Танатофобия - боязнь (твоей) смерти

Свет тусклой лампочки едва заметно мигает, когда громко хлопает входная дверь кабинета. — Дмитрий, присядьте. Дима смотрит сквозь стол несколько долгих секунд. На языке жжется неуместный вопрос, который приходится проглотить и проигнорировать. Дубин опускается на стул, нервно костяшками пальцев стучит по столу. Архипова поворачивается и смотрит как-то устало, отчужденно. Когда они шли в кабинет, злость от нее исходила волнами, а сейчас будто вся перегорела и выветрилась. — Давайте только начистоту. Честно, — Мария садится в кресло напротив, смахивает на край стола подписанный документы. — Гром во всем уже в курсе, да? На несколько секунд Диме кажется, что он напрочь разучился дышать. — Мария Андреевна, — выдыхает Дубин почти сразу, — Я же ничего никому… — Я вас не обвиняю, это лишь предположение. Но даже если так — вы же сами знаете, что хорошим это ничем не закончится? Дима поднимает опустевший взгляд — говорить не хочется. В груди тяжелеет. Стыдно, что отчасти это правда. Но лишь отчасти. Юля много что смогла найти уже сейчас. Пусть Игоря и отстранили, весь отдел был уверен, что это его никак не остановит. Дима буквально лез вон из кожи, пытаясь усидеть на двух стульях одновременно. Но проиграл на обеих фронтах. Так что-ли получается?.. Уже с Юля договаривались ехать. Им осталось немного. Вот только всегда призрачное «но». Почему-то он чувствует себя предателем. — Мария Андреевна, это не так, — хочется сказать «не совсем», но проглатывает его вовремя, — Мы просто… Архипова слушает молча, но слова дальше не идут вообще. Дима не знает, что говорить, все смешивается в один простой комок. — Дмитрий, может скажете мне, зачем? — Я ничего не сливаю, Мария Андреевна! «Потому что мы стая. И мы помогают друг-другу несмотря ни на что». — Думаете я не найду управу на вашу троицу партизан? У меня только на Юлию нет рычагов давления, но я не гарантирую, что это не временно. Голос рикошетит от стен и Дима почти невольно дергается. — Скажите, вот почему у нас полиция втихаря сотрудничает с журналистикой а не наоборот? — Мария сжимает ладони и глубоко вдыхает. Собирается с мыслями и выпрямляется в кресле. — Дмитрий, мне все говорят какой вы образцовый полицейский, почему вы меня разочаровываете? — Я правда ничего не сливаю! Юля работает сама по себе, я… мы даже не общаемся сейчас почти. А Игорь… — Я его отстранила не просто так, — Архипова обрывает на полуслове, — Не делайте вид, что ничего не понимаете. Ему еще легко удалось отделаться. Дубин чувствует, как легкая старая уже злость снова растекается внутри. Хотя даже не злость… опустошение. Он знал даже гораздо больше, чем требовалось. — Дмитрий, я даю вам последний шанс. Я уже допустила вас до дела Волкова, вопреки решению верхов, которые после вашего общего перфоманса хотели высылать очередную партию нарядов из Москвы. Попытайтесь, чтобы ничего не было, как в тот раз. К делу подключили ФСБ и не просто так. Холодок прошёлся по спине и тут же отступил. Дима поднял взгляд на Архипову. От злости следов почти не осталось — все больше привычная Дубину