легче, пусть и непривычно после песков и пустыни… Нет, не надо вспоминать. От гребанного света скоро начнёт болеть голова. После безвылазного мрака любой солнечный лучик ослеплял… настолько. Тем более, здесь — почти в поле, где ни одно дерево не пытается спасти от жгучего света. Там ведь был глубокий лес… И никаких темных очков. Свет отражается в лобовых стёклах, бьёт беспощадно. И на небе почти не облачка… Нет, голова все же заболела. Причём гораздо раньше, наверное дедок глупыми разговорами по настоящему отвлек его от таких мыслей. Теперь ещё долго все не встанет обратно, настолько, что кожу обдает липким страхом. Волков садится в машину, взглядом пробегается по экрану телефона, тихо злится на себя в очередной раз — промотался уже больше, чем три часа, а ещё ведь ехать. Час или больше. Олег повернул ключи в зажигании и почти сразу вдавил педаль газа. Какая же все-таки мерзкая погода… холодно до зубного скрежета. Пусть снаружи постепенно все и начало меняться. На некоторых деревьях уже несмотря ни на что, начнут раскрываться почки… Иногда, в особенно тёплую весну в это время уже цвела сирень и разбрасывала лепестки черемуха. А уже ближе к началу июня, по улицам летал тополиный пух. Но так не будет. По крайней мере сейчас. В этом гребанном месте и в этом году. На этот раз он заезжает с другой стороны леса. Там небольшой овраг, в километре почти, там оставляет машину. Накрывает уже заранее заготовленным брезентом и ветками, сливает часть бензина. Дождь вскоре размоет все ведущие следы. Олег чувствует себя абсолютно так же, как и в первый раз. Как-только отпускает весь набранный груз, кажется, больше никогда не поднимет. Легкие буквально горят, ко всему ещё начала прибавляется какая-то одышка… мерзость. Становится в разы лучше, когда холодные струи воды с собой уносят это раздражение и тупую боль. Мышцы затекли от долгого нахождения одной позе. Он устало выдохнул, едва выползая из душевой. Даже сил нет бросить взгляд на зеркало, на шрамы и увечия. По ощущениям самому все понятно. В горле снова отчего-то пересохло, жажда душит, медленно накатывает волнами, требует утоления. После душа знакомо возвращается фантомное желание снова уснуть. Олег не игнорирует его — иначе станет только хуже. Кажется, на первом этаже просто жутко холодно. Его натурально трясет. Капли воды с мокрых волос стремительно летят в пол, разрываясь на сотни себе подобных, маленьких, почти стеклянных. Снова он похож на промокшего пса. В полубреду рассовывает все по полкам, часть отправляется в холодильник. Допивает уже остывший утренний чай. Горло хоть чем-то смочить хочется. Пакет с нормальным обеззараживающим суёт в холодильник — по хорошему и медикаменты со второго этажа нужно убрать по местам. Олег как-бы для вида стучит три раза в стену и заходит внутрь. Сергей свернувшись калачиком лежит на чистой уже кровати, без следов запекшейся крови, ибо Волков ещё вчера все поменял. — Ты как тут, Сереж? Порядок? — Олег садится на край кровати. Разумовский сонно жмуриться и поднимает голову, но видно, что проснулся тот ещё от хлопков двери внизу. — Ты долго… — Серый сел на кровати, вымученно приоткрыл глаза, пытаясь подавить желание зевнуть. Сережа лениво поднимает голову, немного ежится от сквозняка и яркого закатного солнца. Да… Обычно, в это время, он уже спал. Режим все же придётся восстанавливать. — Будешь ужинать? — Олег легонько коснулся плеча, но голос усталый и расслабленный, не идёт в одно русло с напряжённым движениями. — Ага, — Сережа отвечает совсем тихо. Он еле пытается улыбнуться в ответ, но снова утыкается лбом в колени. На «Сережиной» стороне лежит навалом разрисованных бредовыми каракулями листов. Книги, вероятно, использовали, как стол или