L'appel du vide

      — Чонвон?..       Чонвон, шмыгнув носом, проходит мимо Хисына и Сонхуна и чувствует на необъяснимом уровне, что Чонсон проскальзывает за ним. Хисын догоняет их спустя минуту, причём в его руках откуда-то появились ведро с чистой водой и бесформенная тряпка.       — Подожди, не заходи.       Чонвон послушно останавливается у порога. Он отводит плечо, чтобы пропустить, но Хисын по неизвестной причине не торопится и застывает на самом пороге, словно впереди появилась невидимая стена.       — Пригласи меня, пожалуйста, я приберусь.       — Пригласить?..       — Эта комната отныне принадлежит тебе, поэтому вампиры не могут заходить без Приглашения, — смущённо объясняет Хисын. — Тебе нужно назвать вампира по имени и фамилии и разрешить войти.       Чонвон недоумённо промаргивается, оглядываясь на вампиров. Загадочно улыбающийся Чонсон с поощрением кивает. Это комната теперь его?.. Как это?.. Это что-то его личное?.. Зачем?       — Эм… Ли Хисын, заходи?..       — Благодарствую!       Хисын оказывается в комнате за два широких шага. Чонвон без дальнейших указаний продолжает стоять на месте. Чонсон с любопытством заглядывает внутрь и, видимо, не находит ничего интересно: едва Чонвон моргает, рядом никого. Только порыв ветра от незаметного перемещения.       — Дорогой, у тебя есть любимая еда?       Чонвон не отвечает, потому что знает около пяти названий из всей корейской кухни, а с хёном они в основном питались полуфабрикатами или рамёном с курицей. Не услышав ответа, Хисын с вопросительным м? оборачивается. Песок, пыль и паутина под его изящными руками постепенно исчезает.       — …нет…       — О… не тревожься, мы с Сонхуном попросим состряпать тебе что-нибудь вкусное, — обещает Хисын, источая столько дружелюбия и хорошего настроения, что Чонвон инстинктивно насупливается, отступая во тьму коридора. Это странно. Это очень странно.       Следующие двадцать минут Хисын старательно вымывает пол, протирает деревянную раму и застилает толстый матрас. Чонвон продолжает не двигаться, и Хисын, с чего-то посчитав, что он стесняется, вводит его в комнату как маленького.       Чонвон не стесняется. Он думает, что это лишнее и должно происходить не с ним.       После того как Чонвон укладывается, завернувшись в тонкое одеяло, Хисын желает сладких снов и задвигает дверь до глухого щелчка. Словно по волшебству веки тяжелеют, и Чонвон ждёт, что быстро заснёт.       Но он не засыпает, потому что в теле что-то неприятно натягивается. Это беспокойное состояние, щекочущее сознание, и Чонвон ловит подходящую истерику раньше, чем она накрывает его.       Хисын снова закрыл дверь.       Чонвон со стуком спрыгивает с матраса, семенит к выходу и с кряхтением отодвигает створку до конца. Убедившись, что его не заперли, тёмный коридор хорошо просматривается, а полупустое пространство не ограничено непрерывным квадратом, Чонвон заползает обратно под одеяло, закрывается до забитого после слёз носа и… засыпает.       Выходить на солнце, чтобы взять лекарства и еду для Еды? Сонхун ни за что не сделал бы это добровольно. Он не прислуга, чтобы унижаться, как это делает Кормилица его Клана.       Однако… он всё же идёт.       Потому что так сказал Хисын-хён.       Он совсем не изменился, и данный факт вызывает у Сонхуна лёгкое чувство тревоги: в последнюю встречу Хисын выглядел худым и слабым. Очевидно, что он давно не кормился, потому что светло-красные глаза выдают его с потрохами.       Раньше, ещё до межклановой войны, Хисын считался сильным и властным Обречённым, сейчас от этого не осталось и следа. Сонхун знает причины, из-за которых он стал мягче, отказался от вампирского общества и выбрал отшельничество, но в глубине души всё же надеялся, что хён передумает.       На протяжении долгого времени он проявлял чуткость и внимание по отношению к Еде, чуть ли не единственный использовал слово «Человек» и уважал обитателей подвала. Сонхун ненавидел это. Ненавидел он также скорбь, которую хён нёс сквозь бесконечную жизнь.       Их отношения начались несколько сотен лет назад, когда Сонхун Проснулся. Её Величество и Хисын стали первыми, кого он увидел после сухого вздоха, в то время как мёртвый Сир лежал в ногах. Тогда Сонхун ещё не знал, почему Её Величество убила того вампира.       