усталость. Доверие, которого он не заслуживал. В ребрах, где-то рядом с сердцем больно закололо. — Дим… Можно ведь на «ты», да? — Дима кивает, внутри снова все обжигает, — Я прошу. И тебя, и Юлию. И Грома, если он будет так добр, больше не пытается копать вне следствия. Я обещаю, никаких рапортов на тебя не посыплется, на Грома в том числе. Вы… иначе сделаете только хуже. Дима старается не думать. Снова сжется, причем довольно больно в груди это чувство… вины? Он не сможет усидеть на двух стульях. Как бы ни пытался, это невозможно. — Мария Андреевна, спасибо вам, — Хочет сказать «простите меня». Господи, он же поступает правильно — по крайней мере думал, что правильно. «Что же сейчас изменилось, Дим?» — За доверие и за… в общем, за все. — Незачто. Я надеюсь, у нас больше не повториться этот разговор? — Нет. Извините, — Все таки рвется наружу и Дубин не успевает замолчать. Будто тем самым подтвердил, что врал… о Боже. Только не снова. — Замечательно. Можешь идти. Цветков выдаст тебе новые материалы, — В голосе гораздо больше теплоты и Диме кажется, что он будто себе же выстрелил в колено. Он не хочет выбирать. — Спасибо, — Дубин кивнул, медленно встал из-за стола и побрел к дверям. Он чувствует взгляд Архиповой буквально прожигает спину. Вовсе не злость или что-то еще. В участке давно уже темно и тихо. Хотя, это, наверное, впервые за долгое время. Человек по пальцам можно пересчитать — трое из них уже даже собираются. Дима так и останавливается где-то посередине коридора. Не знает, что делать. Тактика есть очень хорошая — просто не думать об этом. Оставить «на потом», разобраться с этим когда придется. — Дубина, те материалы нужны или как? Куда хоть поперся? До ночи опять сидишь? — Цветков папкой хлопает его по затылку. Дмитрий разворачивается так резко, что очку сползают на нос, — Нате, получите, распишитесь. Шершавая папка тут же оказывается в руках. А прозвище — проигнорированным. — Я пойду, — бесцветно бросает Дима, направляясь к столу. Ни желания, ни каких либо сил сидеть тут нет. До одури хочется поговорить, но не с Юлей или Игорем. Кто мог бы дать ему совет, мог выслушать и понять. Почему-то на душе снова стало тоскливо. Дал же себе клятву, что больше не будет обо все думать вот так. В груди больно кольнуло. А может, это и правильно. Он не будет этого отрицать. Им правда не хватает сейчас Федора Ивановича. Дима не помнит, как вышел из участка. Не помнит, как побрел в направлении некогда родной окраины Питера. Только как знакомо прихватили за шиворот и тряхнули, будто пытаясь привести в сознание. — Дим, че с тобой? Хочешь, чтоб тебя трамвай сбил? Дубин давится кашлем, повиснув на собственном капюшоне. Почти перед носом проносится несколько машин. — Дим, ты меня хоть слушаешь? Дубин наконец удосуживается обернуться. Игорь все еще выглядел… не очень. Буквально на днях вместе с Юлей ходили на выписку из госпиталя. Да и не привычно было его видеть не кожанке, а какой-то потрепанной куртке. — Слушаю, — тихо фыркает Дмитрий, старательно выпутываясь из подобия захвата. — Дим, — сухо начинает Игорь? — Короче, вы выяснили, куда надо ехать?

