L'appel du vide

      — Ну что?       — Хочу отсосать тебе.       Губы Чонсона медленно растягиваются в нахальной улыбке. Он облизывается, на кончике его языка мелькают красные капли. Чонвон чувствует характерный металлический запах собственной крови. Дальше же… ничего не происходит. Ни разрешения, ни запрета. Чонсон не торопится проявлять инициативу, а Чонвону не впервой начинать. Не отрывая пристального взгляда, он медленно спускается ногтями по груди Чонсона.       — У тебя есть презервативы?       — Что за фигня?       — Никакая я не фигня, меня зовут Чонвон.       Чонсон фыркает, откидываясь назад, его глаза при естественном свете искрятся чем-то неизвестным, но безумно похожим на человеческое. Всего на секунду и практически незаметно.       — Я не собираюсь без защиты касаться языком твоего члена, который засовывали непонятно куда последние сто лет.       — Обижа-аешь.       Чонвон раздражённо цокает. Он уже изнывает от настойчивой пульсации в паху, и хочется начать хоть что-нибудь. Секс — комфортная территория. На ней нет разговоров о сложности самоубийства, и его роль давно известна.       Он должен делать людям и нелюдям хорошо. Тем более, именно этим он и платит за поиски хёна.       — Эй, душа моя, — неожиданно зовёт Чонсон, стоит Чонвону наконец оттянуть тугую резинку на поясе. — Давай в следующий раз я буду кормиться тобой отсюда?       Когда Чонвон несогласно мычит, к его шее припадают обветренные губы. Они приоткрываются, позволяя острым клыкам невесомо процарапать кожу.       — Давай ты будешь не предлагать, а делать?       Чонсон со смешком отодвигает большим пальцем ворот его свитера, заглядывая на выступающие ключицы. Чонвон ёжится от мурашек и крепко обхватывает член Чонсона поверх нижнего белья. Смешок резко обрывается. Чонвон на пробу сдавливает ладонь вокруг приятной твёрдости. Он не успевает обдумать ни размер, ни толщину, потому что Чонсон вдруг ответно касается там, где нужнее всего. Бёдра Чонвона инстинктивно подаются навстречу.       — Слушай, а давай мы…       — Хватит предлагать, я всё равно откажусь.       — Ты мне не доверяешь? — Чонвон показательно мотает головой. Чонсон ухмыляется, подстраиваясь под ритм его нетерпеливых покачиваний. — Умница. Хороший мальчик.       По Чонвону внезапно проходит необъяснимая тягучая вибрация, и дело не в наглых поглаживаниях. Он зажмуривается, пытаясь определить, что неожиданно встряхнуло. Непонятно. Будто изнутри подтолкнуло.       — О, так тебе нравится похвала? — удивлённо уточняет Чонсон, и член Чонвона дёргается. Он судорожно втягивает воздух через сдавленные зубы. — Нравится, когда хвалят?       — З-захлопнись.       — Ну что ты, Еда. Послушные мальчики не сквернословят, — продолжает Чонсон, обращая голос во вкрадчивый шёпот, и Чонвон горбится, упираясь лбом в его надплечье. Ему жарко, и свитер начинает прилипать к сгорбленной спине. — Ты должен быть покладистым. За что тогда хвалить?       — Закрой. Рот.       — И чем же? Может, твоим членом? Ты разрешишь? Я буду аккуратен с клыками, обещаю.       Чонвон жалобно скулит и вновь зажмуривается: под опущенными веками золотится. С закрытыми глазами каждый звук слышится чётче. Пальцы Чонсона бегут вниз, и Чонвона не прекращает потряхивать. Что за пиздец? Почему его колбасит от обычных слов?       — Пак Чонсон, ты…       — Да, душа моя? Что мне сделать? Снова назвать тебя умничкой? Очень хорошим мальчиком?       Чонвон ещё никогда не испытывал подобного. В клубе клиенты использовали противоположные по смыслу выражения. Видимо, возбуждение полностью затуманило мысли, потому что Чонвон понимает, что действительно хочет стать хорошим мальчиком. Он хочет получить одобрение, причём оно должно быть искренним, а не ради издевательств. Чонвон жаждет заслужить. Он не станет рисковать без защиты, но есть же другие способы, поэтому…       — Нам нужна… смазка.       — Ещё сложнее, чем презервативы.       — У меня… в карманах… в джинсах.       Чонвон жадно дышит ртом и ясно ощущает грубые пальцы Чонсона, который не перестаёт касаться. Они могут использовать и слюну, хотя в ней мало толку. Чонвону нравится иначе.       — В-в ванной комнате.       — Секунду.       Чонсон останавливается, заставляя Чонвона выпустить сквозь губы раненый звук, и укладывает его на матрас. Дальше он со скоростью света пропадает из комнаты, мгновенно возвращается на порог, и Чонвон успевает лишь моргнуть. Поспешно пригласив Чонсона, он прогибается в пояснице и только намеревается снять штаны, как Чонсон почти валится сверху, в последний момент удерживаясь от падения.       Чонвон не может трезво оценивать происходящее, потому что внутри всё тянет, ноет и умоляет, и он облизывает пересохшие губы. Чонсон чему-то улыбается. Чонвон обещает себе, что, если в ближайшую минуту тот ничего не сделает, он закроется в ванной комнате.       — Я молодец?       Чонсон точно издевается, демонстрируя чёрный квадратик — смазку в одноразовой упаковке. Чонвон всегда брал её на всякий случай. Толкнув Чонсона, который удачно пристроился между его разведённых колен, он приподнимается на локте.       — Я сам.       Чонсон отрывает уголок упаковки клыками, выплёвывает на матрас прилипшую к губам фольгу и жестом требует протянуть руку. Потом он выдавливает на неё прозрачную консистенцию.       Чонвон нашаривает под задравшимся свитером Чонсона край чёрных штанов, после — бельё, и наконец-то касается его члена измазанной ладонью. Эта позиция слегка неудобна, их ноги переплетаются, и Чонвон ёрзает. Возбуждение Чонсона ничуть не спало, наоборот, он стал больше, горячее и тяжелее, из горла Чонвона вырывается импульсивное ах.       Невероятно. Чонвон не притворялся, не играл и не делал ничего из того, что обычно исполнял в клубе. Чонсон такой из-за него. Не из-за выдуманного образа.       Или… у Чонвона просто богатая фантазия.       Каждую мысль и неуместное сомнение мигом выбивает, когда к его отзывчивой коже прикасаются пальцы, липкие от влажной прохлады, и Чонсон… перестаёт дразниться. Он уверенно обхватывает член Чонвона в кольцо, начинает часто надрачивать и одновременно с этим захватывает губами чуть выше ключицы. Чонвон знает, что ему ставят засос, но не особо волнуется. Он не думает ни о чём кроме чужих пальцев, выводящих его на новый уровень существования.       Чонвон до сих пор хочет быть хорошим мальчиком, поэтому тоже двигается, позволяя себе запомнить очертания Чонсона, и слепо ускоряется вслед за ним. Пусть открытое окно наполняет комнату прохладой, она совсем незаметна. Чуть свободный свитер Хисына приклеивается к пояснице.       — Всё хорошо?       Вопрос Чонсона разливается вкусным бархатом. Он говорил, что кровь делает вампиров живее и теплее, и Чонвон ясно ощущает это в его увесистой туше сверху и частому беззвучному дыханию. Чонвон дышит также, чуть ли не задыхаясь.       — Мне не останавливаться?       Из его горла вырывается совсем некрасивый стон. Он рождается из медленный волны напряжения. Чонвон случайно прокусывает нижнюю губу. Она лопается, наполняя рот привкусом железа.       — Остановишься, и я тебе что-нибудь откушу.       — С радостью посмотрю на это. Даже сопротивляться не стану.       Чонвон в ответ сдавливает пальцы, и любой звук, который мог бы выйти из Чонсона, пресекается. Но он и так тихий. Пока Чонвон шумно задыхается, Чонсон не издаёт ни звука. Только вот Чонвон знает, что легко скользящие пальцы не оставляют равнодушным: в один из моментов, когда он меняет направление, Чонсон мощно двигает бёдрами, буквально втрахивая в матрас.       Чонвон протестующе мычит. Из-за дурацкой паузы скапливающееся внутри тепло растворяется, а следом он давится воздухом: Чонсон уверенно берёт его под коленом и повторяет то сильное движение. Чонвон прикусывает язык, сбегая от стона, и хватает Чонсона за загривок.       — Я продержусь недолго, поэтому постарайся, ладно?       Чонвон вплетает пальцы в тёмные пряди, наклоняя к себе. Чонсон с готовностью слушается. Его ярко-алые глаза полыхают, и Чонвон метафорически проваливается.       — И что же нужно сделать, чтобы я смог похвалить тебя?       Очередная волна бёдрами. Чонвон закатывает глаза, откидываясь на подушку, чувствует твёрдость члена Чонсона, свой член, зажатый между их телами, и он готов умолять о разрешении взять в рот. Не сегодня, когда-нибудь. Чонвона тянет не только потрогать, ему интересно увидеть и подавиться. Если он не узнает, как Чонсон ощущается на языке, сожаление останется с ним до самого конца.       Усмехнувшись, Чонсон возвращает скользкие пальцы, и мышцы на животе Чонвона напрягаются. Теперь пот не только течёт по его спине и выгнутой пояснице, но и по шее.       Минуты складываются, растягиваются и разламываются на секунды, и это несправедливо. Крайне жестоко, ведь Чонвону необходимо время. Оно жестоко плавит в бесформенную массу, и Чонвон достаточно знает своё тело. Если бы Чонсон тоже знал, он бы замедлился. Вместо этого он делает всё, что заставляет терять рассудок.       Чонвон подходит к краю и больше не может держаться. Чонсон почти лежит на нём. Когда он на миг приоткрывает губы и царапает клыками вспотевшую кожу, к Чонвону приходит безумная мысль.       Что, если Чонсон в следующий раз действительно укусит его в шею? Оставит незаживающую метку?       После этого Чонвон отпускает себя.       Беззащитно всхлипнув, он вздрагивает. Его ослепляет. Где-то под ухом рыкает Чонсон, и чувства Чонвона настолько обостряются, что эта вибрация становится с ним одним целым.       — Умничка.       Спустя секунду Чонсон мурчит, звук выходит еле различимым из-за хриплого тона, и он целует Чонвона в основание шеи. Следующий поцелуй приходится на челюсть. Вес Чонсона испаряется, и Чонвон расслабленно выдыхает.       — Классно подрочили, я доволен.       Он отдался тому, кто однажды умер, а потом воскрес.       Не верится. Чонвон переваливается на бок и вдруг скрючивается в неудобном положении. Ему стоит помыться. Или обтереться. Или замочить одежду. Стирать Чонвон не умеет, у хёна получалось лучше. А ещё придётся объясняться с Хисыном…       — Поднимайся.       