Сразу после Пробуждения он ступил на бесконечную тропу из отчаяния, любви и безуспешных попыток стать для хёна кем-то особенным. Его жизнь была полна счастливых пауз и борьбы с тоской по непроснувшимся членам семьи Ли. Сонхун знал историю его Пробуждения и упорно старался стереть этот эпизод собой. Он старался стать для Хисына послушным названным Дитё, умелым любовником, преданным другом и верным соратником; он пытался стать всем. Единственное, чего Сонхун по-настоящему хотел, — спасти хёна от разрушающей силы утраты.       У него не получилось.       Если бы Хисын решил покинуть Корею, как остальные Обречённые, и уехать куда-нибудь далеко, Сонхун, не раздумывая, бросил бы Клан «Чан» и поехал за ним. Если бы Хисын решил бежать, Сонхун сбежал бы вместе с ним.       Только Хисын не бежал.       Он стоял на месте, и Сонхун беспомощно наблюдал, как любимый хён терял могучую силу и влияние Обречённого.       Еда и Чонсон остаются под защитой дома. Хисын и Сонхун начинают неторопливо спускаться по пологому холму с противоположной стороны горы. Механические часы на правом запястье Сонхуна под рукавом подсказывают, что до того, как солнце обретёт разрушающее влияние, осталось чуть меньше пяти часов.       — Мы без… скорости? — уточняет Сонхун, когда замечает, что Хисын не торопится сорваться с места.       Качнув головой, тот плавно перепрыгивает плоский камень.       — Хён, сколько в тебе человеческой крови?       — Совсем немного.       Сонхун открывает рот, готовый возмутиться, но Хисын мягко улыбается и снова ведёт головой:       — Мне много и не нужно. Я ничем не занимаюсь.       Ничем. У Сонхуна пережимает желудок.       — Чем же ты развеваешь скуку?       Хисын загадочно пожимает плечами и постепенно ускоряется, Сонхун спешит догнать. Шагая по пыльной земле, он очевидно портит дорогие туфли, но не обращает внимания.       — Помогаю Ли Хи. Перешиваю дневники Обречённых.       — Ли Хи?              Незнакомое имя цепляет. Сонхун равняется с Хисыном, сгорая от желания соприкоснуться, и держит дистанцию. Спустя несколько метро равнина заканчивается, вместо неё начинается небольшой подлесок.       — Деревенька, куда мы направляемся.       Сонхун кивает и утыкается взглядом под ноги, чтобы не спотыкнуться. Среди деревьев тихо, тишину едва ли нарушают птицы и мелкое зверьё. Ветра почти нет. Вдохнув смолистый запах хвои, Сонхун украдкой смотрит на невозмутимого Хисына. Рад ли он, что они встретились? Скучал ли по Сонхуну? Дрожит ли также внутри от нехватки касаний?       С того проклятого дня, как у него нагло забрали настоящую жизнь, в груди Сонхуна бесконечно тлеет огонь. Иногда он разгорается, выливаясь в нечто ужасное, а иногда уходит в противоположную сторону, плавит изнутри, и Сонхун становится единственным, кто ощущает незаживающие повреждения.       Он — единственный, кому больно.       Рядом с Хисыном это неизменно второй вариант.       — Что створилось, Сонхунни?       Хисын хитро прищуривается, будто может прочитать его, что вполне вероятно, и он глупо растекается от ласкового прозвища, которое давно не слышал.       — Ты желаешь что-то спросить у меня? Или сделать?       Это поощрение к действию, и Сонхун знаком с подобным сценарием. Он приостанавливается. Лукавая улыбка освещает пепельное лицо Хисына и розоватые глаза. Он отшагивает, его походка привычно пластична. Это то, по чему Сонхун сходит с ума больше всего. То, как Хисын разговаривает и двигается — словно неземное существо. Так и есть. Он целиком — божество, появившееся на Земле, чтобы благословить мир.       В глазах Сонхуна Ли Хисын мог затмить самого Истинного Бога.       — Дорогой? — зовёт Хисын, не дождавшись ответа.       Сонхун впитывает взглядом каждый сантиметр его лица, шеи и тела, скрытого одеждой. Хисын невольно врезается спиной в невысокое дерево. Лёгкий порыв ветра шуршит желтеющей листвой, и Сонхун подходит почти вплотную.       — Я могу коснуться тебя?       Он спрашивает осторожно, потому что не уверен, что Хисын в данный момент не находится в плену скорби. В ответ звучит мягкий смех, он проходит по телу и расцветает в груди. Ему разрешили.       — Ты не изменился.       Сонхун отмечает это, едва касаясь запястья Хисына сквозь белый свитер, и поднимается кончиками пальцев к плечу. Почти не задевает, потому что боится сломать, хоть страх и бестолковый. Если Хисын выпьет достаточное количество человеческой крови, он сможет, не утруждаясь, разорвать Сонхуна на несколько частей.       — Ты… Я скучал, хён… А… ты?..       — Как я мог не скучать по самому любимому Дитё?       В сказанном нет смысла, так как у Хисына нет других Дитё, однако Сонхун всё равно расправляет плечи и становится выше. Да, самый любимый. Верно.       — Надеюсь, ты живёшь достойно? Слушаешься Вонённи?       — С-слушаюсь.       — Как там дела у нашего Клана? Вонённи приводила Новорождённых после войны?       — Троих.       Сонхун наконец опускает ладонь на талию Хисына. Она ощущается стылой, словно настоящий кусок льда, но мягкой, и так и манит сдавить пальцы. Страх навредить испаряется. Он дорвался до того, о чём мечтал последние одиннадцать лет.       — Ты, кстати, тоже не изменился.       Голос Хисына похож на мурлыкание, когда Сонхун нависает, и он пробегается ладонями по рукавам чёрного пиджака. Далее грудь, живот, открытая шея и бритая челюсть — Хисын оглаживает их по очереди, затем останавливается на ослабленном галстуке.       — При полном параде даже в диком лесу.       Сонхун не отвечает, наблюдая, как двигаются манящие губы Хисына, и ему столь хочется поцеловать их, что рука, лежащая на талии, дёргается.       — Ты же большой мальчик. Следует быть аккуратнее.       Щёлкнув языком, Хисын неодобрительно качает головой, потом поправляет галстук, и Сонхун выдыхает, представив, как он превратится в удавку. Хисын может делать с ним что угодно, и Сонхун в любом случае будет благодарен.       — Ничего, я позабочусь о тебе, пока вы здесь.       Сил сдерживаться нет. Сонхун склоняется к Хисыну, зажимая между собой и скрипящим от напора деревом, и в конце концов целует его. Ледяные ладони находят путь к шее, в небольшой андеркат на затылке, и Сонхун обретает окрылённость. Радость. Пусть и для Хисына их близость не столь значима, он неописуемо счастлив.       Всего на мгновение, пока Хисын отвечает на поцелуй тягуче медленно, будто растягивает крупицы времени, Сонхун позволяет разыграться воображению, что его мечта исполнилась. Что Хисын не ушёл из особняка, забыл о несправедливо ушедшей семье, сотворил между ними Связь и принял Сонхуна как вечную Пару.       Хисын лишь целует его, притягивая за галстук, а Сонхун уже сгорает, сдаваясь внутреннему пожару, и эта боль кажется правильной. Всё так, как должно быть.       Сонхун чувствует себя полноценным рядом с Хисыном.       А без него долго не протянет.       — Сонхунни.       Хисын смеётся, его мелодичный смех окутывает пространство вокруг, оседает на Сонхуне, и он готов рухнуть на колени. Не для секса, нет. Сонхун жаждет проявить покорность и верность.       — Ты и правда не изменился. До сих пор нежный и послушный.       — Только для тебя.       Облизнувшись, Сонхун сглатывает и припадает губами к шее Хисына. Он пахнет шерстью, хвойным лесом и песком. Сонхун вдыхает полной грудью, не останавливая хаотичные движения губ. Поцелуи выходят неровными и мокрыми, потому что Сонхун торопится, словно кто-то отнимет хёна. Вновь звучит воздушный смех. Сонхун сцеловывает его улыбку, щёки, лоб, и вскоре Хисын отстраняется.       — Нам надобно взять еды и одежды для Чонвона.       — П-пусть отправится к Отцу от голода.       — Не торопись, любимый.       Хисын кладёт ладонь на линию челюсти Сонхуна, приподнимая подбородок. Он повинуется. Его пальцы непроизвольно сжимаются вокруг холодной талии. Вторая ладонь Хисына тем временем спускается по крепкой груди, застёгнутому пиджаку и портупее с ножом, замедляясь на бедре. Хисын оглаживает внутреннюю сторону его ноги и задевает член. Сонхун неосознанно дёргается.       — Дела сначала, веселье после, хорошо?       Хисын смотрит снизу вверх с бесовской улыбкой, словно сам Ложный Бог обрёл обличие, отчего Сонхуна ещё сильнее встряхивает. Под кожей трещит привычный огонь, требующий освобождения, и хочется взять Хисына прямо здесь, когда ветер шуршит сухой листвой над головой, а косые лучи слепят глаза.       — Пойдём скорее.       Сонхун чётко осознаёт, что не может делать то, что хочет. Никогда не мог. Побег к Чирисан стал исключением и вряд ли останется безнаказанным. Наверняка Её Величество уже знает. Она со сто процентной вероятностью натянет поводок и заставит ответить за непослушание.       Это, увы, неизбежно.       Хисын выскальзывает из рук Сонхуна и спокойно улыбается. Для него произошедшее не столь важно. Сонхуна треплют по щеке. Хисын продолжает движение, пока Сонхун поправляется в классических штанах. Опять придётся терпеть и ждать.       