подставку для рисунков… в детстве он часто так делал. Одна из них открыта, будто прочитана почти наполовину. Сережа всегда быстро читал… А вот ноутбук он так судя во всему, и не тронул. Причём видно, что включал… может и правда что-то смотрел, неважно. Это неважно. Сережа снова ложится, пытается потянуться, чтобы не задеть повязки. Олег быстро собирает бумагу в стопку, будто опасаясь взгляда Серого на собственные же рисунки, выходит из комнаты. Пока кипятиться вода, Волков убирает все до единого в ящик. Он точно не помнит, «Тот другой» или сам Сергей просил ни за что от них не избавляться. Эти вообще… на фоне остальных, выглядят очень даже безобидно. Не похожи на какие-то больные заметки, бесконечно повторяющиеся глаза, крылья, руки… Больше похоже на пробу пера… когда спустя несколько месяцев снова пробуешь взяться за карандаш. Хотя, скорее, после того, что он видел в палате, любой рисунок с рваными черными гранями невольно вызывал дрожь и холодом отдавал во все конечности. Сережиной вины в том нет… просто нужно ждать. Нужно больше времени, чтобы это прошло и забылось… Черт, как же болит рука… импульсами отдает в уставший мозг, отчего едва не сжимаются вокруг стены, тошнота подходит к горлу. Волков открывает новую пачку таблеток, залпом запивает из стакана холодной водой. Он наконец опускается на диван, сжимает переносицу и громко выдыхает. Боль отступает, кажется, почти сразу. Неприятно это ощущение, когда приходится давить препаратами… от одного раза все равно не повредит. Олег относит наверх и чай, и воду. Забыл спросить, что взять на этот раз… но по тому, как в чужих глазах зажигается еле заметный огонек понимает, что не облажался на этот раз. Снова смотрит затравленной, побитой псиной, как на хозяина. Может Олегу и правда стало… лучше. Настолько это возможно в таком положении и спустя такой короткий промежуток. По хорошему, выводы нужно делать через месяцы, а не через два дня, но все же… Пусть снова едят молча — сил на беседы нет, да и вряд ли сегодня будут. Серый первым справляется с порцией лишь потому, что накладывает ему всегда чуть меньше. Больше он съесть все равно не может. Греет пальцы о кружку, пьет маленькими глотками, пытаясь растянуть мягкое расходящееся внутри тепло от горячего чая. Солнце опускается к горизонту. Небо окрашивается в розово-алый, плывет рядом с фиолетовыми и желтыми облаками. Несмотря на вроде-бы и летнюю погоду, на улице страшно холодно — весна, она такая. Солнечный свет причудливо падает на стены, медленно ползёт по ним в обе стороны. В закате тонет лес, как в огне. Разумовский смотрит на теплый свет, комнату скрытую в полумраке. Здесь тепло… даже не от того, что совсем рядом передвижная батарея. Он будто вообще забыл… как это. Тишина в голове, и… отсутствие боли. Она медленно притупилась и отдавалась в рассудок при резких движениях, но в целом… Сережа смотрит на Олега, такого же измученного и уставшего. Розово-желтый свет падает на волосы, на плечи, отчего он кажется живее. — Олег, — Сергей аккуратно кладёт ладонь на чужой локоть, сонный Волков едва не клюёт носом, — Давай ляжешь сейчас, т-тебе опять плохо будет… — Не будет… сейчас, пару минут, подожди, — Олег забирает пустую посуду и бредет вниз. Разумовский провожает его таким же немного грустным взглядом, но не говорит ничего. Видит, что Олег устал и в итоге его слушает. После всего что было, так отчаянно хотелось заглушить эту его внутреннюю боль. Разумовский переводит взгляд на открытые окна. В какой-то степени… Сергею не терпится почувствовать свежий воздух, вдохнуть его полной грудью, чтобы наполнил до конца легкие. Он в лесу не был даже дольше чем… на свободе. Странно об этом думать… странно осознавать. Ему не больно от этих