Танатофобия - боязнь (твоей) смерти

Лёгкая, но непроницаемая тьма скрывала собой все. Волков тихонько дернулся, прежде чем распахнуть глаза. Во рту все словно бумажное, сердце медленно сбавляет темп, к которым бешено стучится о ребра. Снаружи ещё темно. Призрачный лунный свет неровно скользит по предметам в комнате. Олег тянет руку к тумбочке, проводит пальцем по экрану. На часах только 4:02. Они проспали почти десять часов. Волков все ещё чувствовал фантомное желание закрыть глаза и снова провалится в темноту, но вряд ли снова выйдет уснуть. Не то, чтобы ему хочется. Все, что сейчас продолжает с ним приходить выбило из колеи настолько, что может и вообще встать обратно невозможно. Олег тянется к бутылке воды рядом, на тумбочке и делает несколько больших глотков. Неприятное чувство «пустыни во рту» пропадает медленно. Серёжа лежит совсем рядом, но на этот раз не жмется к нему спиной. На него даже чуть-чуть падает лунный свет, отражается мягко на рыжих локонах и бледной коже. Он впервые за долгое время по настоящему спокоен. Еле заметно вздымается чужая грудная клетка, из-под одежды выглядывают бинты. Олег ложится обратно. Не хочется смотреть даже на окна. Неприятно. И не только глазам. Серый жмурится во сне и рвано выдыхает. Олег видит, как сжимаются тонкие пальцы на простынях, ушей касается болезненный хрип. Олег ощущает, как по телу прокатывается дрожь. Разумовский будто инстинктивно сжимается, а Волков ловит себя на внезапной мысли — он знает, что последует за этим. Когда сквозь пелену сна Сергей пытается вскрикнуть первый раз, ничего не выходит наружу. Олег тихонько сжимает его плечо: — Сереж, Серый, — Волков зовет совсем тихо, легонько его трясёт, но Разумовский не реагирует. Чувствует, как череп сжимают в тисках. — Серый! Сережа вздрагивает. Олег едва не кричит, по телу прокатывается бешеный электрический импульс. Разумовский судорожно сжимал его запястье. Прямо по бинтам и едва восстановившейся плоти течет темное. Олег громко зашипел, пока перед глазами поплыли световые круги. Задрожали руки, внутри завязался тугой узел. Липкая боль потекла вверх по руке, к мозгу. Сергей смотрит несколько секунд куда-то сквозь, лишь потом взгляд фокусируется на Волкове. — Ол-лег…? Серёжа тут же в иррациональном ужасе отпрянул, пальцы разжались прямо в том месте, где теперь уже еле темнело маленькое красное пятно. — Г-господи, Олег, прости меня, я ненарочно, прости, я не хотел… Волков продолжает пялится куда-то сквозь перебинтованную руку, от которой боль течёт прямо в мозг. Он явственно чувствует только боль, все остальное будто пропало. Извинения, как мячики-попрыгунчики отскакивают во все стороны, будто наполняет комнату. «Прости, я не хотел, я не знаю что со мной, Олег, Олежа, Олеж…» Даже как-то пропускает, когда эта боль стачивается от что-то другое, холодное. Не дает пойти наружу. Для Олега это эгоистично и неправильно. Волков поджимает губы и с трудом выдавливает: — Забей, дурень. Я же уже говорил, просто царапина… Глубоко вдыхает через нос и ложиться на спину. Легкие будто снова встают на место и боль растворяется… — Олеж, я… — Не палец же откусил, — Волков пытается все эти попытки обрубить прямо тут. Сам понимает, а вот Серый... — Не хватайся так… Тебе опять что-то снилось? Серёжа замирает, но все же тихонько кивает. Губы сжались в тонкую линию. Олегу не хочется наседать… одновременно отчаянно царапается в груди эта уже не «извращенная» забота, и… — Ты хочешь об этом поговорить? — Нет. Интонация почти паническая. Сергей вздрагивает всем телом, до побеления костяшек сжимает пальцы на своей кофте. Ткань натягивается так, что вот-вот затрещит. — В смысле… Я-я не… — в голове все расклеилось, потому