Чонсон уже стоит, задорно пружиня голыми пятками. Чонвон бросает на него сердитый взгляд. Быстро приходить в себя — вампирская примочка? Проигнорировав приказ, Чонвон валится обратно на спину, но Чонсон начинает тыкать в его голень ступнёй.       — Грязнуля.       — Не приставай.       — Мне нравятся наши игры.       Чонсон с намёком кивает на примятую простынь, и Чонвон устало цыкает. Резкий подъём вызывает головокружение. Он всё же умудряется толкнуть Чонсона в твёрдый живот и идёт в ванную комнату.       Там Чонвон хмурится, отмечая подсохшую кровь на прокушенном запястье, и скрупулёзно отмывается. Выключив воду, он поддерживает себя за бортики кафельной раковины и заглядывает в зеркало. На шее рядом с надплечьем уже наливается покалывающий засос в форме круга. Чонвон автоматически тычет в него подушечкой пальца.       — Пора устроить постирушки.       Чонвон чертыхается, чуть не падая, и оглядывается. Чонсон от него буквально в двух шагах с ворохом одежды на плечах. Чонвон поворачивается к зеркалу, потом, убедившись, что Чонсон до сих пор не отражается, поворачивается обратно.       — Почему вы невидимы?       — Души нет.       — Тупо как-то…       — Да вроде нормально.       Пожав плечами, Чонсон бросает вещи на опущенную крышку унитаза и тянется к рулону одноразовых полотенец. Заметив, что Чонвон просто стоит, Чонсон подставляет тонкую тряпочку под кран и вкладывает её как маленькому в ладонь.       — Плоть пустая, — добавляет он, хлопнув по грудной клетке.       Замешательство Чонвона ни на секунду не уменьшается. Он молча хлопает ресницами, но Чонсон не поясняет. Намочив второе полотенце для себя, он задирает свитер, придерживает край подбородком и начинает вытирать скользкие следы смазки. Чонвон смотрит на его бледный живот и рёбра и находит единственный цвет: из-за наклона корпуса деревянный крестик сместился, и на прежнем месте темнеет рваный кружок. Похоже на ножевое ранение.       — Не нужно пожирать меня взглядом, я стесняюсь.       Чонсон хитро прищуривается, и Чонвон будто просыпается. Повторно отжав скомканное полотенце, он отодвигает пояс спортивных штанов.        — Я помню, что ты не ел, потерпи.       — А сколько сейчас, кстати?       — Около двенадцати.       — Понятно.       Следовало догадаться. Желудок требовательна бурлит особенно после секса, но Чонвон живёт с непрекращающимся чувством голода целую жизнь, поэтому научился отодвигать его на второй план. Хотя в это время он обычно пытался незаметно прошмыгнуть в столовую и что-нибудь перехватить, пока не выгнали одноклассники или, хуже, не облили содержимым подноса.       — А в школе обед…       Чонвон бормочет это для себя, поджимая губы, и старается отогнать заманчивые мысли о горячем рамёне с курицей от Сону. Хён приложил много усилий, прежде чем научился готовить правильно.       — В школе?       — Ну да. А что?       — Это сколько тебе лет, не понял?       Оторвавшись от созерцания выпирающей кости таза, Чонвон поднимает голову. Чонсон выглядит недоумевающим.       — Мне восемнадцать.       — Так ты ещё школьник...       Чонсон звучит заторможенным. Его глаза спускаются к ладони Чонвона, которую он продолжает держать в нижнем белье. В итоге Чонсон просто фыркает.       — Вот это я умудрился.       — И какая между нами разница? Сколько тебе лет?       — По-человечески двадцать четыре.       — А по-вампирски?       — Ладно, хватит болтать, нам нужно убраться.       Какая резкая смена темы. Заткнув слив душевой кабины, Чонсон ждёт, пока наберётся вода, и залезает в шкафчик под раковиной в поисках порошка. Чонвон переодевается. Грязную одежду он неловко протягивает Чонсону.       — Помогать не собираешься?       — Я не умею.       За пролетевшие часы Чонсон успел побыть и весёлым, и раздражённым, и приставучим, и возбуждённым, и при взгляде на его хмурое лицо у Чонвона появляется ощущение, что он открывает новую версию. И как Чонсон умудряется выдавать столько всего, не имея ни искры жизни в глазах?       Чонсон садится на колени перед душевой кабиной и терпеливо объясняет, что нужно делать. Чонвон легко подхватывает и вскоре понимает, что эта версия Чонсона ему не нравится. Слишком похоже на Юджин-нуну за несколько месяцев до смерти, когда она стала нервной, напрягалась из-за любого пятна и застирывала пижаму по миллиону раз в день. Чонвону и Сону не разрешалось даже обнимать её, потому что нуна вздрагивала из-за прикосновений.       Спустя долгое повторение полосканий и отжимов Чонсон вручает Чонвону пластиковый таз. Он пытается держать ровно, но его постоянно наклоняет в разные стороны из-за утягивающего вниз веса.       — Иди на улицу. Там слева верёвка.       — Почему я? — возмущается Чонвон, но не может ничего сделать. Воспользовались тяжестью, Чонсон жмёт на его лопатки и таранит грудью к входным дверям.       — Без Приглашения придётся торчать на солнце, которое сожжёт меня.       — И поделом!       Чонвон пытается затормозить пятками, но его всё равно нагло выпихивают на свежую прохладу. Споткнувшись на крыльце и чуть не прочертив носом каменистую почву, Чонвон показывает Чонсону средний палец, получает в ответ воздушный поцелуй и скрипит зубами.       