мыслей… словно вода с непонятным привкусом. Серёжа слышит шаги в коридоре, но когда оборачивается не может выдавить ни слова. Волков сел рядом с ним, держа в руках гитару. — Т-ты… Сергей таращится на нее еще несколько секунд, а затем переводит взгляд на Олега, пока в конце концов еле выдавливает: — Откуда?.. — Только сегодня купил. Я иначе на стенку лезть уже начну, подохну без нее, — Тот лишь слабо отшучивается. Сережа слышит приятный греющий душу звук — Олег тихо перебирает струны. Волков понятия не имеет, чем именно руководствуется сейчас. Чтобы разжались путы и холодные щупальца, обхватившие душу и он хоть как-то смог дышать. Не хочется вспоминать, когда последний раз держал её в руках… Первыми вспоминаются «Последний Герой», что впечатался в память еще в чертовой телестудии, что-то из Красной Плесени, но все не то. Не думает, что сейчас… будут звучать уместно. Точнее, вообще не уместно. Да что там — полнейший бред. Нужно что-то другое… что родным и согревающим лежало на их общей подкорке. Может из Арии и Цоя… что ещё?.. Аккорды «Спокойная ночь» выходят из-под пальцев сами. Ему кажется, они выдыхают в унисон. Кажется, что наконец он дышит полной грудью. Олег не поёт — сейчас голос совсем непослушный, хриплый, сорванный. Максимум еле шепчет строки под нос, пусть и знает, Сережа слышит. Может, потому и шепчет. С Серым ему не страшно. Он дышит свободнее. Он затянул эту «цепь на шее» до невозможности, но не чувствует этой тяжести, потому что рядом Серый. Сережа смотрит завороженно… будто не до конца верит, что правда это видит. Вряд-ли у него хватит слов, чтобы выразить все это. Голос Волкова пусть совсем тихий, но такой мягкий и успокаивающий. Плевать, что назад они никогда не вернуться и как прежде уже никогда не будет. Их связывало столько воспоминаний… теперь будет ещё больше. — Ты можешь научить меня играть? — совсем неожиданно выпаливает он. Серёжа замирает. Несколько секунд не понимает, что это сказал он, ещё немного — что сказал вслух. Звук струн медленно замирает, погружая их ненадолго в тишину. Олег поднимает на него расфокусированный взгляд, будто не уверен, что слышал наяву. — Хоть одну песню… пожалуйста, — Разумовский не представляет, что вообще стучит в голову такой мыслью. Так отчаянно хочется полностью убедить Олега, что он нужен, причём бесконечно и полностью. И что совсем он не прав на свой счёт. Волков ещё несколько секунд сидит неподвижно, после чего сразу кивает: — Да, давай… — Он уже разжимает пальцы на струнах, как спрашивает, — Какую? — Давай эту же, — Сергей на пару секунд закрывает лицо руками. Снова взаимодействие их стало неловким и зажатым… Это пропадает так же быстро, как зарождается. Олег беспорядочно смотрит вниз, облизывает пересохшие губы. Сейчас, на несколько секунд, нервы на пределе: — Садись сюда. Но его отпускает, пусть и медленно. Словно разжимаются металлические тиски и сердце падает обратно на подушку. Серёжа принимает гитару из чужих рук. Она неожиданно тяжёлая, он год не держал ничего, больше маркера с бумагой, и то под теми… медикаментами. Олег будто замечает — перехватывает руку чуть ниже грифа, перемещается вес на нее. Вторая рука опускается рядом со струнами. Сергей стыдливо радуется, что сидит к Олегу спиной, и он не увидит, как он поглощенный этим новым комком эмоций снова кусает губу до крови. — Сожми пальцы вот так, — Олег показывает, Сережа повторяет. Неуверенно проводит другой рукой по струнами, выбивая протяжный, меланхоличный звук. Разумовский пытается запомнить каждое движение, напрягает память до предела. Это даже приятно, спустя столько времени… Пусть часть его понимает, что в первого раза вряд ли запомнит полностью. Олег медленно убирает руки с гитары, Сережа