не может выдавить из себя связный поток речи. Воздух опасно вибрирует по сторонам и реальность сыплется сквозь пальцы холодным песком. Разумовский чувствует, как тело холодными щупальцами поглотил этот странный озноб. На периферии сознания еще маячит нечеткий, изодранный силуэт. В ушах застыл вопль и все здесь еще холодно. А на Олега смотреть даже стыдно. И он будто не знает это все еще сон или явь. — Я… не думаю, что смогу сейчас. Давай потом… — Хорошо, — Волков устало закрывает глаза и отворачивается. Серёжу это коробит. — Сильно больно? — Это больше утверждение, чем вопрос. Серый его буквально насквозь сейчас видит — все стеклянное, от очевидной реакции, до зимне-чистых серых глаз. Олег даже смысла врать не видит. Пусть и внутри понимает, что лучше бы и не говорить. — Ага, — Волков громко вдыхает через нос и жмурится. Надо бы промыть рану, на всякий и перевязать заново, — Сереж, ты не пугайся, все в порядке. Сергей пытается научится заново дышать, но не выходит. Шестерёнки медленно заработали в голове. Сережа уже панически смотрит на Олега, ведь… Почему же он так спокойно на это реагирует?

...а что, если Разумовский и раньше ему так вредил?..

— Олег, прекрати, — совсем тихое, будто даже не рассчитывает, что Волков услышит или не проигнорирует. — Серый, — Олег с трудом поднимает взгляд, — что ты хочешь, чтобы я прекратил? — Прекрати делать вид, что тебе не больно. От этого никому... ни легче, ни спокойнее не станет, ты просто… — Серёжа замолкает, как-то скомкано пытаясь закончить, будто слов не находит правильных, — Ты просто себя снова доводишь до такого состояния. Такого состояния. Даже делает акцент на первом слове. Олег чувствует, что-то больно колется в грудной клетке. Но у него нет сил на препирательства. — Если бы я себя жалел, я бы никак не смог тебе помочь, — Это уже звучит, как аргумент, можно тихо про себя порадоваться, ведь это отчасти правда. Волкову это слишком чуждо. Всегда было. Олег представляет чёткое «того Другого»: «Себе помоги». Серый же так не скажет, да?.. — Я уже вредил тебе раньше? — Сережа спрашивает напрямую. Олег чувствует, как все холодеет: и внутри, и снаружи. Олег ещё не успел ничего придумать, и… Лгать он ему не собирается. Не теперь. — Это был не ты. Я ни за что тебя не виню, и я не готов об этом разговаривать вот так, да и ты, как вижу, тем более. Разумовскому кажется, что кислород перекрыли. Тело бьёт судорогой, сердце громко стучит о ребра, вместо крови пропуская по венам липкий ужас. — Прости, — Сережин голос дрожит, — Прошу, прости. — Не смей за это извиняться. Олег вдыхает поглубже, другой рукой касается его худого запястья. Серый снова кусает губы. Он чересчур открытый и беззащитный, будто любым неверным движением, его разобьешь, как стекло и никогда уже не соберешь обратно… именно сейчас. Жаль, Сергей пока не понимает, что перед этими тварями в свой голове он беззащитен, как и Волков — перед своими. Олег это знает. Как-то глупо Волков продолжал гладить подушечки пальцев чужую ладонь. Вроде, от равномерных касаний Сереже всегда становилось хоть немного лучше. Вот он даже расслабился и сел ровнее, цеплялся пальцами в свои же предплечья. — Олег… — Серый зовет его совсем тихо, снова смотрит совсем уж невозможными глазами… смотрит с теплотой. — Мм? — Можно я помогу тебе с рукой? Пожалуйста… — Разумовский не пытается оправдаться. Ему и не нужно. Олег ловит себя на мысли, что Серый, наверное, прекрасно видел, как наплевательски Волков к себе относится. Олег загнал себя в угол. Нет, нет-нет-нет. Это ощущается глупо и по-дурацки. Олег и сам может. Как же Олега ослабляет желание полностью верить себя в его руки. У него нет сил — не физических — моральных, чтобы