________________

— Свали прочь, выблядок! От собственного крика, кажется, что дрогнули стены. Все вокруг задрожало вместе с пульсирующей реальностью. Но контур Псины отчетливо он видел. Среди белых-то стен. «— Сергей, обратите внимание сюда.» Их раз за разом оставляли в чертовом кабинете. Софа запирала дверь, перед тем намертво привязывая к креслу без подлокотников. Здесь темно, глаза жгло, до одури неприятно. Висела лишь напряженная тишина, медленно вгрызающаяся в мозг. А потом доктор невесомо запускал маятник. «Тряпка» всегда был собой. Точнее, в своем репертуаре. Он сопротивлялся, безусловно, но позволял войти в искалеченный мозг по щелчку и лишь выл и стенал, как зверь, неспособный ни черта уже сделать. Каждый подобный «опыт» рвет изнутри, и сам он раньше тоже это чувствовал. Тик-так. Вот только на представителей его вида это никогда не подействует. Тик-так. — Сергей, я спросил, что вы чувствуете? Страх. Боль. Желание наконец уже все это закончить. Чем угодно. Очень больно. Медленно, но они стали отделяться все сильнее. Он чувствовал их кровь, их боль, как чужую. Едва не тошнило от чужих самоненавидяших мыслей, которые норовили пробраться в абсолютный рассудок Высшего существа. Гребаный смертный… гребанные смертные… Иногда из чужой памяти пропадали целые куски сеансов. Иногда их было очень много. Даже без его вмешательства. — Три метра от меня. Стекло приятно холодит кожу. Птица медленно проводит этим лезвием сначала по своему горлу, затем по прутьям в собственной клетке. «Спасибо, доктор». Птица стучит осколком по железу. Лезвие сладко впивается в кожу ладони. Он даже не ощущает действия препаратов. Тело вялое и тряпичное, но первый даже не смог бы башку поднять. Пес спиной прижимается к другой стене, смотрит на него так… одновременно растерянно и непонимающе. Птица языком проводит по клыкам. Нет, глотку мрази он в таком состоянии перегрызть все же не сможет. — Сидеть, — тихо рявкает «Разумовский», не сводя с Пса взгляда. «Лучше бы подох». Высчитывает до миллисекунды, стучит снова. И снова. «Тик-так». — Сереж?.. Ты свой выбор сделал. Не надейся, что своей кровью и страданиями ты заслужишь прощение. Может, как-нибудь потом он ощутит, что с тебя достаточно. Но пока ты Ничто. Просто тварь. Просто инструмент. Ты из себя большее все равно не представляешь. Попользоваться тобой и выкинуть, когда наконец доломаешь себя. Выблядок. Уревель хочет зарычать. Как животное, но опускаться до уровня Псины чудовищно низко. — Его здесь нет. На лице расплывается ухмылка. Уже невольно. Он видит, как напрягаются до предела мышцы, стекленеет взгляд. « — Сергей, по щелчку вы заснете». Волк попал в капкан. И тот захлопнулся, взорвавшись мясом и кровью. Теперь еще разум полностью в его власти. Полностью. Его. Он давно не заводил бешеных зверушек. Свартжель всегда ценила это развлечение, окружала себя цепными и обозленными хищниками, а вот Уревель считал себя гораздо «выше» этого. Он ведь Светлый. Он не «должен». Как же Птица от него устал. Одна истеричка лучше другой. Ничего сами добиться не смогли, только руки по локоть в крови вымазать успел — всё, чем отличился, Псина. Что с ним сделать сейчас?.. Птица знает. Очень жестокий сон. Чтобы цепная тварь больше не сбежала.