Остальной путь проходит под шум раскрывающейся осени. Сонхун идёт за Хисыном через заросшее поле дикой пшеницы и отстранённо наблюдает, как погибшие колоски колеблются вместе с жухлыми цветами. Вокруг темнеют горы, золотеют леса и перекатываются друг в друга равнины. Сонхун неожиданно чувствует себя слишком маленьким по сравнению с необузданной природой.       Здесь можно потеряться навсегда.       Сонхун отвлекается от дурных мыслей, когда узкая тропинка заворачивает за каменистый пригорок, и встречает с десяток деревянных ханоков. Они построены полукругом напротив пригорка, вероятно, чтобы солнце проникало внутрь, в середине стоят редкие столбы с проводами и нечто, похожее на церковь, колодец и баню (что определяется по сероватому дыму из кирпичной трубы). За одинаковыми домиками расположены длинные поля, глиняные чаны, курятники и овчарники; у самого края припаркован старый пикап. Сомнительно, что он заводится.       Раннее утро, но жители деревни очевидно на ногах. Они живо передвигаются, что-то носят и задорно перекрикиваются, однако, как только Хисын уверенно спускается к первому ханоку, бросают дела и замолкают. Сонхуна внезапно осеняет.       — Хён, мы не…       — Нет необходимости, — на губах Хисына появляется снисходительная ухмылка, а плечи расправляются. Сонхун узнаёт в его позе выдержку Обречённого. — Тётушка Сим!       — Покровитель Ли!       К ним спешит полноватая бойкая женщина. Хисын позволяет обнять себя. Низко поклонившись, Еда направляет на Сонхуна любопытный взгляд и вздрагивает, встретившись с его ярко-алыми глазами.       — Ой, извините, эт я с непривычки. Покровитель впервые приводит кого-то из… «своих».       — Его Высочество Принц Клана «Чан» и Дитё Обречённого Ли Хисына господин Пак Сонхун, — высокомерно представляется он. В отличие от Хисына, который едва ли напоминает вампира, Сонхун никак не похож на человека. Еда ёжится.       — Д-добро пожаловать в деревню Ли Хи, господин… э-э… Пак, я староста Сим Субин.       — Что значит «Ли Хи»?       Обычно в названиях скрыт особый смысл. Хисын мягко хмыкает, он странным образом удовлетворён вопросом. Еда смущённо улыбается, указывая широко раскинутыми руками на покрытые соломой ханоки и заинтересованных жителей за спиной.       — Мы переименовали нашу скромную деревеньку в честь нового благодетеля, господина Ли Хисына. Он помогал нам с тех времён, как я была малышкой.       Еда неловко кашляет, почесав морщинистую кожу на подбородке. Она выглядит обгорелой, засушенной и повреждённой тяжёлым трудом в дешёвой рубахе в клетку и широких штанах.       — Покровитель, а вы к нам в гости или по надобности? Услужим, чем сможем.       — О, да, тётушка, мне кое-что нужно.       Приобняв Еду за покатые плечи, Хисын вальяжно вышагивает по главной дороге. Сонхун, на которого перестали обращать внимание, приглушённо рычит и движется за ними незаметной тенью.       — В моём доме появился человеческий ребятёнок. Я не знаю на какой период времени, но не могли бы вы предоставить ему еду, одежду по размеру и лекарственные травы?       — Конечно! Может, вам требуется что-то ещё?       Вместо ответа Хисын оборачивается через плечо на плетущегося Сонхуна. Тот отвлекается от рассматривания убогой деревенщины и внутреннего, довольно скудного убранства приоткрытых ханоков.       — Бензин. Святая вода.       Еда принимается за рассказы о последних делах деревни, и, пока Хисын внимательно слушает, задавая уточняющие вопросы, Сонхун хмуро бредёт позади верным охранником. Он отвлекается только тогда, когда во внутреннем кармане пиджака вибрирует телефон. Закатив глаза из-за имени контакта, Сонхун принимает вызов.       — Что?       — Р-р-р, Её Высочество как обычно не в настроении, — чарующий голос Ким Гаыль ослабляет раздражённую хватку на чёрном корпусе. Сонхун выдыхает. — Как делишки, малышка?       — Тебе нечего делать?       — Ах! Как ты догадалась?       — Что, Джиун не спасает от скуки?       — Мы в официальной ссоре.       — А когда вы не в ссоре?       Гаыль смеётся, её голос сливается в приятный перезвон, и Сонхун так часто слышал его за повторную жизнь, что способен воспроизвести по памяти. Прислушавшись, он понимает, что на фоне ни единого звука.       — Где Гонук?       — М?.. А. В гробу.       — Что у вас опять произошло?       — Я вскрыла его горло каблуком.       Гаыль вдруг звонко цыкает, следом шипит, и Сонхун в ответ грузно выдыхает. Нашли чем заняться. Как малые Новорождённые, ей-истинному богу.       — Дживон-онни по-новой заточила мне клыки, а этот дуралей предложил тренировочный бой. Не будь у него и правой руки, я бы всё равно не дала фору!       — …и когда он Проснётся?       — Через пару часов.       Гаыль злорадно хихикает, вынуждая Сонхуна недовольно засопеть. Лучше бы они с таким рвением контролировали вампиров вне Кланов и запрещённые Пробуждения.       — Что насчёт Новорождённого и его донсэна? Есть новости?       — Пока нет. Мало следов.       — М-м-м… Кровь младшего пробовал?       — Ты за кого меня принимаешь?       — Она чистая?       — …чистейшая.       Пусть Сонхун и тлеет желанием свернуть донсэну Новорождённого шею, врать не станет. Его кровь — одна из самых питательных за последние месяцы, даже смешанная с кровью Чонсона. Ни одна Еда в подвале особняка не сравнится. Раньше подобную находку назвали бы Золотой.       — Кто сообщил о Пробуждении? Кто узнал их имена? С кого эта треклятая история вообще началась?       — Эм, не имею ни малейшего понятия? Мне рассказал Кей, — Сонхун представляет, как Гаыль легкомысленно дёргает плечом. Конечно, это же не она ищет нарушителей Правил Обречённых.       — Добейся с помощью Дживон-щи разрешения допросить его. Это важно. Возможно, мы упускаем детали…       — Не ворчи, цыц!       — Гаыль, — зовёт Сонхун, начиная терять терпение. — Узнай у Чхве Ёнджуна, кого давно не видели в общине. Не исключено, что он сбежал и Пробудил кого-то ещё.       — А секси Пак Чонсон что делает? Почему ты выполняешь его работу?       — Это приказ Её Величества.       Сонхун вкратце передаёт суть разговора, случившегося перед отъездом из особняка впервые за последние одиннадцать лет. Гаыль некоторые минуты молчит, и ясно, что она о чём-то задумалась. В конце концов Сонхун слышит лаконичное:       — Печально. Ох, кстати, готовься.       — Что случилось?       — Где-то полчаса назад Верховный связывался с мамми. Удачи.       Чёрт!       Гаыль без прощания отключается, а Сонхун замедляется, так как Еда подводит их к самому далёкому ханоку. Проигнорировав Приглашение, он отходит к недалеко шумящему ручью и пялится на экран телефона. Тот чуть ли не мгновенно загорается вторым вызовом.       Сонхун задерживает дыхание и склоняет голову к вытоптанной дороге, сосредотачиваясь на пыльных оцарапанных туфлях. Дрожащий палец еле попадает по зелёной кнопке.       — Что же, здравствуй, мой принц.       Её голос похож на шорох ветра больше, чем настоящий ветер, тревожащий одежду и волосы в данный момент. По загривку Сонхуна пробегает целый девятый вал из мурашек.       — Здравствуйте… Ваше Величество.       — Не скажу, что разочарована, но и не удивлена. Ты продолжаешь радовать преданностью. Жаль, что она обращена не ко мне.       Чан Вонён говорит спокойно и мягко, почти шёпотом. Сонхуну становится холодно, но не из-за осенней погоды. Ему холодно из самого нутра, и на мгновение его колкое раздражение замерзает.       — Объясни, будь добр, почему я узнаю о нападении стригоев не от тебя или Ким Гаыль, а от Правящего соседнего Клана? Это столь незначительно для тебя?       — Нет…       — Почему вы оставили там человеческий труп и остатки стригоя?       — Мы… Мы не смогли по-другому, мы т…       — Забыл о существовании Пак Гонука? Ты настолько глуп, что не в состоянии…       — Мы просто забыли! — взрывается с рычанием Сонхун и подаётся вперёд, словно Её Величество стоит перед ним. В груди постепенно расцветает едкая злоба.       — Как-то незрело, не считаешь?       Вонён хмыкает, что вызывает очередную волну бешенства. Её Величество слишком хорошо знает Сонхуна, который не передавливает телефон лишь из-за последних крупиц трезвого ума. Но… в глубине души он правда злится на себя. Они с Чонсоном действительно не избавились от распотрошённого тела Еды.       — Дома тебя ждёт наказание, однако о нём позже, — милосердно обещает Вонён и, не позволяя возразить, продолжает: — Послушай-ка следующее: Шигета Харуа сообщил, что его Охотники начали находить трупы внеклановых вампиров. Обглоданные трупы.       Сонхун мгновенно забывает о том, что его отчитали, как Новорождённого.       — Мы решили, что виновны стригои. Очень похоже на то, как они обращаются с Едой.       