L'appel du vide

      Любое доказательство существования стригоев на коже смывает горячая вода. Сонхун возвращается в первый номер и застаёт Еду по середине комнаты. Она уже одета в его белоснежную рубашку, застёгивает последние пуговицы. Чутьё улавливает что-то подозрительное. Карие глаза Еды оживлённо блестят, а на щеках играет приятно-розовый румянец, и внутри Сонхуна всё вспыхивает.       Еде не нужно питаться кровью, чтобы притворяться живой, потому что она и без того жива.       Так, как никогда не будет Сонхун.       — Не смей испачкать или порвать её, — рычит он, наклоняясь на уровень Еды. В этот момент с довольным мычанием из ванной комнаты выходит Чонсон.       — Скоро рассвет. Что делаем дальше?       — Мне почём знать?       — Эксперт по Новорождённым у нас не я.       — А я не Охотник, но почему-то выполнял его обязанности последние часы!       Сонхун непроизвольно взрывается, взмахивая очищенным ранее траншейным ножом. Как его нервирует происходящее, это невозможно описать приличными словами. Он никому и ничего не должен, однако почему-то всё ещё здесь, застрял в убогом мотеле с мерзкой Едой и раздражающим вампиром.       — Стригои и поиски — не моя забота!       — Напомнить, что ты Принц?       Чонсон насмешливо выгибает брови, затягивая пояс коричневого плаща. Сонхун держится за последние крохи равновесия. Он не просил короновать его. Он не просил убивать его, дарить Укус и Пробуждать.       Не просил ничего из этого.       — Как я понимаю, мы уходим вдвоём? Он всё равно беспо...       Сонхун двигается быстрее секунды, Чутьё — опаздывает лишь на мгновение. Первое, что он чувствует, — двигающийся воздух, а вторым становится тёплое человеческое горло под онемевшими пальцами.       — Я?! Бесполезный?!       Сонхун придавливает Еду к матрасу всем весом, и кровать под ними протяжно скрипит. Оперевшись коленом о край, Сонхун сгребает покрывающуюся мурашками шею и перехватывает свободной рукой готовящееся к удару бедро.       — Я полезнее каждого, кого ты знаешь.       — Тогда почему ты только и делаешь, что болтаешь и угрожаешь? — сипит Еда, расслабляясь. Её голова опрокидывается на дырявое покрывало. Сонхуна жжёт терпким огнём из-за отсутствия страха или хотя бы малейшего намёка на него. — Двигать язычком может любой. Ты его ради этого используешь?       Прежде чем Сонхун успеет сделать непоправимое, Чонсон кладёт ладонь на его загривок. Короткие ногти призрачно царапают напряжённые мышцы.       — Как у вас тут серьёзно. Третьим возьмёте?       Ни Еда, ни Сонхун не отвечают, молча смотря друг на друга, и из-за её блестящих жизнью глаз и двигающейся без чужой помощи грудной клетки внутри Сонхуна что-то лопается.       — Я ухожу.       Он выпрямляется, прекращая подминать Еду, и плавно отдаляется от кровати. Подняв выпавшие из дрожащих рук арбалет и нож, Сонхун прячет последний в портупее, а арбалет закидывает на надплечье.       — Разбирайтесь сами.       Сонхун оказывается на улице спустя три секунды, полностью восстановившись благодаря крови Чонсона, и судорожно выдыхает. Исчезающая ночь обнимает его плечи и лохматит уложенные волосы.       Сонхун всё смотрит и смотрит на вымытую обувь, не моргая.       Кажется, если убрать злость и тоску, в его жизни останется пустота.       — Сонхун-а, — за спиной проходится неестественный поток воздуха. Чонсон, на удивление, не улыбается и не смеётся. — Ты возвращаешься в Клан?       Сонхун бессознательно облизывается, отворачивается к дороге, после которой начинается лес, и с замиранием мёртвого сердца думает а что, если?..       — Я поеду к хёну.       — К Ли Хисыну?       — А к кому ещё? — горько усмехается Сонхун.       