______________

Погода не менялась почти несколько недель. В итоге он провел несколько часов на улице, сначала разбираясь с проводкой, которую почти окончательно оприходовали дождем и ветром. Уже потом пришлось вернуться к импровизированному схрону с внедорожником. Казалось, в одном из раскатов грома, будь он проклят, услышит вой чертовой сирены. Как бы не заботила Волкова безопасность, а еще и возможность сбежать при первой же возможности, очередными принципами придется поступиться. Аккумулятор и так был вусмерть разряженный. Хватит только зарядить второй генератор. Олег вернулся домой по-собачьи злой и вымотанный. Бессмысленные попытки удержать что-то в своих руках теперь раздражали не на шутку. Хотя нет, все же скорее выматывали. Медленно и мучительно. Волкову хватило только сил заварить чая и повалиться на диван. Его попеременно то трясло от холода, то тошнило от жара, да и по всей сути то чувствовалось просто отвратительно. Казалось, что все шрамы разом вспыхнули. Будто кипятком их сверху еще облили. Даже самые старые, которым за десяток лет. В какой-то момент к общей какофонии добавилась и головная боль. Не было сил даже встать и дойти до стола с таблетками. Его натурально рубит, почти как в первые дни в этой дыре, когда он о сне целенаправленно забыл. Мужчина даже не помнил, когда именно провалился в темноту. Но точно прошло уже несколько часов, когда его растолкал Серый со словами: «Олег, ты весь горишь, что с тобой, Олег?» Волков с трудом выпрямился и сел. И только сейчас отчетливо почувствовал, как в горле першит. И в этот момент захотелось просто упасть обратно. Олег даже не удивлён, что проебаться умудрился и здесь. Все тело, казалось, плавилось. Ощущалось липким и горячим, от любого дуновения сквозняка пробирал неистовый озноб. Единственное, что еще им двигало, — Сережа. Но теперь даже рявкнуть на него: «Не подходи, заразишься» — бесполезно. Слишком твердо Сергей уже себя здесь чувствует. Он эти попытки Олега попросту проигнорировал. Окна в комнате приоткрыты совсем чуть-чуть, чтобы впускать хоть каплю свежего воздуха. Олег не чувствует почти ничего, кроме жара. Именно на шрамах — болит так, будто их жгут. В разы сильнее. Тошнота и кашель подкатывали поочередно, заставляя едва не задыхаться в мерзотных приступах. Он уже не хочет и не может думать. В голове только эта боль. И Серый, который снова прикладывает мокрое полотенце ко лбу. Волкову кажется, что он вообще не уходил. — Может, тебе ее снять? — Сережа спрашивает совсем тихо, кивает на старую футболку. Олег чувствует, как уже шеи касается холодное и сырое полотенце, вызывая одновременно облегчение и новую волну озноба. — Так жар пройдет быстрее. Олег молчит. На душе больно скребется. Разумовский снова полотенцем касается ожога на виске — того самого, самого первого, который Олег получил. Из-за него. Волков почти судорожно выдыхает. — Сильно болят? — У Сережи невольно на этой фразе дрожит голос. Он судорожно сжимает ткань, до побеления костяшек худых пальцев. Волков еле находит силы кивнуть. В голове сплошная вязкая пустота. Ни мыслей, только боль. И колючий страх. Дышать даже становится больнее. Если Олег признает, что больно насколько это значит… Сергей больше не спрашивает. Он ладонями цепляет кофту за края, пока Олег едва-едва сопротивляется. — Серый, прекрати, — язык во рту словно бумажный, пить хочется ужасно. — Не надо. Разумовский помогает ему снова лечь, переворачивает на бок, потому что на спине Олег лежать буквально не способен — больно. Становится холоднее, как по щелчку. Волков будто чувствует себя еще более уязвимым. Обветренных губ касается чашка с водой, Олег судорожно пьет, игнорирует тошноту. Сергей садится ровнее, тянет одеяло вниз. Все тело невольно напрягается, даже немного трясутся руки. Парень смачивает полотенце холодной водой еще раз и решительно уже накрывает страшный, неровный рубец. Старается не думать, насколько было больно. Старается не думать о шрамах, а о том, как сделать Олегу лучше. Сережа видит, как тело под ним болезненно дрожит. И как простое холодное прикосновение выбивает из грудной клетки хриплый стон. Каждое микродвижение словно рвет изнутри. Сергей кусает губы, пытаясь задушить оглушающий страх, эту страшную дрожь. Разумовский ненавидит себя. Сейчас, когда он видит, насколько