Сонхун молчит, не представляя, что сказать. Да, стригои всегда были проблемой, навязчивой мошкарой и отвлекающим неудобством, только вот они никогда не питались высшими вампирами. Своим же видом. Это связано с объявившейся Покоряющей?       — Шигета Харуа хочет познакомиться и установить перемирие, — после недолгого молчания говорит Вонён, вероятно, догадавшись о мыслях Сонхуна. — Поэтому, если встретишься с кем-то из её Покорных в пригороде, не отказывайся от близкого знакомства.       — «Покорных»?       — Её приближённые. Она никому не показывается, но ты точно сможешь увидеть её.       — Почему?       — Потому что ты — принц, Сонхун-а, не забывай, — он чувствует, как на расстоянии тысячи километров Вонен насмешливо улыбается, точно разговаривает с несмышлёным ребёнком, и его пальцы автоматически сжимаются. — По возможности узнай, чего она хочет.       — А вы, как я понимаю, продолжите прятаться в особняке? Пока я рискую жизнью? — вспомнив о недавних стригоях, Сонхун прикусывает язык, чтобы не разразиться шипением. Её Величество ни за что не покинет территорию Обречённых. — Как я буду вести переговоры с низшими вампирами, если разумом владеют единицы?       — Ты что, боишься, мой дорогой? Не имеешь права, — с воздушным смехом порицает Вонён, что вызывает в Сонхуне очередную недовольную дрожь. — Если тебе так страшно из-за встречи с ними, потренируйся на Пак Чонсоне. Или на своём возлюблённом. Уж тут-то точно не прогадаешь... Ах да. Не смей разочаровывать меня, если не готов столкнуться с последствиями.       Прежде чем Сонхун успевает ответить, Вонён заканчивает разговор и оставляет его догорающей яростью головешкой.       Старая карга.       Просыпается Чонвон уставшим. У него по-прежнему нет ни телефона, ни часов, поэтому неизвестно, сколько прошло времени. По ощущениям — не более трёх часов. Дополнительной подсказкой становится не стоявшее на месте солнце, чьи лучи теперь освещают противоположный угол комнаты.       Перекатившись на спину, Чонвон поднимает глаза на серый потолок и глубоко вздыхает. Из-за приоткрытого окна свежо и приятно дышится. Чонвон продолжает лежать, ни о чём не думая. Единственное, о чём он вспоминает, так это утверждение Хисына, что отныне комната принадлежит ему. Немыслимо. У него прежде не было личного пространства. Что делать с таким огромным количеством метров? Ощущается, как королевские покои.       Голова ненавязчиво болит в висках, а в горле пересохло. Пора подниматься. Кроме сна Чонвону не дали никаких указаний. Он встаёт с толстого матраса, натягивает на замёрзшие ступни махровые носки и выходит в холл второго этажа. Там пусто. В доме царит абсолютная тишина.       — Хисын?.. — на пробу осторожно зовёт Чонвон, продвигаясь к лестнице в конце коридора, и прислушивается. — Чонсон?..       — Чего?       Чонвон подпрыгивает, чертыхаясь, когда перед носом появляется знакомое лицо, и на секунду замирает от увиденного. Чонсон висит вниз головой, его волосы и край свитера поддаются гравитации, а сам он сидит по-турецки на потолке.       — Какого?..       — Вампирская причуда.       Пожав плечами, Чонсон спрыгивает.        — Крайне полезно, когда нужно застать кого-то врасплох. Хотя слишком энергозатратно, крови не хватит.       — Э… Что ещё вы умеете?       — И не вспомнишь что, — обольстительно улыбнувшись, Чонсон подмигивает. — Ты выспался?       Совсем не ожидая подобного вопроса, Чонвон решает не отвечать. Мало ли, что происходит в мёртвой голове, может, это какая-нибудь подвязка к издёвке. Он молча спускается по лестнице в поисках воды. Вряд ли Хисын поругается, что у него что-то взяли без спроса, а так хоть головная боль пройдёт.       Чонсон спускается тоже, будто самолично записался в личные телохранители, и Чонвон неспеша преодолевает полумрак первого этажа и ширму. Кухня приятно удивляет чистотой и белой мебелью. Чонвон осматривается в поисках стакана. Приподнявшись на носочки, он только открывает дверцы шкафчика над раковиной, как его неожиданно таранят со спины и прижимают к нижней тумбе. Бледные пальцы хватаются за цветное стекло на мгновение раньше. Чонсону даже не нужно тянуться наверх, и Чонвон гневно толкает его локтем.       — Отстань.       — Вдруг поранишься? — Чонсон неестественно улыбается, протягивая светло-зелёный стакан.       — Ты теперь будешь охранять меня от любого поноса? Я на подобное не подписывался.       — Мы заключили Договор, душа моя. Я не могу игнорировать столь серьёзную деталь.       — Что будет, если ты не выполнишь его?       — Я умру.       С чего Чонвону бояться вампиров, если перед ним стоит какой-то клоун, где-то по лесу бродит безобидная истеричка, и также есть Хисын, подаривший столько дружелюбия и вежливости, сколько он не получал за всю жизнь? Это просто смешно.       Чонвон дёргает за кран и делает первый глоток. Рот и горло тут же омывает свежестью, и он почти чувствует себя человеком. Ещё бы поесть и успокоить болезненно тянущий живот…       — А какая вода на вкус?       — Отъебись, — выдавливает Чонвон сквозь сжатые зубы.       Чонсон, напоминая ребёнка, упрямо мотает головой. В свитере и спортивных штанах Хисына, без оружия и плаща его фигура становится хорошо заметна, и Чонвон невольно подмечает, что так он не выглядит большим и широким.       — Иди позанимайся делами.       — И какие у меня могут быть дела? — Чонсон криво ухмыляется, из-за чего верхний клык цепляется за нижнюю губу. Чонвон устало вздыхает.       — Я не знаю, что вы делаете в свободное время. Побегай по потолкам, пососи чью-нибудь кровь. Подерись.       — Нет, огонёк, я лучше понаблюдаю за тобой.       Чонсон отвечает ему настолько сладким тоном, что начинает тошнит. Да пофиг. Чонвон ни разу не считает себя любопытным, но ему почему-то интересно новое место. Отодвинув одну из входных дверей, он высовывается наружу и замечает, что один из бутонов диких роз оторвался. Чонвон без задней мысли отрывает его до конца, принюхивается к терпкому аромату, исходящему от нежно-розовых лепестков, и возвращается в дом. Неосознанно напрягшийся Чонсон автоматически отшатывается, стоит Чонвону сжать пальцы вокруг стебля.       — Не порежься.       — Отвали, говорю!       Между диваном и телевизором стоит кофейный столик. Чонвон кладёт оторванный бутон на прозрачное стекло и продолжает исследования: заглядывает во все комнаты подряд, изумлённо поднимает брови на прямоугольную икону в углу у лестницы и в конце-концов возвращается на второй этаж. Чонсон, конечно же, ходит за ним попятам.       — Йа, Еда. Я хочу есть.       Когда Чонвон завершает мини-экскурсию и оказывается в своей комнате, Чонсон остаётся на пороге, прижимаясь щекой к деревянному косяк. Фальшивая наигранность постепенно сходит с его бледного лица.       — Ты вроде недавно ел. Я так умру из-за потери крови.       — Ты восстанавливаешься быстрее обычного, не переживай.       В глазах Чонсона тоже всё меняется, и Чонвон неожиданно находит там что-то тёмное. Не привычное отсутствие души, а нечто другое, более грязное.       — У тебя вкусная кровь.       — И что?       — Она заставляет меня чувствовать себя живым.       Чонвон громко фыркает. Это «откровение» похоже на собачий бред. Чонсон не может быть живым из-за его крови. Во-первых, в Чонвоне нет ничего особенного, а во-вторых, он мёртвое существо и никак не похож на живого.       И этот факт не особо заботит Чонвона. Чем Чонсон хуже мужчин, трахавших его в клубе? Он хотя бы не притворяется, что лучше остальных и преимущественно лучше Чонвона.       — Пригласи меня.       Чонсон не то требует, не то просит, дёргая подбородком на матрас у стены. Он постепенно растерял раннюю весёлость, что Чонвон не успел заметить. Нет ни единой причины послушаться, однако отказать почему-то невозможно.       — Теперь сними браслет и цепь.       Чонвон повинуется и здесь, будто под воздействием гипноза, хотя сомневается в его существовании. Дело в самом Чонсоне — в тяжёлом взгляде, из-за которого внутри всё обмирает, в несправедливо красивом лице и низком голосе. Когда Чонвон слышит сквозь толщу тумана стук упавшего серебра, Чонсон медленно растягивает губы в похвальной улыбке, и затем что-то происходит. Чонвон не сразу понимает, но каким-то образом вдруг оказывается вжатым в окно без подоконника. Шею холодит скользкое стекло.       — Тебя когда-нибудь трахали так, стоя? — Чонвон давится воздухом, ощущая твёрдое тело на своём, и, чёрт возьми, оно ни капли не похоже на мёртвое. — Или я буду первым?       В обычной ситуации, если бы Чонвон был в клубе, он бы последовал образу скромного мальчика и фальшиво застеснялся, только сейчас он не в клубе. От явного намёка становится жарко, и Чонвон упирается ладонью в грудь Чонсона. Кончики пальцев встречаются с каменными, выточенными мышцами. Безумно хочется пойти ими дальше. Но нет, это слишком скучно.       — А кто разрешит?       — Ой, не смеши.       — Кто сказал, что я поддамся? — едко выдыхает Чонвон, подаваясь к лицу Чонсона. Их разделяют миллиметры, которые даже не получится сосчитать. В ожидании ответа он стучит ногтями по грудной клетке Чонсона и случайно нащупывает под чёрной тканью деревянный крестик.       Бархатно рассмеявшись, Чонсон опускает голову, и Чонвон резко отводит свою. Возможно, это очень глупо, учитывая его прошлое, но… он ещё не целовался. Он не позволял никому целовать себя. После того, как Чонвон однажды увидел, как Юджин-нуну насильно облизывал и лапал самый крупный воспитатель, он решил, что не будет унижаться.       — Когда-нибудь я трахну тебя так сильно, что ты вообще забудешь о желании перечить, — в голосе Чонсона проступает характерная хрипотца. По ней Чонвон всегда определял степень возбуждения своих клиентов. — Запомни мои слова.       Чонсон внезапно отстраняется, дурашливо выпячивает губы и показывает пальцами знак «победы». Чонвон ошарашенно выдыхает. Следом Чонсон валится на матрас с раскинутыми руками. Что это, блять, такое? Кто сначала пробуждает бушующее желание, а потом притворяется, что ничего не было?       Расставив колени, Чонсон с намёком хлопает по бёдрам. Чонвон непонимающе хмурится.       — Я голоден, давай. Иди сюда.       Это почему-то пускает по позвоночнику Чонвона очередную дрожь. Он послушно седлает Чонсона. По его пятой точке пробегают тёплые пальцы, приближая к себе. Чонвон невольно скатывается, автоматически хватается за надплечья Чонсона, и тот поджимает уголок губ.       Чонвон чувствует себя обманутым, будто ему пообещали приз и обманули. Вместе с этим в груди вспыхивает нечто, похожее на вызов. С ним играют? Провоцируют? Ещё ни один мужчина из клуба не вызывал столько эмоций и желания, и это интересно.       В его жизни наконец-то происходит что-то весёлое.       — Сегодня ты возьмёшь только первое или второе тоже?       Чонвон возвышается, упираясь коленями в жёсткий матрас. Его подхватывают за поясницу. Чонвон разглядывает светящиеся глаза Чонсона, к бездушности которых начинает привыкать, и пепельно-бледное лицо, отличающееся от цвета стен разве что на оттенок.       — Я могу взять оба варианта?       И зачем спрашивать? Пальца, двигающего пояс спортивных штанов, достаточно и так. Чонвон закатывает тонкий рукав свитера зубами. Его вторая ладонь крепко держится за Чонсона, и через секунду он уверенно придвигается ближе.       Смысла тянуть нет. Чонвон демонстрирует открытое запястье, чуть ли не пихая под нос. Чонсон спокойно обхватывает его руку всеми пальцами и прижимается губами к синеватой венке, просвечивающей сквозь кожу. Дальше темнеют незажившие ранки, и Чонсон, передвигаясь сухими поцелуями, находит их клыками. Чонвон дёргается из-за хлёсткой боли, её невозможно перенести с открытыми глазами.       По напряжённому телу бежит дикая молния, после растворяется, расходясь волнами, и Чонвон обмякает. Затем запрокидывает голову, вытягивая шею, и сжимает губы. Они всё равно приоткрываются, и о тишину комнаты разбивается хрупкий стон.       Чонвон умеет стонать красиво и чувственно, чтобы подпитывать «комплекс бога» клиентов и получать больше денег, но сейчас его стон зажат, скомкан и не звучит привлекательно. Он и не может быть привлекательным, потому что настоящий. Каждая деталь Чонвона, не покрытая притворством, не заслуживает внимания, и он научился скрываться, только теперь почему-то не получается.       Чонсон пьёт кровь, крепко удерживая за талию. Чонвон ощущает, как быстро теплеют его пальцы, обращающиеся в огонь. Ещё Чонвон понимает, что к этому моменту сидит на бёдрах возбуждённого Чонсона так, что двигаться ближе некуда. Его дыхание прерывается, и он выдаёт задушенный хрип, некогда бывший стоном.       — Без понятия, что мне сильнее нравится: твой член, то, как ты зажимаешь мой, или вкус крови.       Чонсон низко смеётся, дальше широко слизывает капающую на пол кровь и с приглушённым бормотанием перекрещивает открытые ранки на запястье. Вампирский яд тотчас уходит, возбуждение — нет. Чонвон тяжело дышит, игнорируя сочетание боли и наслаждения.       Он привстаёт, спасаясь от пульсации в промежности, и неожиданно вспоминает, как в ванной комнате мотеля Чонсон прижал его к себе за горло.       — Что это за взгляд такой, душа моя?