Это, возможно, единственный шанс увидеть хёна в ближайшие пятьдесят лет. После убийства Новорождённого и его Сира Её Величество вряд ли выпустит Сонхуна из особняка.       — Я не обязан выполнять чужую работу.       — Возьми нас с собой, — говорит Чонсон, и это ни на каплю не похоже на просьбу.       Он прячет ладони в карманах плаща, склоняя голову, и Сонхун прищуривается. Чонсон тоже собирается бросить заказ? Как же Договор?       — При свете солнца мы всё равно никого не найдём.       — Ждите в номерах.       — Мне нужен Ли Хисын, — неожиданно прямо произносит Чонсон. Где-то позади открываются двери, и Еда недовольно чертыхается. — У меня поручение от Верховного.       — Какое?       — Это дела не твоего Клана.       — Не уходи от вопроса.       — Ладно, Верховному нужны Обречённые. Его Величество знает, как созвать остальных.       Что творит Шигета Харуа? Сонхун ожидает продолжения объяснения, но его нет. Вероятно, Чонсон и сам не знает. Чего ещё ожидать от обычного, хоть и ведущего Охотника? Кей, Глава Охотников их Клана, пусть и не выходит с территории, наверняка ответил бы.       — Хорошо.       Сонхун соглашается легко, потому что последние пять минут не думает ни о чём другом кроме Ли Хисына. Они не виделись одиннадцать лет, и для Сонхуна это слишком долго. Почувствовав шаги за спиной, он поворачивается и находит дрожащую под ветром Еду. Она щурится, пытаясь рассмотреть хоть что-то в темноте, и растирает ладонями плечи.       — Этого берём?       — Ну ты чего, конечно.       Безмолвно скривившись, Сонхун за вампирскую секунду оказывается у автомобиля. Потом залезает в салон и сразу заводит мотор. Чонсон садится следом с помощью всё той же вампирской скорости, а Еда плетётся издевательски медленно, что вызывает очередную вспышку недовольства.       Вскоре Еда прячется на задних сидениях, с недоверием поглядывая то на одного вампира, то на второго. Сонхун игнорирует сверлящий затылок взгляд и забывает о раздражении через десять минут. Его мысли целиком и полностью заняты хёном. Как он выглядит? Поменялся ли? Чем занимался всё это время? Единственное, что Сонхун знает — хён до сих пор там. Он не уехал из Кореи, как другие Обречённые.       Сонхун ведёт машину с выключенными фарами, потому что прекрасно видит дорогу и без них, и она быстро заканчивается тупиком. Дальше придётся пешком. И Сонхун находит в этом новую причину для возмущения. Не будь рядом маленькой Еды, они добрались бы до вершины горы за десять минут. Максимум за пятнадцать.       — Поживее давай, — озлобленно бросает Сонхун через плечо, когда они оказываются в лесу, оставив припаркованную BMW далеко позади, и находят скрытую от глаз тропинку. Здесь непроходимые дебри, земля усыпана опавшими листья, поваленными деревьями и глубокими ямами.       — Иди на хуй.       — А ты — к Истинному Богу!       — Айгу-у, я прям как воспитатель в детском садике. Только детки матерятся.       Чонсон со смехом перепрыгивает очередную яму, и Еда вдруг врезается в незамеченный в темноте пень. Ей почти приходится передвигаться на ощупь, что приносит Сонхуну невероятное удовольствие. Глупые шутки Чонсона он пропускает мимо ушей.       Спустя некоторое время лес переходит в большое поле с высокой травой и редкими цветами. Сонхун поднимает голову к затянутому тучами небу. Оно выглядит серым, перекрашивает всё в такой же цвет, и Сонхун замечает, как за горой проходит белёсая полоса. Начинает светлеть.       Чтобы преодолеть поле, уходит полчаса, и у Сонхуна начинают болеть глаза, так часто он их закатывает. Сдаваясь порывистому ветру, Еда периодически останавливается, обнимая себя руками, и Сонхуну хочется смеяться. Как это жалко. Вся Еда жалкая. Стоит не спать двадцать четыре часа, и она тут же разваливается.       