Олегу было тогда плохо и сейчас… становится противно от себя. Хотя, нет… от всего произошедшего. Почему-то даже от осознания, что все это время Волкову становилось все хуже и хуже. Сережа опускает полотенце снова в воду, медленно натягивает одеяло до смуглых плеч. Олег почти не реагирует, но… похоже, что ему стало легче дышать. Сережа поджимает губы и отворачивается. По ребрам внутри неприятно царапает. Разумовский медленно проводит ладонью по его лбу, от контраста холодных рук бьет дрожью даже самого. Олег тихонько упирается в ладонь, будто каким-то глупым прикосновением можно прекратить эти пытки. — Тебе принести еще воды? — Мягко спрашивает Сережа. Чувство, что они поменялись ролями… нет лучше об этом не думать. Сергей медленно поднимается с кровати и шатающейся походкой, опираясь на стены, бредет вниз. Все еще чувство, горячее, обжигающее грудную клетку, цвело с новой силой. Он отвык от него, хотя нет, вообще забыл, каково это. Сережа наливает воды из остывшего чайника, прогоняя в голове все эти мысли одним сплошным потоком. Он будто снова в собственном рассудке стал хозяином. Нет страха, который так душит, он может зацепиться за кусочки собственной памяти, может различать, запоминать каждую частичку. Хочется делать это снова и снова. Чтобы весь прошлый год забылся. Исчез. Сгнил. Разумовский подносит чашку к чужим обветренным губам, сам не знает, зачем, но помогает, придерживает за основание шеи, пусть и видит, что у Волкова еще оставались силы. — Где жаропонижающее? — Сергей опускает кружку на прикроватную тумбочку, но ни на секунду не отводит взгляда. — В самом нижнем выдвижном, — Олег пытается устроится удобнее на боку, к которому эти страшные раны не идут, свернуться калачиком. В комнате приятно тепло, даже воздух кажется свежим, как на улице. Сережа невольно замирает, когда из пачки в легким треском достает одну таблетку. Они красные. Его словно окатили ледяной водой. По венам какой-то пьянящий страх поднимается все выше. Серый протягивает дрожащей ладонью их Олегу вместе с водой. Он даже на них смотреть не может. Его вот-вот вывернет, собственными внутренностями. — Сереж? — Олег поднимает глаза, этот мерзкий ужас передается одной сплошной волной. Даже боль отходит на второй план, — С-сереж, что… — Прости, — Через силу почти шепотом отвечает Разумовский. Это неправильно-неправильно… — Я в порядке. Это… другое. Сережа садиться на кровать, пытаясь просто выдохнуть, проигнорировать. Почему-то эта странная, вязкая, мерзкая часть никуда не уходит. Почему? Пожалуйста, пусть это снова пропадет… Олег не напирает, он ложиться обратно, даже пропускает собственные попытки снова закрыться, просто снова просит: — Все хорошо, Сереж. Может… давай я перестелю тебе тут и пойду спать вниз, — Олег забитым почти о смерти волком отползает, уже порывается сесть на кровати, но плечо тут же протраливает адской болью, отчего сужаются зрачки, вспыхивает снова перед глазами. — Стой! — Сережа не выдерживает, голос в ужасе подскакивает до крика — Олег, лежи, хватит уже, пожалуйста. — Серый, нет, — Олег едва не рычит, жмурится, но обратно все-таки проходится упасть, — Не дай бог с тобой тоже, я с ума сойду. Олег просто себя довел сам. Раз за разом доводит себя сам до неживого состояния, потому что засоуживает этого. — Со мной ничего не случится, обещаю, — Серый опускает глаза, забирается на матрас уже с ногами, — Олег, может ты просто очень вымотался, а это просто… не знаю… У меня тоже такое было, я-я… — Сережа замолкает на полуслове, когда понимает, о чем именно заикнулся, — Когда много работаешь, такое бывает. Волков отворачивается, сильнее кутается в тяжелое одеяло, чувствуя жгучую смесь стыда и ослепшей злости. — Это не шутки, — устало рычит он в ответ, — У тебя расшатанный