чувствует его медленный кивок. Ставит пальцы в начальное положение и пробует снова. Попытки увенчались успехом и теперь короткая мелодия выходит по звучанию почти так же «правильно», как у Олега. Хотя нет, когда играет Волков, каждая нота будто заставляет душу ожить. Медленная, звучная, протяжная… у Сергея они короткие, сбитые, совсем не такие. Но тут Сергей невольно сбивается и едва пальцами не впивается в гриф. Скорее от неожиданности, чем от страха. Он чувствует, как поперек тела его медленно обхватывает дрожащие руки. Сначала почти незаметно, едва касаясь… затем прикосновение чувствуется отчетливо. Напугано и… Олег обнимает его. Обнимает, медленно утыкаясь подбородком в плечо. Серёжа может чувствовать его бешенное сердцебиение спиной… буквально. Волков сжался в комочек, продолжая совсем тихо и рвано дышать… но на это раз совсем по другому. Не было похоже на припадок… Серёжа продолжает играть, пусть лёгкая дрожь пронзает и его конечности. Это ощущается так приятно и так… знакомо. Так по родному… Разумовский вдыхает поглубже и откидывает голову назад. Он чувствует затылком его спину. Сначала внутри все сжимается, но Олег не дёрнулся, даже не вздрогнул… не больно? По спине пробегают мурашки, Сережа внутри ощущает бесконтрольное тепло, которое ползло все выше и застилая собой все. Бесконтрольную нежность. Олег выдыхает ему в плечо, когда худая ладонь аккуратно касается чёрных, как смоль волос. Сейчас они даже колючие и …немного мокрые. Пропадает предательская дрожь. Теперь он прижимается уже не так дико, загнанно — скорее мягко, будто и защищает, и спрашивает, все ещё немножко вздрагивает, когда Серый вдыхает поглубже. На Волкова просто волнами накатывает такая дикая усталость. Глаза закрываются уже непроизвольно. Он лишь прижимается сильнее, все яснее чувствует чужое тепло. То, что Серёжа не отталкивает, наоборот — идёт навстречу, окончательно разматывает. Олег вдыхает родной запах, чувствует, как тепло бежит по венам и заполняет собой легкие. Сережа ещё шепчет какую-то успокаивающую дурь. мало, что можно разобрать. Ещё немного и дыхание снова собьётся… это слишком… слишком хорошо, чтобы быть реальным. Олег по этому так скучал… он и не надеялся, что это возможно снова. Не хватает ни слов не сил. В нем все сжимается так, все дрожит, будто рассыпается. Олег будто заново открывает в себе это и неиссякаемое бесконечное море непривычной никогда нежности. Все это, казалось, растворилось в его памяти и смешалось уже настолько, что сам он помнит все с трудом. А сейчас, спустя время, обычные прикосновения ощущается так ярко… Он чувствует лёгкое жжение в груди, носоглотке и глазах. Чувствует, как они касаются друг друга — так близко, совсем как раньше. — Я боялся, что больше никогда тебя не увижу, — почти беззвучно говорит он, не находя в себе сил, чтобы произнести это громче. Я так скучал, Сереж. Как цепной пёс. Но в этом нет ничего… злого или жестокого. Боялся, что привыкнет к тому, что рядом никого нет. «Может, почти привык» — Пронеслось бы в голове тогда, но сейчас, сквозь время, понимает, что ничего он не «привык» и не «смирился». Он просто сломался. Волков понимает этот внезапный Сережин порыв. Но наверное, ему нужно больше времени, чтобы наконец ощущать все это трезво… без фантомной боли внутри, бесконечной ненависти к себе. А может, ему просто снова нужно уснуть. Он почти слышит, как Серый говорит, что будет рядом. Будет ждать, сколько потребуется. И говорит это с такой неожиданной теплотой, что он верит. Нет, Сереже Волков верит всегда. Теперь Олег сам верит, что сможет выкарабкаться. Потому что Серёжа будет рядом. Олега никто лучше, чем Сережа, понять не способен. Олегу, кроме него, никто и не нужен. И никогда не был нужен.