Через минуту Сонхуну становится не до смеха: спускаясь по пологому холму через дикие кустарники, он слышит знакомое шуршание.       — Ручей, — недовольно объявляет Чонсон, скатившись по жухлой траве.       Сонхун присоединяется к нему, одарив текущую под ногами воду ненавистным взглядом, и осматривается. Кругом лишь открытое и бесконечное пространство, пахучие заросли и светлеющее небо. Еда позади вампиров с удивлённым звуком спотыкается и падает.       — Придётся обходить.       — Почему? — звучит откуда-то сбоку, и Сонхун хватает Еду за воротник своей рубашки, чтобы поставить на ноги.       — Потому что это проклятый ручей.       — И что?       — Это живая вода, — поясняет Чонсон спокойно, что явно контрастирует с постепенно закипающим Сонхуном. Еда в ответ недоумённо хмурится. — Вампиры не могут пересекать текущую воду.       — Почему?       — Агр!       Выпустив белый воротник, Сонхун позволяет Еде снова упасть и выбирает двигаться против течения. Чонсон за его спиной покорно ждёт, пока Еда поднимется с колен.       — Потому что движущаяся вода — жизнь. Мы — нет. Вон Ханыль объясняла это тем, что, так как мы мёртвые, жизнь «не пропускает» нас.       — Понятно... а что за Вон Ханыль?       — Одна из Обречённых.       — Чего? Кто такие «Обречённые»?       Сонхун пинает плоский камушек, отправляя его в прозрачную воду, и прячет скрюченные пальцы в карманах брюк. Он не понимает, зачем Еде узнавать что-то о вампирском мире, если она в любом случае умрёт.       — Первые вампиры, с которых началось существование остальных. Слабости, правила, законы — всё, что мы знаем, мы знаем благодаря им. Каждый из них привнёс что-то своё. Мы, кстати, сейчас как раз чешем к Обречённому.       Прекрати, прекрати, прекрати трещать. Еде не нужно знакомиться с нами. Это бесполезная трата времени. Прекрати. Сонхун сдавливает клыки, втягивая голову в плечи, и упрямо шагает вперёд. Он должен терпеть, ведь наградой их сумасбродного пути станет встреча с самым важным для него вампиром.       — За что отвечал этот?       — За взаимоотношения между вампирами и Едой.       — А почему вы так их странно называете?       — Потому что они обречены, — терпеливо продолжает Чонсон.       — На что?       — На вечную жизнь.       Еде хватает наглости фыркнуть, но она быстро успокаивается, едва Сонхун и Чонсон мрачно переглядываются. После наступает блаженное молчание. Сонхун делает глубокий вдох и выдыхает, имитируя человеческое дыхание. Он уже не помнит, каково это — дышать по-настоящему. Он делал это миллиарды лет назад. Очень давно.       Снова попав в непроходимый и угрожающе костистый лес, Сонхун запросто находит исток ручья. Чонсон бесшумно скользит следом, перепрыгивая ямы, Еда продолжает плестись, чертыхаться и спотыкаться, и, кажется, Сонхун начинает привыкать. В его груди тлеет неиссякаемый огонь, который ни за что не потухнет, однако в данный момент Сонхуна не тянет свернуть Еде шею. Возможно, дело в приближающейся горе Чирисан.       Он ступает на последнюю, ведущую наверх тропу.       Еда давится воздухом, когда на открытой местности усиливается ветер. Сонхун игнорирует колыхающие одежду потоки и настырно поднимается по каменистой почве. Солнце тем временем выглядывает из-за горизонта и обращает тёмно-серый в более холодные, сизые оттенки. Позволив первому лучу коснуться лица, Сонхун на короткий миг замедляется, притворяется, что ждёт Чонсона и Еду, а на деле наслаждается видом. Слева, справа и сзади — сплошные равнины, переходящие в зелёно-жёлтые леса, неровные поля с яркими цветами-пятнышками, и большая часть пространства между горами залита воздушным туманом.       Чуть вдали щебечут птицы и журчит очередной ручей. Сонхун в последний раз мажет взглядом по дикой природе, и к нему внезапно приходит необычная мысль.       