иммунитет. Ты понимаешь, что тебе станет еще хуже? — Тебе станет еще хуже если продолжишь… — Сергей неопределенно дергает в воздухе руками, — Вот так над собой издеваться. — Я с этим сам разберусь, — Олег по-волчьи ощетинился, во взгляде метнулся злой огонек. Видимо таблетка уже начала действовать и боль медленно затухает, — Мне некогда заниматься всякой херней, я должен нас отсюда вытащить. Сергей поджимает губы. По спине пробегает нехороший холодок. — Олег, послушай меня! — Волков чувствует, как вся смелость моментально улетучивается. Сережа уже по настоящему вспыхивает, — Ты что думаешь, что тебе это поможет? Не понимает — мягко сказано. Для Олега это бред. Отлежался полдня и хватит. Можно досидеть на таблетках, антибиотиках — это вообще не важно. У Серого впервые за много дней снова этот тяжелый взгляд. Не злобный, но непонимающий, отчаянный. «Зачем все это? Зачем?» — Я-я думал… я думал что мы… Я думал, ты больше не будешь т-так… — Сергей закрывает лицо руками, пытается выровнять дыхание, пока у Волкова в ребрах все больно жжется. На этот раз не физически — словно волнами по телу распространяется вымученная злость к себе, на это раз гораздо сильнее, больше, — Это просто неправильно. Нельзя так часто принимать таблетки… это… Сережа совсем тихо что-то отвечает себе под нос, обнимает худые колени. За все время он правда стал крепче, кости не выпирали из-под кожи так болезненно. Он почти вернулся к тому, как себя помнил… каким Олег его помнил. Волкову никак не объяснить, почему настолько дико с самого себя. Хотя и казалось — в чем смысл? Ты что, до сих пор боишься показаться слабым и бесполезным куском мяса? У него перед глазами постоянно встает Сережино израненное тело. Его только ломает от ужаса, от собственной черствой жестокости. Ему тогда обычная забота, нежность казались «странными»? Как ты вообще мог так думать?! Серый тогда в ней нуждался, как в воздухе. Как ты мог, Олег? Волков чувствует себя тварью. Он от Серого никакой заботы не заслуживает. Он Серого в принципе не заслуживает. — Я понимаю, что нельзя, — шепотом отвечает Олег, Сережа будто едва слышит, но кивает, вздрагивает, все еще пытается взглядом зацепиться за что-то другое в комнате. — Мне так… проще. «Я не хочу снова подводить тебя». Серый резко поднимает, сквозь синеву глаз смотрит на него. Внутри плещется какой-то больной страх. — Ты не подводил… Олег, т-ты… Волков чувствует, как осознание спазмом скручивает изнутри. Боже, нет… — Т-ты не виноват, Олег, слышишь?.. «Ублюдок, слышишь?! Это все твоя вина! Все из-за тебя!» — Я бы все равно один не смогу… — нервно продолжает Разумовский, не зная, куда себя деть, — Мне даже находится наедине с собой страшно, не то что… спать. — Страшно? — хрипло спрашивает Олег, голос снова подводит. — Не хочу об этом даже говорить, — Сергей взглядом продолжает буравить пол, — Это… думаю, это так и должно быть. Н-наверное… Разумовский медленно поднимает голову, все равно прячась от стыда за длинными волосами, не решаясь произнести несколько очевидных слов. — Это из-за того, что тебе сниться? — Нет, — Серый лишь устало качает головой, — Скорее наоборот. Сергей никогда не знал, как именно это работало. Как и в какой момент начало разрушать изнутри. Когда это началось… в клинике?.. сейчас уже помнит, что и раньше. Когда потихоньку начал сходить с ума от одиночества? Нет, раньше. В детдоме?.. Он не помнил не потому, что память медленно заставила этот кусочек сгнить, чтобы не стереть границы нормального окончательно. Не придавал этому значения, когда появилось — годами медленно высасывало из него душу, все силы и желание хоть что-то создавать. Это уже не должно иметь никакого значения. — В этом нет ничьей вины. Только моя, наверное. Я сам себя до такого довел и… я просто