С приглушёнными ругательствами обойдя ханок, Чонвон находит обещанную верёвку на двух необработанных кусках дерева. Тут обнаруживается проблема: не дотянуться. Ну и ладно, как будто кто-то просил аккуратничать. Каждый раз подпрыгивая, Чонвон забрасывает мокрые вещи, проверяет, не течёт ли вода, и с чувством выполненного долга возвращается к дверям.       Когда он засовывает таз под мышку, его боковое зрение что-то привлекает. Чонвон щурится. Кажется, это Хисын, держащий походную сумку, и Сонхун. Заметив Чонвона, Хисын что-то говорит и взмахивает рукой, а Сонхун, оторвавшись от камней под ногами, вскидывает голову.       Они встречаются взглядами.       Отрешённое лицо Сонхуна тут же заостряется, плечи недовольно приподнимаются, и, если бы взглядами можно было убивать, Чонвон бы давно лежал на глубине двух метров.       По итогу староста человеческой деревни добротно нагружает Сонхуна рюкзаком и походными сумками, и он пытается протестовать, а затем хён забирает одну из них. После разговора с Едой он сияет, как не сиял даже встретившись с Сонхуном одиннадцать лет спустя. Он знает, что подобное нельзя воспринимать на свой счёт, но глупо воспринимает и на обратном пути тлеет негодованием.       Оно усиливается, когда перед домом Сонхун видит Еду. Раньше в груди всё взрывалось из-за безбожной любви к Ли Хисыну, теперь же причин для кипящей ярости две. Сонхуну достаточно на секунду заглянуть в глаза, полные жизни, и ему сразу хочется оторвать Еде голову или сделать что-нибудь похожее, лишь бы она перестала быть такой живой.       Ненависть Сонхуна приобретает новый оттенок, едва Хисын разбирает пожитки, определяет для Еды целый шкаф в холле второго этажа и принимается хлопотать: проводит мини-экскурсию, обрабатывает раны (кидая на Чонсона косой взгляд из-за яркого засоса) и разогревает готовый обед на походной плите.       — Чонвон, твои родители осведомлены о?.. Они потеряют тебя, — осторожно начинает Хисын, присаживаясь за стол на кухне.       Еда не отвечает. Она оборачивает руку вокруг тарелки, придвигает к стеклянному краю и упрямо смотрит только на рис.       — Чонвон?..       — У меня нет родителей. Ни папы. Ни мамы. Я один, — устало бурчит Еда, что без вампирского слуха невозможно разобрать, и подносит ко рту ложку. — Хёна тоже больше нет.       — С ним что-то случилось?       Хисын подпирает щёку кулаком. Еда хмурит брови, продолжая держаться за тарелку, будто кто-то отберёт. Крикнуть бы, что людской обед никому не интересен. Сонхун сидит в гостиной на диване, потому что запах навевает блеклые воспоминания о времени, которое против воли отобрали.       — Он… Я не знаю, как правильно это у вас называется, но из него насильно сделали вампира. Чонсон пообещал, что найдёт хёна для меня.       После услышанного с губ Хисына стекает улыбка, и он выпрямляется. Его глаза тревожно осматривают Еду. Потом он гладит её по растрёпанным волосам, желает приятного аппетита и движется к выходу. Едва усмотрев на лице Хисына опасное выражение, Сонхун тут же вскакивает.       — За мной.       Сонхун слушается и следует за хёном на второй этаж. Его приводят в самую дальнюю и практически пустую комнату. Это деревянная коробка с толстым одеялом. Чонсон сидит на нём, широко расставив бёдра, и читает небольшой блокнот с засохшими каплями крови на обложке. Услышав приближающиеся шаги, он выпрямляется.       — Вы обманываете Чонвона.       Хисын грубо вталкивает Сонхуна внутрь и задвигает дверь, словно их станут подслушивать.       — Что за несправедливые обвин…       — Ты пообещал вернуть Новорождённого?       Хисын с шипением обнажает клыки, но не выглядит устрашающим. Без силы и влияния Обречённого он как никто другой напоминает обычную Еду. Следующее летит прямо в лицо Сонхуна:       — Вы собираетесь убить хёна Чонвона.       — Я же не обещал ему вернуть Новорождённого живым.       Чонсон отмахивается, возвращаясь к рукописным строкам блокнота. Хисын наклоняется и цепко хватает его за локоть, да так, что белеют костяшки. И это он ещё не в курсе, что Еде тоже суждено умереть. Сонхун решает промолчать.       — Еда должна привести нас к Новорождённому.       — И что? Вы правда готовы убить несчастного мальчика?       — Ты одним из первых согласился на Правило Обречённого Сон Ханбина, — спокойно напоминает Сонхун. Мерзко, что Хисын защищает того, с кем познакомился меньше дня назад. — Незаконные Пробуждения всегда наказывались смертью. Нельзя делать исключения.       — Но Пак Гонук до сих пор жив, верно?       — Ты помнишь, что с ним сделали.       Сонхун не объясняет дальше. Хисын присутствовал при наказании и единственный сумел сдержать гнев Её Величества, чтобы она не навредила Обречённым. Чонсон то время не застал, но он видел последствия на теле Гонука. Может видеть до сих пор.       — Это старший брат Чонвона. Семья.       — И?       Хисын звонко цокает, следом теряет возмущение, и теперь его лицо омывается одновременно печалью и разочарованием. При виде этого у Сонхуна болит сердце. Если хён вспомнит о погибшей семье, он глубоко и надолго уйдёт в прошлое.       — Чонвон не заслужил подобного. Так быть не должно.       Хисын тяжело вздыхает, и Сонхуну хочется заключить его в объятия. Состояние хёна… оно важнее всего на свете.       Чонсон же, наглый и невоспитанный дикарь из «Шигета», закатывает глаза, без труда освобождает локоть из слабой хватки и отступает на пару шагов.       — Чего вы хотите, Ваше Величество?       — Мы можем отвести их в Ли…       — Вы не видели, как он психанул, когда узнал, что старший брат стал Новорождённым. У него крыша едет каждые полчаса, а вы требуете признаться в глупостях, — с рокотом выдавливает Чонсон. — Если он узнает об этом и что-то сделает с собой, мы потеряем важную нить для поисков. Тут ещё стригои проказничают и…       Его гневная речь прерывается звоном разбивающегося стекла. Хисын заторможенно вздрагивает. Чонсон чертыхается и вылетает из комнаты. Сонхун, преследуемым предчувствием чего-то плохого, перемещается на кухню на вампирской скорости вслед за ним. Там ему открывается необычная картина: по деревянному полу у стола разлетелись прозрачные осколки, а Еда держит окровавленной ладонью большой нож.       — Стой.       Запачканное остриё останавливается в миллиметре от живота Еды. Она дёргается, потом потерянно осматривается, словно ищет кого-то. Чонсон через плечо бросает на Хисына выразительный злобный взгляд и осторожно, за рукоятку, забирает из дрожащих пальцев Еды нож. Та устало всхлипывает.       — Чего?       — Моему хёну было также больно?..       Подняв запястье, с которого стремительно течёт кровь, Еда прикрывает глаза, и она внезапно выглядит настолько разбитой и изнурённой, что Сонхуну становится не по себе.       — Как его обратили?.. Что с ним сделали?..       — Я расскажу тебе позже.       Чонсон подхватывает падающее запястье Еды и широко проводит языком по неглубокой ране под зеленеющей венкой. Сонхун прищуривается. На месте Чонсона он бы заставил Еду страдать в ожидании, пока порез затянется без помощи вампирской слюны.       — Сколько раз сказать, что не нужно торопиться и знакомиться со смертью?       — Не указывай мне.       — Это совет. Если ты умрёшь, мы не найдём твоего хёна, — Чонсон расправляет плечи и в упор смотрит на Еду сверху вниз. Она буравит Чонсона тёмным взглядом в ответ. — Поверь, самоубийство — это не ванильная романтика об освобождении. Это больно, мерзко, одиноко, и тебе не понравится.       — Откуда столь красочные подробности? — в глазах Еды кипит настоящая жизнь, ноздри раздуты, а губы сжаты, и Сонхун отворачивается, прежде чем по горлу пойдёт завистливая кислота. — Что ты вообще знаешь о самоубийстве? Ты бессмертный.       — А я был таким всегда?       — Достаточно вам ругаться!       Хисын закручивает белое полотенце вокруг запястья Еды, и, приобняв за плечи, выводит в гостиную. Усадив её на старый диван, Хисын направляется на поиски аптечки.       — Чонвон-а, пожалуйста, будь осторожнее. Тётушка Сим выдала мне всего три тарелки.       — Кто это?       Хисын с лёгким смехом присаживается рядом, принимается бережно стирать кровь и рассказывает о деревне Ли Хи. Затем он убирает испачканное полотенце на колени и вдруг застывает. Черты его лица напрягаются. Хисын подносит край кровавой ткани к носу и принюхивается. Сонхун, нервно сглотнув, находит взглядом проходящего мимо Чонсона. Тот с намёком прижимает к губам указательный палец.       — Ладушки, злато, сейчас мы исправим беспорядок, и, если хочешь, посмотрим телевизор. Идёт?       Когда Хисын опускает полотенце, Сонхун мгновенно расслабляется. Не стоит хёну вспоминать о произошедшем одиннадцать лет назад.       Во второй половине дня время течёт бесконечно долго. Солнечный свет не убивает высших вампиров и разумных стригоев, но вызывает дискомфорт, поэтому приходится ждать заката. Скучные часы до него Чонсон читает тот синий блокнот, Сонхун затачивает нож и подготавливает стрелы для арбалета, а Хисын пытается разговорить Еду. Та молчит, отвечает не всегда и вяло, и через пару часов Хисын оставляет попытки.       Как только солнце опускается за горизонт, подсвечивая перистые облака тёмно-оранжевым, Сонхун и Чонсон выходят из дома. В одежде Хисына, обычном джемпере и джинсах, не в официальном костюме, Сонхуну неуютно. Он шире хёна, и чёрная ткань растягивается. Сонхун клянётся Истинному Богу не забыть из машины запасной костюм.       Путь до неё получается коротким, потому что человеческого балласта сегодня нет, и поездка в пригород стремительно пролетает в тишине. Безрезультатно проехавшись по нескольким улицам, Сонхун раздражённо останавливается в переулке и выходит с кухонным ножом, на котором осталась кровь Еды. Она не дарит ничего нового. Лизнув самое тёмное пятно, Сонхун глубоко вдыхает и позволяет Чутью пробудиться.       Чонсон принюхивается следом, подавшись к ножу и натягивая обрезанные перчатки, и почему-то кривится. Сегодня облаков немного, всё вокруг освещено серебристым светом. Первые сутки с Пробуждения почти закончились.       