Это неплохое место, чтобы встретить смерть.       — А сколько... ещё идти?       Еда запыхалась, она тяжело дышит. Сонхун восстанавливает прежний торопливый шаг. Чонсон же забавляется, пересекая подъём с помощью вампирской скорости, запрыгивает на камни и возвращается неровными скачками. Сонхун наблюдает за ним с лёгким прищуром, не до конца осознавая реальность. Чем ближе оказывается двухэтажный дом с тёмно-дубовой отделкой и сохранёнными традициями корейской культуры, тем сильнее Сонхун чувствует беспокойство. Оно липнет к ладоням и поднимает короткие волоски за загривке.       Сонхун начинает переживать.       От дома тянутся чёрные и крайне тонкие провода, убегающие по высоченным столбам вниз по горе, но Сонхун не замечает их. Солнечные лучи с каждой минутой становятся ярче и через пару часов обретут разрушающую силу. Сонхун невольно ускоряется. Весь дом, кроме двойных дверей, скрыт побегами диких роз, и мёртвое сердце Сонхун поглощает пламя.       Не дожидаясь Чонсона и Еды, он вскакивает на крыльцо и с нетерпением стучит большим кулаком по старому дереву. Умоляя Истинного Бога сделать так, чтобы дом не пустовал, Сонхун спускается по ступеням и направляет на двери неотрывный взгляд.       Несколько десятков лет назад, незадолго до межклановой войны, Сонхун проживал на территории Гвинеда вместе с Новорождённым Гонуком, приучал его к жизни после Пробуждения и изучал у местных валлийский язык. Именно там Сонхун впервые познакомился со словом, определившим его дальнейшее существование.       Hiraeth. У этого слова нет точного перевода ни на английский, ни на корейский, но бабушка-соседка Сонхуна и Гонука всегда сравнивала его с тоской по дому и печали по погибшим или ушедшим.       Если бы вампирскую жизнь можно было уместить в одно слово, Сонхуну понадобилось бы всего семь букв. Немыслимо, что ему нужно так мало, чтобы выразить так много.       Когда одна из дверей плавно отъезжает в сторону и на пороге появляется русоволосый мужчина, внутри Сонхуна всё вспыхивает, взрывается и разделяется на огненные осколки.       После бесконечно долгого и болезненного подъёма Чонвон ощущает себя на грани жизни и смерти. Последнее, что было в его организме — алкоголь, и он не спал около суток, если судить по выглянувшему из-за гор солнцу.       Чонвон сжимает онемевшие пальцы и выпрямляется, сопротивляясь сбивающему ветру. Древний дом, украшенный розами, не ощущается лишней деталью пейзажа. Он подходит окружающим лесам и полям, выглядит призраком давно исчезнувшего времени, и в мыслях Чонвона проносится неожиданное осознание.       Здесь не страшно умирать.       Двери отодвигаются. Чонвон валится на грубый камень, не в состоянии стоять прямо, и из тьмы дома выходит мужчина с мягкими волосами, их яркой вспышкой охватывают косые лучи солнца. Чонвон непреднамеренно вздрагивает.       Он знает, кто перед ним, но этот мужчина выглядит странным. У него резкие, но неожиданно приятные черты лица и мраморно бледная кожа. Он до неуютного красив. Что заставляет Чонвона назвать его странным — цвет глаз. Они светло-красные, даже больше розоватые, как разбавленная вода в стаканчике художника, а покраснений и капилляров вокруг почти нет. Отчего-то этот факт нервирует, хотя должен больше успокаивать, ведь в глазах нового вампира, в отличие от Чонсона и Сонхуна, можно найти намёк на человечность.       — Хён?       Голос Сонхуна звучит непривычно ранимо. Он обхватывает ладонями бескровное лицо вампира и наклоняется. От него вежливо отстраняются.       — Когда ты ел в последний раз?       — Совсем недавно, — спокойно отвечает вампир.       Убрав пальцы Сонхуна, он спускается по крыльцу, приветливо кивает Чонсону и замечает сгорбившегося на камне Чонвона. Его тонкие брови приподнимаются, а в глазах пробегает искреннее изумление.       — Человеческий ребёнок? Не вампирёнок? Как вы оказались здесь втроём?       Вампир подходит к Чонвону плавным шагом, не используя скорость света, как остальные мертвецы, и присаживается на корточки.       — В пригороде появился Новорождённый, это его донсэн.       Чонсона как будто не слышат. Вампир прищуривается и с любопытством оглядывает Чонвона с ног до головы, иногда задерживаясь взглядом на чём-то неизвестном.       — Здравствуй, злато. Кто ты?       — Я… Ян Чонвон.       — Приятно познакомиться. Меня зовут Ли Хисын.       Дружелюбно улыбнувшись, Ли Хисын протягивает ладонь, и она выглядит слишком изящной для того, чтобы её обладатель обитал в столь заброшенном месте.       — Можешь называть меня хёном.       Удивлению Чонвона нет предела, но он игнорирует предложение, как и предупреждающее рычание Сонхуна, и неловко пожимает руку Хисына. Она ледяная и ощущается неживой, однако Чонвон не отпускает.       — Пойдём в дом, Чонвон. Ты выглядишь утомившимся, — Хисын встаёт, тянет в сторону, и Чонвон не сопротивляется. Слышать своё имя вместо «Еды» приятно. — Только мне нечем накормить тебя, не серчай.       Хисын приобнимает его за плечи, возвышаясь так же, как Чонсон и Сонхун, где-то на голову, и сначала Чонвон хочет отстраниться, а потом почему-то передумывает. Тело Хисына ощущается твёрдым и холодным, как камень, на котором он сидел.       Двери плавно открываются до конца. Хисын вводит Чонвона в прихожую, и он осматривается, отмечая, что из-за плотных штор комнаты покрывает полумрак. На первом этаже есть кухня, скрытая деревянной ширмой, подобие гостиной и парочка дверей. Хисын направляет Чонвона к скрытой в правом углу лестнице.       — Йа. А мы?       — Пак Сонхун, Пак Чонсон, вы можете войти, — хмуро бормочет Хисын. Из-за его ладони рука Чонвона начинает замерзать, и он слегка кривит нос. — Отдохнёшь в гостевой спальне, хорошо? Там больше солнца. Люди же любят солнце?       Чонвон рвано кивает, хотя ему плевать на солнце, удобства и так далее, и его онемевшие пальцы отпускают. На втором этаже Хисын мягко толкает первую дверь в холле, и внутри обнаруживаются толстый матрас без постельного белья, узкий диван и серые стены с большим окном. Из него видны чёрные горы, желтеющие макушки деревьев и горизонт с гладкой половинкой восходящего солнца. В эту комнату давно не заходили, потому что мебель и тёмно-дубовый пол покрыты толстыми слоями пыли и паутины.       — Тебе стоит вымыться, я пока приберусь.       Когда Чонвон моргает, рядом со слабым потоком воздуха появляются Чонсон и Сонхун. Хисын, не отрываясь от вежливого оглядывания Чонвона, протягивает ладони.       — У подножия горы есть небольшая деревенька, я возьму тебе чего-нибудь человеческого на покушать.       Чонвон не до конца осознаёт, зачем Хисын говорит всё это, поэтому продолжает молча кивать. Чонсон и Сонхун наклоняются и по очереди прикасаются губами к точёным ладоням Хисына.       — Тебе даже не интересны детали? — ощетинивается Сонхун, на что Хисын со слабой улыбкой качает головой. — Хах, отлично. Ты не знаешь, что это за Еда, видишь её в первый раз, и уже готов начать с ней нянь...       — Молчать.       Пусть приказ Хисына и звучит мягко, это до сих пор приказ. Чонвон глубоко вдыхает, готовясь к предстоящей истерике Сонхуна. На удивление, реакция совсем другая.       Сонхун послушно кивает, склоняет голову и прячет руки за спиной, и в шею Чонвона вдруг тычут кончиком морозного пальца.       — Подозреваю, это сделал кто-то из вас.       Палец Хисына, небольно царапая, горизонтально проезжает по всему горлу Чонвона и обводит красноватые следы, оставшиеся после нападения Сонхуна. Чонсон хитро улыбается и обменивается с помрачневшим Сонхуном взглядом, но ни один из них не подтверждает или опровергает предположение.       — Хочешь посмотреть на вид из окна?       Хисын вновь приобнимает Чонвона за плечи. Вблизи оказывается, что пыли и грязи в комнате больше.       — Чонвон, отныне эта комната принадлежит тебе.       Чонсон внезапно смеётся и облокачивается плечом на дверной косяк. А дальше не двигается, лишь вытягивает ногу, и его ступня подозрительно сгибается, словно натыкается на невидимую преграду.       — Как предусмотрительно, Ваше Величество.       — Не смейте трогать Чонвона.       Чонвон подпрыгивает из-за неожиданно хлопнувшей двери где-то с правой стороны. Хисын поджимает уголки губ, имитируя вздох, хотя его грудь до этого не двигалась, и бодро выводит Чонвона в коридор.       — Сначала тебе нужно помыться. Горячая вода вроде расслабляет людей.       Хисын приводит Чонвона в последнюю на этаже комнату, ванную. Она внезапно выглядит чистой и современной. Чонвона оставляют сиротливо топтаться рядом с душевой кабиной. Хисын только делает шаг по направлению к выходу, как в него врезается переместившийся Чонсон.       — О мой Создатель. Не пугай!       — Ваше Величество, нам бы с Сонхун-а тоже сполоснуться.       Хисын смеряет его неодобрительным взглядом и испаряется во тьме. Чонсон тут же перестаёт улыбаться. Чонвон бы даже сказал, что становится слишком серьёзным.       — Теперь тебя окружают три вампира. До сих пор не боишься?       — Нет.       — Мы буквально питаемся твоим видом.       — А чего мне бояться? Смерти?       — Хочешь умереть?       Чонвон облизывает пересохшие губы с привкусом пыли, но не говорит ни слова. Чонсон суживает ярко-алые глаза, внимательно вглядываясь в него. Чонвон, смотря в ответ, не видит в его глазах жизни. Ей неоткуда взяться. Здесь ни в ком, включая его, нет жизни.       — Вот, злато, держи. Надеюсь, рукава не слишком длинные.       Зрительный контакт прерывается. В ванную комнату возвращается Хисын с аккуратно сложенными штанами и пушистым свитером. Чонвон зависает на разглядывании чёрной шерсти, почему-то вспомнив, что под рабочей одеждой хён носил похожий свитер.       — Раздевайся, горячая вода осталась.       Смирно кивнув, Чонвон прослеживает, как Хисын кладёт одежду и махровое полотенце на закрытую крышку унитаза, и подносит пальцы к верхним пуговицам. Когда первые вытаскиваются из петель, Хисын мягко хмыкает.       — Какой ты быстрый.       Потрепав Чонвона по волосам, Хисын разворачивается, толкает Чонсона в грудь, и они выходят. Прежде чем задвинуть дверь, Хисын переваливается через деревянный косяк, и на его бледных губах появляется слабая улыбка.       — Чувствуй себя как дома.       Как дома.       Чонвон ещё нигде не чувствовал себя как дома. Да и что это? Та сгоревшая квартира, куда он прибегал, спасаясь от злых одноклассников? Или кровать в «Миринэ»? Или… Ким Сону?       Чонвон не знает, сколько времени сверлит закрытую дверь взглядом, но вскоре сухие глаза начинает щипать. Проморгавшись, он раздевается, бросает грязную одежду на пол и забирается в душевую кабину. Задвинутая дверь, благодаря которой пространство сужается до парочки метров, так и притягивает. Чонвон не может не оборачиваться через плечо, чтобы посмотреть. Его заперли, как закрывали в чулане в качестве наказания, и по ту сторону всегда сидел хён.       Где он сейчас?.. Жив ли?..       Чонвон никогда не тратит в ванной больше десяти минут, но сейчас задерживается, позволяя колкому кипятку бежать по напряжённым плечам и позвоночнику. Впившись подушечками пальцев в отражающуюся поверхность, Чонвон преодолевает каждый вздох и опускает подбородок к груди. Его окрашенные волосы липнут ко лбу, вода заливается в открытый рот, и сознание постепенно уплывает куда-то далеко.       