все это самому… Нет. Нет, ты не сможешь. Ты же настолько расклеился, Олег, да?! Как же легко тебя все же смешать с грязью. Конечности сводит, он непроизвольно ежится, как все внутри снова мерзнет. Волков жмурится, пытается подавить сухой мерзкий кашель, что рвется из глотки наружу. Все вокруг молчит. Будто только и ждёт его, блять, ответа, а он… Не хочет отвечать. Руки трясутся, Господи, как отвратительно, как жалко. Но ведь… Сереже так будет спокойнее? — Хорошо. Затихает собственный, почти теперь чужой и ядовитый голос, что отдается эхом в голове. Сам накрутил, сам надумал, сам-сам-сам… Серый даже немного вздрагивает. Краем глаза Волков видит, как снова натягивается ткань на футболке от худых белых пальцев, почти до треска. Видимо, даже не рассчитывал, что Олег так легко ему сдастся. — Можно я сниму?.. — Делай, что хочешь, — может это и прозвучало небрежно, Серый чувствует эту пустоту, что не спрячешь голосом, — Не спрашивай. Дрожащие руки Разумовского тянутся к руке, медленно выправляют бинт, Олег стаскивает его левой рукой, помогает ему, пока в венах больно пульсирует одновременно боль и стыд. Серёжа дотягивается с трудом до аптечки. К горлу Волкова подступает тошнота. Тошнит от себя. Так ощутимо, что все внутри сводит. Серый будто все это видит. Он снова дрожит, так отчаянно пытается ему не навредить… Олег чувствует себя тварью. Вовсе не так он поступил — с Сережиными ранами. У него ощутимо тянет в носоглотке. Сам не знает почему, хочется провалится в сон и никогда не просыпаться. — Олеж, — Волков чувствует худые пальцы, что слишком открыто касаются. Приподнимают его голову, он в глаза он все равно не смотрит, — Т-тебе еще больно? Он кивает. Липкий холод ползёт по спине, отчего она покрывается мурашками. Серый смотрит загнанно, снова вот так… Олег утыкается лбом куда-то между ключицами, пытаясь выровнять дыхание. Холодная рука страха резко сжала его сердце и так же отпустила. Вся комната тонет в синей полумгле. Через тонкую щелку в занавесках оно просвечивает намного ярче, и… Олег чувствует, как холодные пальцы снова касаются лица, снова… его волос — так осторожно. Потом снова касаются спины. Это не помогает, но ощущается как глоток свежего воздуха. Никто не произносил его имя вот так. Никто так не смотрел на него, никто так не касался. Будто он терпит его истерические припадки не из жалости. — Прости, — голос такой, будто Волков с трудом дышит, — И спасибо. По телу будто снова пропустили электрический заряд. А ещё у Волкова снова не дрожат руки. — Хочешь остаться тут? Или пойдём вниз? — Олег спрашивает осторожно, Серый немного морщиться, странно слышать, настолько неуверенный… — Если не хочешь есть, можем просто посидеть. — Давай, — Сергей кивает, уже более энергично сползает к краю кровати, пытается ступнями нашарить обувь. Олег нехотя выпрямляется, зеркалит его движение, после чего привычно придерживает за плечи и торс, помогая встать. Серый уже стоит гораздо твёрже, чем в первый раз. Может, он смог бы уже ходить самостоятельно. На этот раз, спуск даётся в разы легче. Волков даже справляется без мерзкой одышки. У него по прежнему остаются гулять тёмные круги перед глазами, снова кружится голова. Олег ощутимо вздрагивает, когда понимает, что ему холодно. А Серому — нет. Серый не ежится, не сутулится, а Волкова натурально трясёт. Нет, так знобит, когда долго чувствуешь сильную боль такое может быть. У него ещё болит голова, значит не нужно боятся, не нужно. Значит это просто от боли. Просто прими жаропонижающее, приложи к бинтам лёд — сделай хоть что-нибудь. Серёжа даже не заворачивается в плед. Он снова уже с окрепшим интересом осматривает темное убежище, медленно тянет руку к лампе. Кухню