Прошлый ночной маршрут повторяется. Вампиры проходят немного дальше и обнаруживают лишь один труп девушки. Ею бесспорно кормились, причём неаккуратно через вскрытое горло. Сонхун тычет носком лакированной обуви в холодное бедро, бледная кожа на нём уже слегка покрылась сероватыми пятнами, в глазах заметна характерная мутность. Значит, смерть наступила около шести-семи часов назад.       — Странно…       Растерянный голос Сонхуна затихает в абсолютной тишине. Чонсон молча обыскивает мёртвую и бесцеремонно вытаскивает из её кармана пастельно-розовый брелок в виде цветочка, чтобы нацепить его на свой ярко-розовый мобильный. Сонхун наклоняется к торчащей из плоти трахее, втягивая носом гнилостный запах сырого мяса.              Мысли Сонхуна блуждают к Правилам Обречённых. Этот неизвестный Сир достаточно безрассуден, раз пошёл против них. Он не боится наказания. В прежние времена ещё находились смельчаки, решившие не послушаться. И каждого ждал печальный конец. Единственным выжившим наглецом оказался Гонук, но он дорого заплатил за строптивость. Пусть Её Величество и спасла его от смерти, даже она не смогла вернуть ему утраченное.       — Кто сказал вашему Клану о Пробуждении?       Чонсон после вопроса непонятным образом гримасничает. Он снимает с ладони трупа тонкую полоску обручального кольца и, немного покрутив между пальцев, надевает обратно.       — Птичка нашептала.       Сонхун не настаивает, понимая, что Чонсон слишком вредный и не станет делиться информацией своего Клана даже ради благого дела.       По протоколу взаимодействия Чонсон обязан сообщить старосте людской общины и запросить уборку, но по протоколу чрезвычайных ситуаций им нельзя покидать защищённую Приглашением территорию, так что телу придётся подождать достойного погребения. С ним разберутся Гаыль и Гонук.       Больше у убитой красть нечего. Чонсон приподнимает её за окоченевшие руки, протаскивает к железному мусорному ящику неподалёку и с грохотом бросает внутрь. Металлическая крышка медленно захлопывается, закрывая доступ к лёгкой добыче.       Остальная часть ночи уходит на тщетные хождения. Где-то за два часа до рассвета они натыкаются на стригоя, но это самый слабый из подвидов, Проснувшийся после окончательного разложения трупа, поэтому Чонсон за минуту обездвиживает его и также стремительно сжигает.       Наблюдая, как омерзительное существо верещит и бьётся в агонии, Сонхун прячет ладони в карманах джинсов и крепко задумывается. Если слова Её Величества правдивы, а они правдивы на сто процентов, стригои начали питаться высшими вампирами. В чём смысл?.. Неясно, почему они нападают на своих же, когда пригород под завязку заполнен горячей и питательной Едой.       — Кхм-кхм.       Чутьё предупреждает раньше, чем кто-то прочищает горло. Сонхун вихрем оборачивается, обнаруживая перед собой вампира. В этот момент в метре от него что-то увесисто падает, и теперь впереди две тёмные фигуры.       — Кланы «Чан» и «Шигета»?       — Да.       Оттолкнув потухающего стригоя, Чонсон присоединяется к Сонхуну. Незнакомцы взрослые, примерно ровесники Ким Джиуна и Кея, а тем лет по тридцать. Они одеты во что-то наподобие балахонов с качающимися от ветра длинными тканями. Сонхун пытается понять, высшие они или низшие. С первого раза и не прознаешь, если это неразлагающийся труп. Сонхун всё-таки вылавливает бордово-фиолетовую линию на шее одного из них. Получается, удавленник. Заложный покойник.       Пробуждение никогда не скроет причину, по которой проснулся низший вампир.       — С кем мы разговариваем? — Сонхун опускает кончики пальцев на прикреплённый к портупее нож.       — Покорный Юн Кихо, — представляется стригой со следами от удавки и кивает на товарища. — Покорный Чхве Тэян.       — Его Высочество Принц Клана «Чан» Пак Сонхун и ведущий Охотник Клана «Шигета» Пак Чонсон.       Чонсон представляет их в ответ лениво, не утруждаясь произнести звуки правильно, и ненавязчиво прячет ладонь под плащ. Никто не собирается драться, но в вампирском мире счёт во время столкновений идёт на секунды.       — Когда готова показаться ваша Покоряющая?       — Так сразу к делу? — Кихо развязно ухмыляется. Сонхун прекрасно знаком с подобными вампирами. Его ладонь обхватывает рукоять ножа полностью. — У неё много вопросов по поводу поисков Новорождённого.       — Как она узнала о нём?       — Вы убиваете её Покорных, — Кихо указывает подбородком на обгорелые куски плоти и пепел. Вокруг стоит дикая вонь, но с восходом солнца от стригоя не останется и следа. — Как тут не узнать?       — А вы убиваете вампиров пригорода, — фыркает Чонсон, и Сонхун с изумлением поворачивается. Когда Верховный рассказал ему? — Довольно честно.       — Покоряющая приглашает вас на личную встречу, — Кихо пропускает ехидство Чонсона. — Она… так скажем, хочет помочь найти Ким Сону.       Чутьё Сонхуна издаёт короткую вибрацию, и он вскидывается. Чонсон с характерным звоном вытаскивает один из стилетов.       — Откуда вы и имя знаете?       Плечи Сонхуна встряхивает, едва Кихо прячет руки за спиной и, переглянувшись с Тэяном, подаётся вперёд. Он мягко улыбается, демонстрируя ровные резцы, и его алые глаза сияют слишком ярко. Как будто кормился пару минут назад. Сонхун не впечатлён. Определить возраст Покорных не составляет труда. Их лица ещё не сточило время, а против практически Новорождённых выйти легко. Они очевидно не бойцы.       — Вы не думали, что причина неудачных поисков кроется в том, что искать больше не надо?       Сонхун выдёргивает траншейный нож, проезжая по поверхности рукояти слегка скованными из-за перчаток пальцами, и Кихо несогласно качает головой.       — Не сейчас. Не здесь. Приходите ровно через неделю в двенадцать. В полнолуние.       — Не забудьте захватить Ли Хисына и Ян Чонвона, — сухо добавляет Тэян. — Без них не пройдёте.       — Наш Клан «Ким» передаст кое-кому привет.       Стригои пропадают так же внезапно, как объявились, оставляя за собой выбившуюся в воздух пыль. Сонхун недоумённо хмурится. Чонсон сжимает пальцы вокруг стилета, из-за чего кожаная перчатка скрипит, и продолжает буравить взглядом ту часть дороги, куда направились чужаки.       — Кто такой Ян Чонвон?       — Донсэн Новорождённого.       Вечером Чонвон послушно съедает предложенный ужин и прячется в своей комнате. Он не хочет очередных приставаний Хисына, что длились весь день, но не закрывает дверь. Ему трудно находиться в ограниченном пространстве без хёна.       Скомканное постельное бельё напоминает о Чонсоне, и на миг это приостанавливает Чонвона. Они будут заниматься этим и дальше? Он ещё ни разу не видел клиентов в клубе дважды. Непривычно. Если подумать, благодаря этому Чонсон поймёт, как Чонвон ведёт себя, будучи уязвимым, и… он в сомнениях, нужно ли реагировать.       Неумело заправив матрас, который, к счастью, не испачкали, Чонвон укладывается, однако спит неспокойно. Он ворочается, путается в тонком одеяле и в конце концов просыпается от кошмара. Пусть мыльные детали ускользнули, Чонвон догадывается, что в страшный сон пришёл Сону. Если рядом нет Чонсона или кого-то другого, кто отвлекал бы от заманчивого шёпота, это всегда Сону.       Прошли всего сутки, а уже кажется, что его не найдут.       Чонвон выходит на носочках в коридор и спускается на первый этаж. Детдомовская чуйка подсказывает, что Хисын прицепится сразу же, как увидит, поэтому Чонвон бесшумно сбегает на улицу, медленно задвинув створки двери.       До восхода осталась пара часов, тёмно-синее небо светлеет. На линии горизонта, где скоро взойдёт солнце, желтеет размытая полоса. Чонвон какое-то время смотрит на неподвижные равнины внизу. Потом он поворачивает направо и следует по утреннему маршруту к небольшой чаще. После беспокойного сна тело противится движению и просит о возвращении в тепло, но Чонвон щипает себя за круглые пятнышки-шрамики на шее и специально ускоряется.       Скалистый обрыв поражает так же, как в первый раз.       Внизу монотонно шумит река. Чонвон подходит к самому краю, падает на землю с истощённым стоном и прижимает колени к груди. Чонвон помнит, что он — никто, пустое место, ничтожество и никому кроме хёна не нужен. Успел наслушаться от воспитателей за одиннадцать лет. Сейчас он как никогда ощущает вес обидных слов. По сравнению с могучей и несокрушимой природой Чонвон навязчивая песчинкой. Он маленький.       Заманчивый шёпот не просыпается. Скорее всего, дело в повязке пластырного типа на правом запястье. Чонвон не способен объяснить, зачем поранился. Когда вампиры ушли, голоса в голове заполонили мысли, а в следующую секунду нож уже вскрывал тонкую кожу.       Он пытался понять, долго ли страдал Сону. Соизмерима ли их боль? Не пора ли поприветствовать хёна и Юджин-нуну на другой стороне?       Чонвон сидит на краю так долго, что вскоре пятая точка затекает, и небесная линия впереди превращается в розовое золото. От неотрывного наблюдения за бегущей рекой глаза пересыхают, и Чонвон промаргивается.       — Вау, огонёк. Ты не спрыгнул, вот это да.       Чонвон вздрагивает всем телом и заваливается вправо. Восстановив равновесие, он горбится, вновь уменьшаясь в размере. Чонсон плавно присаживается слева, свешивая ноги с обрыва. Наверное, бесшумная походка — одна из способностей вампиров, иначе как объяснить, что он всегда появляется незаметно?       — Я тоже удивлён. Давно стоило.       — Опять двадцать пять…       — Я не буду жить без хёна.       Этот несправедливый мир успел забрать у него нуну. Если отберёт ещё и Сону, Чонвону незачем здесь оставаться.       Он не спрашивает, нашли ли хёна, потому что и так понятно. Они опять вернулись ни с чем.       — Да не мёртв твой хён, не бузи.       — Я начинаю скучать по нему.       Чонвон признаётся глухо, не заботясь, что услышат. Его на протяжении жизни слышат, но не слушают, и Чонсон вряд ли что-то запомнит. Чонвон может честно рассказать ему историю от начала до конца, и слова всё равно пропустят мимо ушей.       — Мы никогда так надолго не расставались.       — Хватит. Мы с Сонхуном найдём его.       — А почему он тоже ищет? Мы не заключали с ним Договор.       Чонвон не смотрит на Чонсона, потому что его присутствие ощущается каким-то неловким. Он не стесняется секса, но это в любом случае странно. Они ведь не обсуждали произошедшее.       — Сонхун — Принц чужого Клана, поэтому у него… свои цели.       — Но ты же вернёшь хёна мне?       — Клянусь.       Чонсон замолкает, и Чонвон поддерживает тишину, её разбивает разве что речной шум и отдалённое щебетание птиц. Ветра нет, поэтому не особо холодно. Чонвон всё равно втягивает голову в плечи и пытается превратиться в крошечный комок. Так, чтобы дикая природа не обратила на него внимание.       Слегка повернувшись, Чонвон украдкой изучает бледный профиль Чонсона, к неестественный красоте которого всё быстрее привыкает. На самом деле, Чонвон умеет привыкать и приспосабливаться ко многому. Если жизнь не перестаёт пинать и ранить, ты примиряешься и заучиваешь прописанные правила. Это легко.       Когда Чонсон поворачивается в ответ и ловит его изучающий взгляд, Чонвон встречается с пустотой алого блеска. Это как смотреть в пластиковые глаза плюшевого медведя, и именно сейчас Чонвон понимает, что значит «плоть пустая».       Чонсону нечем отражать.       — Ну, душа моя? Спрашивай.       — Ты обещал рассказать, как люди становятся вампирами.       Чонсон коротко кивает и наклоняется назад, опираясь на локти. Чонвон садится к нему лицом, не меняя сжатой позы. Обрыв оказывается за спиной.       — Итак, два способа. При первом Сир выпивает из тебя почти всю кровь, но взамен кормит своей. Если он не успеет, ты просто умрёшь. После Пробуждения ты становишься Дитё Сира, и между вами образовывается неразрывная связь.       — Именно так хёна и Пробудили?       Чонвону непривычны вампирские термины, но он обязательно запоминает каждый на всякий случай. Мало ли, где пригодятся. Когда Чонсон согласно мычит, Чонвон неосознанно морщится. Как же хёну было больно… Подождите!       — В ту ночь я видел в нашей квартире труп и стоящего над ним мужчину. Это хён кого-то убил или?..       Чонсон дёргает головой столь резко, что хрустят позвонки. Он отталкивается от земли и пристально вглядывается в Чонвона.       — Лицо того мужчины ты не видел, как я понимаю? — Чонвон кивает. — Не говори ни Сонхун-а, ни Его Величеству об этом.       — И не собирался.       Чонвон фыркает. Какой глупый приказ. Хисын ещё ладно, хотя Чонвон не до конца определил, как относится к нему, но Сонхун его точно не интересует.       — Я серьёзно. Никому не говори, это опасно.       — Почему? Ты знаком с тем мужчиной?       — Можно сказать и так.       Чонсон неопределённо ведёт головой, отворачиваясь к желтеющим неровными пятнами лесам, что заполняют обширное пространство после реки.       — Я разберусь с ним позже, когда верну твоего хёна, неважно.       Чонвону плевать, что происходит у вампиров, если это не относится к нему или Сону. Он закрывает тему и тоже отворачивается к умиротворяющему виду.       — А что насчёт второго способа Пробуждения?       — При нём тебе не нужен вампир, — начинает Чонсон, складывая ладони между бёдер, будто замёрз. — Я уже не помню начало нашей истории, потому что труды кое-кого из Обречённых не сохранились, но в общем-то таких вампиров Пробуждает Ложный Бог.       «Ложный»? А что, есть какой-то Верный? Чонвон не верит в Бога и прочую чепуху, поэтому не удерживается от смешка, за что получает укоризненный взор.       — Ладно, ладно. Он Пробуждает всех подряд, что ли?       — Нет. Выбирает среди «заложных покойников» — преступников, самоубийц, утопленников и тех, кто погиб от чужой руки.       Чонвон без понятия, что за «заложный», но не уточняет. Чонсон по неизвестной причине мрачнеет и играет желваками. Солнце тем временем поднимается выше, пробуждая мир вокруг, и Чонвон чувствует на коже дуновение ветерка.       — Среди всех, кто не получил после смерти успокоения или был отлучён от церкви.       — А как Проснулся ты?       Чонсон внезапно теряет таинственную мрачность, громко прыскает и наклоняется к Чонвону. Его губы растягиваются в неприятной ухмылке, которая пускает по загривку Чонвона предупреждающие мурашки.       — Осторожнее с любопытством, милочка, — весёлым тоном говорит Чонсон. — Если вампир рассказывает тебе историю своего Пробуждения, значит, либо очень доверяет, либо пытается манипулировать фальшивыми слёзками.       Опять бредятина. Чонвон облизывает пересохшие губы, залезает языком в покалывающую трещинку и безмолвно смотрит на Чонсона. Тот смотрит в ответ, и около минуты ничего не происходит. Они просто смотрят друг на друга, окружённые ненавязчивым ходом реки, шуршанием мелкого зверья и сладким пением птиц. Затем из-за острого горизонта, перекрытого горами, прорывается первый луч солнца, и в пустых радужках Чонсона отражается приятное мерцание.       — Пойдём, Еда. Иначе курочка-наседка будет носиться с воплями, что ты потерялся.       Чонсон встаёт, пряча ладони в карманах расстёгнутого плаща. Ноги Чонвона затекли, он, пошатнувшись, оступается и с дурацким ой заваливается назад, прямо в глубокую пропасть. Чонсон вовремя предотвращает трагедию, ловко схватив его за руку.       — Не сегодня, душа моя.       Рассмеявшись, Чонсон сдавливает пальцы на отклеивающейся повязке, вминает мокрую от крови ткань в открывшийся порез, и Чонвона пронзает режущей болью.