Что, если хён уже мёртв, а Чонвон даже не в состоянии найти его тело? Что, если хён ищет его? Что, если в процессе он подвергнется опасности и будет убит? Успеет ли Пак Чонсон? Как хён найдёт Чонвона, если он в горах?       И самые страшные вопросы. Что, если хён не ищёт его, потому что потерял разум и воспоминания о нём? Что, если он превратился в монстра?       Чонвон плачет под шумом воды, зажимая рот рукой, и трясётся. Непонятно, что делать дальше. Он остался один и должен как-то разобраться в произошедшем, помочь хёну, но у него ничего нет. Чонвон может лишь довериться Пак Чонсону и заплатить любую цену, которую тот запросит.       Эта ванная слишком маленькая, чтобы вместить в себя вихрь его эмоций. Чонвон поспешно выключает воду и едва вытирается, вывалившись на плитку из кабинки. Мокрые волосы капают на свитер. Чонвон на дрожащих ногах ковыляет к двери. Потом переходит на лёгкий бег по направлению к крыльцу.       — Чонвон?.. Что-то случилось?       — Йа. Еда.       Чонвон игнорирует Хисына и Чонсона у перегородки на кухню, и, врезавшись плечом в заклинившую дверь, вываливается на улицу. Осенний ветер злобно бьёт в лицо, но Чонвон не возвращается. Он упрямо идёт вперёд, в первый ряд неровно возвышающихся деревьев. Периодически Чонвон спотыкается из-за скрытых травой камней, однако не сдаётся и вскоре оказывается на небольшом расстоянии от дома Ли Хисына.       Обходя вековые сосны, ели и пихты, Чонвон продолжает бороться с каменистой и уходящей то вверх, то вниз почвой. Через пару минут небольшая чаща заканчивается. Деревья остаются за спиной, впереди же прёдстаёт обрыв. Где-то внизу шумит река, солнечные лучи, ослепляя, насквозь проходят плотный туман, покрывающий горы и ровные поля вдали. Чонвон замирает, удивившись открывшемуся виду. Он впервые находится в месте, где ещё не ступала нога человека, и это одновременно завораживает и утихомиривает.       Здесь никто не способен навредить ему.       Подойдя к самому краю, Чонвон шмыгает забитым носом, вытирает рукавом свитера проступившие на ресницах слёзы и заглядывает под ноги на сплошные тёмно-зелёные макушки деревьев. Недалеко практически незаметно пролегает полоска серебряной воды.       Здесь действительно никто не сможет навредить Чонвону, однако он в состоянии сделать это сам.       Что сломается первым, когда я шагну вперёд и рухну вниз? Моё сознание или кости? Я почувствую то же, что чувствовал хён во время обращения?..       Его старые кеды истёрты почти до нуля, поэтому Чонвон чувствует тонкой подошвой каждый камушек и углубление в твёрдой земле. Он невероятно устал за целые сутки, полные беготни, истерик и страха за хёна. Чонвон наклоняется к скале, обрывающейся бугристыми уровнями, и представляет, каким выйдет падение. Люди не умеют летать, хотя шанс прочувствовать полёт всё-таки есть.       Один единственный шанс за всю жизнь.       Спрыгни. Спрыгни. Спрыгни.       — Стой.       Чонвон вздрагивает, из-за чего соскальзывает вниз и с трудом восстанавливает равновесие. Когда он поворачивается, часть земли обрывается прямо под ногами, скатываясь, и Чонвон падает на колени. Чонсон щурится, с неодобрительной хмуростью смотря на восходящее солнце, и прячет ладони в карманах плаща.       — Что ты здесь делаешь?!       — Это мне стоит спросить.       Чонсон кривит губы в злобной улыбке. Что-то подсказывает, что это наигранные эмоции. Пока что Чонвон не понимает, что происходит в чужой голове. По первому ощущению кажется, что всё, что делает или говорит Чонсон — притворство.       Будто ему есть что скрывать.       — Я уже говорил, что твоя кровь необходима для поисков Новорождённого.       — Может, он и не найдётся.       — Найдётся.       — Его могли убить.       — Он жив. Ну, относительно жив, сам понимаешь.       — Откуда такая уверенность?       — Я не уверен, что твой хён жив, а знаю, что твой хён жив.       Чонсон бесшумно подходит ближе, не помогая Чонвону выбраться с края обрыва, так что он остаётся на месте. Присев на корточки, Чонсон вытаскивает ладони из карманов и кладёт пальцы на внутренние стороны бёдер. Его задумчивый взгляд блуждает выше головы Чонвона по красочной природе.       — Я, конечно, понимаю, что это место идеально для самоубийства, но не торопись.       Брови Чонвона изумлённо приподнимаются. К нему тоже приходила мысль, что на Чирисан нестрашно умирать. Невольно склонив голову, Чонвон наблюдает за Чонсоном: тот ничего не делает, лишь изучает дикий пейзаж.       Некоторые пряди из тёмной чёлки Чонсона падают на лоб. В бордовых радужках бликами отражается раннее солнце, как отражался пожар, и это придаёт иллюзию жизни. Не сдержавшись, Чонвон проходит взглядом дальше, по всему лицу, бровям, пепельной коже, тёмно-красным губам и выточенным скулам. Чонсон разрушительно красив, как красивы Сонхун, Хисын и, наверное, все остальные мертвецы.       Чонвону жаль, что он — нет, потому что красота является отличным инструментом.       Когда он спускается к открытому вороту белоснежной рубашки и выглядывающей верёвочке от крестика и поднимается к кадыку, Чонсон перехватывает его взгляд. Он по-прежнему выглядит таинственно суровым.       — Что?..       — Ты хочешь умереть. Уверен, что справишься с последствиями?       — С чего ты взял, что я хочу умереть? — Чонвон фыркает, будто у него спросили ерунду. Хоть это и правда, Чонвон ни за что на свете не станет обсуждать заманчивый шёпот с посторонним челове... Нет, не с человеком. С вампиром.       — За прошедшую ночь ты хотел сгореть заживо, задохнуться дымом, провоцировал меня заколоть тебя, дважды спровоцировал Сонхун-а и минуту назад собирался спрыгнуть. Либо ты хочешь умереть, либо искушаешь Истинного Бога, — ровно отвечает Чонсон, в его голосе ничего не меняется. — Не провоцируй Сонхун-а, он не понимает, когда его пытаются «взять на слабо».       — Не учи меня жизни.       — Ещё бы я знал эту жизнь, чтобы учить кого-то.       Чонсон пренебрежительно ухмыляется и его лицо затапливает презрением. Вряд ли к Чонвону. Он смотрит куда-то в сторону, затем, о чём-то подумав, трясёт головой и встаёт на ноги.       — Думаешь, убить себя легко? Ты не представляешь, сколько для этого нужно смелости и решимости.       — А ты, значит, представляешь? — Чонвон закатывает глаза, потому что, да, бессмертное существо идеально подходит для рассуждений на тему жизни и смерти. Чонсон закатывает глаза в ответ. — Да чего ты прицепился ко мне?!       Чонсон игнорирует явное раздражение Чонвона и наклоняется, протягивая открытую ладонь. На ней заметен едва видимый порез Договора.       — Твоя кровь — главный ключ к успешному нахождению Новорождённого! Не спеши убивать себя! — вдруг радостно предупреждает Чонсон. Его настроение снова меняется, и у Чонвона начинает болеть голова, так как он не успевает и не понимает. — Пойдём со мной, огонёк.       Чонвон смотрит на Чонсона снизу вверх, вжимаясь коленями в острые камни, и перед глазами в виде кадров сменяются воспоминания: как Чонсон по какой-то причине удачно оказался рядом, когда хёна обратили, как он поднял потерявшего сознание Чонвона на руки, как он кормил Сонхуна и как взял Чонвона за горло, не отражаясь в зеркале.       Разум так и кричит Чонвону, что он не должен пожимать руку дьявола и становиться частью рискованного мира вампиров.       И как раз поэтому Чонвон выпрямляется, берётся за ладонь Чонсона, позволяя поднять себя, и его встречает неестественное тепло аккуратных пальцев.