тут же озаряет тусклым, желтоватым светом. Разумовский достает из связки очередной скучный переплёт, планируя просто пробежаться по строчкам. Но тошнить — именно от самого существования этих желтых листов с кривыми буквами — начинает гораздо раньше. В груди закрадывается какое-то больное раздражение. Буквально второй раз в жизни настолько не тянуло читать. Душило, почти до потери сознания. Тут взглядом касается сгорбленной фигуры Олега. Который судорожно распаковывает очередную пачку таблеток. — Олег? — полуживым голосом зовет Сергей. Сердце начинает стучать о ребра все быстрее. Пусть Серёжа видит реальную картину. Все равно в этом нет ничего страшного. — Голова болит, — Олег хмурится от очередного неприятного импульса, будто молотком по мозгу, — Все в порядке, не впервой уже. А ещё тактически умалчивает о подкатывающей к горлу тошноте. Натурально приходится бороться с желанием просто слечь обратно. Темноте свет лампы почти издевательски режет глаза. Олег делает несколько шагов к столешнице и едва не падает. Ноги стучаться друг о друга, приходится локтями упереться в твёрдую, грубую поверхность. — Олег, — Серый вздрагивает, Олег это чувствует спиной. Собственное тело кажется немощным и исхудалым до безобразия, — Ол-лег, может тебе лечь, т-ты… — Я справлюсь. Справится. Он уже приходил себя после подобного, починил себя тогда — починит и теперь. Нужно отвлечься от головной боли. Нужно чем-о занять собственные дрожащие руки. Можно приемник потом разобрать, починить магнитофон, еще и с гитарой… Не сейчас. Ему нужно думать в первую очередь о Сером. — Могу сделать яичницу тебе. Ещё вроде апельсины есть… будешь? — Олег поворачивается, смотрит в бледное, почти синее в утреннем свете лицо. Волосы сейчас кажутся темными, почти черными… локоны падают на глаза. Неудобно наверное… — Я-я… а ты? — Сейчас главное с тобой разобраться, я могу доесть и то, что останется, — устало будто глумится над собой Олег, — Мне без разницы. Он развернулся, облокотился на столешницу, снова встретившись взглядами с Сергеем. Олег слишком плохо… он снова врет? Нет, же, это правда, просто сказать ее приходится… вот так?.. Сергей будто порывается что-то сказать, но впивается взглядом уже куда-то в темный уголок пола. — Ты как? — вдруг спрашивает Волков, сердце в груди больно екает, — Не больно? Серёжа отрицательно мотает головой, немного поджимая губы. — Можешь сам встать и дойти до меня? Разумовский даже немного дёргается от неожиданности. Он смотрит почти неверяще, напугано. Могло ли ему лишь показаться, или… Их разделяет почти пять метров. В понимании Сережи это просто огромное расстояние. — Попробуй, я поймаю, если что, — голос Олега сразу стал твёрже и уверенней. Это будто придало сил. Вряд-ли это придаст уверенности… Олег сам едва на ногах стоит. И Серый это прекрасно видит. Вряд-ли он настолько верит в собственные силы или в Олега, это слишком… Глупо. И самонадеянно. Было непривычно наблюдать, как Сережа медленно опускает ноги на пол, пытаясь нашарить обувь и зацепиться хотя-бы носками. У Волкова даже дыхание останавливается, когда он упирается ладонями в матрас и поднимается — сначала сгибаясь почти пополам, а затем в полный рост. Олег одними губами снова повторяет: «Давай», Серый делает первый, нетвердый шаг… скорее даже шажок. Второй уже более уверенный, в голубых глазах отражается какая-то почти ребяческая смелость. Олег не может дышать. Кровь стучит в висках и почти оглушает. Пусть Волков видит, как немного подрагивают худые колени, но это все дело времени. Он справился… справился? С Серым теперь все будет хорошо. В самый последний момент подошва скользит по полу и Сергея подкашивает. Олег моментально наклоняется, позволяя