не хочу, чтобы ты что-то такое тоже чувствовал или повторял мои ошибки. Сережа чувствует легкое прикосновение к собственной ладони. Он этого крепнет несуществующий внутренний стержень. Олег невесомо сжимает пальцы, поглаживает, аккуратно, будто боится разбить, от этого становится легче и… — Не вини себя, — тихо, но твердо повторяет Серый. Теперь он словно видит Олега насквозь, ощущает каждую частичку, — Ты сам говорил, сделанного не воротишь. Ты все еще хороший друг… ты мой друг. Но вот почему-то когда Серый это говорит, внутри что-то дергается. У Олега тоже. Даже не знает, можно ли назвать его «другом» после всего. «Ты хороший, Олег». Ближе к одиннадцати Сережа все-таки сворачивается на другом конце кровати. Олег впервые за долгое время засыпает первым, дыхание выравнивается, даже жар медленно отпускает. Разумовский впервые не может уснуть. Под ладонями колется от странного страха. У него перед глазами стоит их юность. Теперь часть воспоминаний исказилась его собственной ложью, отчего на душе так противно и стыдно, что невозможно. Сергей проваливается в недолгий беспокойный сон. На этот раз в памяти не отпечаталось ничего. Только странный вкус собственной крови на языке. И слепой ужас, когда уже наяву он слышит царапанье когтей по стеклу. Сергей просыпается мгновенно. Он не открывает глаз. Сердце бешено стучит в грудной клетке, ребрам едва не больно. Звук не повторяется. Сережа забывает главное правило — не смотреть. Он медленно поднимает взгляд к окну. Тиски разжимаются так же резко, как и вцепились в плоть. Там ничего. Там просто ветки, просто дерево, просто ветер, успокойся. Дрожь не стихает, будто напротив, срабатывает спусковой крючок. Черт тянет Сережу сесть на кровати, спрятать в дрожащих судорожно ладонях лицо, попытаться ровно дышать. «Вдох — раз, два, три — выдох». Перед глазами все плывет и дергается. Разумовский на шатающихся ногах медленно встает, пока не упирается ладонью в стену. Сердцебиение все еще грохочет в ушах, но медленно начинает затихать. — Серый? Что случилось? — Сергей вздрагивает от хриплого звука голоса, но быстро улавливает подступающую панику. — Прости, я-я нечаянно… я сейчас вернусь. Хочу умыться. Разумовский соврет, если скажет, что спиной не чувствовал чужой болезненный взгляд. Конечно, выбежал посреди ночи, как истеричка. На первом этаже холодно. Сережу натурально трясет, и не только от чертового холода. Он с трудом в темноте находит ванную, ладонями упирается в раковину. Набирает холодной воды в ладони, плещет себе в лицо, растирает виски. Сердце бьется все медленнее, но напряжение никуда не пропадает. Да что это такое с тобой?! Прекращай истерить! Сергей невольно ежится, чувствует холод в конечностях. Когда собственные мысли стали такими жестокими? Сережа медленно поднимает глаза. Пока не упирается опустевшим взглядом в собственное отражение. На несколько секунд в голове стоит полная тишина, разбавляемая только тихим, уже практически забытым страхом. Как же глупо. Все это. Не притворяйся, что тебя не тошнит от самого себя. Сергей смотрит в свои же глаза. Никого нет за его спиной. Какая-то извращенная смелость шепчет, что теперь он «свободен», что он должен смотреть, убедится, и… У него напрягается все внутри, трещит по швам. Он не может пошевелится. Страшно-страшно-страшно. Страшно и больно. Зеркало разлетается вдребезги. Сережа в ужасе отшатывается, хватает ртом воздух, которого просто нет, его будто с размаху ударили ножом в живот, ноги не держат вообще, стены пульсируют, как мясо, хотят сожрать, сделать частью себя, выпотрошить, и… По полу течет что-то темное. Вязкое. Горячее. Сердце словно перестает бится, по пищеводу течет вниз дикий холод. Из-за открытой двери с зеркалом, железными прутьями виден пустой больничный коридор.