вцепиться в себя, но на этот раз Серый будто специально даже хватается так аккуратно, будто боится… Но упирается он в левую руку, правая прижата к корпусу. Боль от неё исходит полумыльными волнами. Олега трясёт. Он приподнимает Сережу за локти, помогает ему снова выпрямиться. — Молодец, все-все, у тебя все получилось, ты справился, — Олег шепчет почти судорожно, как-то автоматически, все, что сейчас мягко ноет в груди. Сам он приходил в себя от подобного гораздо дольше, а Серый, уже сейчас… — Я горжусь тобой. Сейчас не больно? Можешь полной грудью вдохнуть? Сережа сам немножко вздрагивает, быстро кивает и повинуется секундному порыву. Олег сдерживает смешок, когда видит, как медленно Серый становится цвета собственных волос. — Не больно? В боку не колет? — Сергей мотает головой, выпускает воздух из легких, когда Олег неощутимо стучит тыльной стороной ладони по ребрам, — А так? — Нет, — Сережа пытается ногами нашарить обувь, опускает голову, пытаясь занавеситься волосами. Слишком отрыто и глупо, еще и вцепился в Волкова, как утопающий… — Погоди, где-то тут твои резинки были, — Олег помогает Сергею вцепиться в бедную столешницу уже намертво. Серый снова вдыхает поглубже. Он даже рад, что Олег не спрашивает, можно ли коснуться волос, заплести хвост… потому что Серёжа не в состоянии выдавить не звука, просто переминается с ноги на ногу, пока сердце почти до боли бешено долбит о ребра. А Олег и без слов сделает все правильно. Разумовский нервно буравит взглядом неровную поверхность, под ладонями появляется какой-то холодный зуд… только сейчас замечает собственные истерзанные костяшки пальцев. Чистый обзор сродни глотку чистого воздуха. Ему кажется, зрение наконец фокусируется чётко, без мыльных пятен, без… всего. — Не слишком туго? — Серёжа замирает совсем, когда чувствует, шею словно опалило мягким огнём. От Олега не веет никакой угрозой, только теплом и страхом. Сергей уверен, если повернётся — разглядит все это в его глазах. — Нет, — лишь отрицательно мотнул головой и вдохнул побольше воздуха, — Спасибо большое, я… — Как думаешь, круг-два вокруг дома осилишь? — Что?.. — Сергей даже не успевает возмутится. Перед глазами снова вспыхнуло, причём так, что сердце застучало уже совсем бешено. — Дыхалку твою надо сейчас разрабатывать, — Олег протискивает собственную ладонь между рукой и худым корпусом, придерживает поперек живота, помогает Сереже снова выпрямиться, — А то потом будет поздно. Серый поворачивается к нему лицом, больно кусает свои же губы. Всё внутри буквально горит ледяным огнем. Н-нет, он же мог ходить ещё тогда, в клинике, он же с-сможет… — Я тоже с тобой буду, не переживай. Мне тренироваться надо, все заново начинать, — грустно фыркнул Волков, тихонько похлопал по спине и плечу. По телу прошла холодная судорога, Волков, проглотил кашель, отстраняется. Продолжает кружится голова, да ещё и так отвратительно… — Олег?.. Все хорошо? — Не знаю. Дойдешь до дивана сам? — Ага… я попробую. Олег сжимает в пальцах переносицу. Боль все же медленно отступила, благодаря таблетками, но надолго ли?.. — Олег, — Волков оборачивается моментально, но Серый уже неуверенно садится на диван. Видно, как немножко дергаются поникшие плечи, Олег уже порывается вперёд, но… — Спасибо. Олег не шевелится несколько секунд, потом тяжело вздыхает. — Да… чего там, — тихо фырчит будто себе под нос, махнув рукой, — Я же… В «доме» — бардак. Такой же бардак в голове. Нужно выйти скорее наружу. И с Серым. Хоть ненадолго, но пожалуйста… — Так есть будешь? — Ага, — Серый отворачивается, посильнее затягивает хвост, будто от этого станет легче дышать и перестанет предательски печь в груди. От этого странно, но не неприятно.