L'appel du vide

      Когда Чонвон отодвигает одну из входных дверей, на пороге мгновенно появляется обеспокоенный Хисын. Он охает и бегло осматривает Чонвона с ног до головы, почти как хён, оберегавший его до самого момента исчезновения.       — Могу ли попросить предупреждать меня всякий раз, как соберёшься погулять?       Хисын ласково улыбается и тянется погладить по волосам. Чонвон автоматически уклоняется, наученный горьким опытом, что подпускать незнакомцев нельзя. Тонкая ладонь с его макушки тотчас испаряется.       — Приготовим тебе завтрак?       Чонвон медлит с ответом, осматривая затемнённую прихожую. Это место, где придётся прожить какое-то время. Пора привыкать к смене обстановки. Хисын приглашает Чонсона внутрь, и тот куда-то испаряется с шумным порывом ветра.       — Чонвонни? Будем готовить?       Оказывается, слышать своё имя вместо безликого «Еда» безумно приятно.       — Я… не умею.       — Ничего страшного, научимся.       Хисын опять трогает его: обнимает за лопатки. Чонвон по какой-то причине не отстраняется. Ему вспоминается единственный раз, когда он пытался помочь хёну с рамёном. Не получилось. Потом они решили, что готовить, как и делать остальные домашние дела, будет Сону.       — Ты любишь какао? Тётушка Сим передала небольшую баночку.       — Я… мне кажется, я никогда не пробовал.       — Как раз впервые угостишься!       Яркая улыбка освещает пугающе бледное лицо Хисына. Он бойко отодвигает ширму в гостиной и вытаскивает из походной сумки, приваленной к стене, кухонную утварь и пластиковые контейнеры с заготовками.       — Сегодня накашеварим побольше, а потом спустим в погреб.       — Тут есть погреб?       Чонвон останавливается у белых тумб и ждёт указаний. Хисын важно кивает на едва заметный люк под столом. Едва его отгоняют в сторону, Чонвон неловко прижимает согнутые руки к бокам и прячется в противоположном углу.       — А вампиры… едят что-то помимо крови?       — Ничего не переварится и начнёт гнить, — Хисын хмыкает, всё выкладывая и выкладывая ножи, доски, упаковки с яйцами, пакеты риса и мешочки с приправами. — Не очень полезно.       — Странно…       Испытывая дикий дискомфорт, что Хисын не тявкает и не угрожает, как Сонхун, и не пристаёт, как Чонсон, Чонвон сиротливо топчется у стены с остановившимися часами. Вскоре Хисын приступает к терпеливому обучению. Ещё он включает на фон телевизор, и Чонвон, послушно следуя указаниям, тайком разглядывает его.       Чонсон назвал Хисына Обречённым, только вот почему-то не верится. В его представлении «Обречённый» — это кто-то крутой и сильный, а Хисын… он, эм, обычный. Если бы глаза были не светло-красными, а карими, кожа — смуглее, и температура тела — повыше, Чонвон бы охотнее поверил, что он работает айдолом или актёром. Может, «Обречённый» больше про возраст? Он просто самый старый?       Когда по телевизору объявляют утренние новости, Хисын вручает Чонвону квадратный кусок сыра, стальную тёрку и просит измельчить начинку для омлета. Чонвон покорно кивает, неумело проводя сыром по зубчатой поверхности, неосознанно прислушивается к безэмоциональному голосу ведущей и внезапно ловит знакомые описания.       — …тридцатишестилетний мужчина вскоре предстанет перед судом по обвинению в хранении и распространении материалов, содержащих порнографические изображения несовершеннолетних, — Чонвон оборачивается через плечо к телевизору, и сердце пропускает три удара — лицо на фотографии замазано, но Чонвон узнает его где угодно. Это человек, которого он ненавидит больше жизни. — Сообщается, что среди изъятых материалов присутствуют фотографии бывшей воспитанницы, чьи останки были обнаружены в прошлом месяце. Будет произведено расследование в отноше…       Чонвон инстинктивно дёргает ладонью, и костяшки обжигает рубящая боль. Не способный оторвать сухой взгляд от телевизора, он чувствует, как кровь из открытых порезов бежит по пальцам, пропитывая сыр и деревянную доску. Ведущая уже перешла на следующую новость. Чонвон до сих пор застыл на промелькнувшей фотографии девочки-подростка. Её лицо также замазали, и Чонвон также узнает его где угодно. Он не простит себя, если однажды забудет Юджин-нуну.       — Злато?..       Чонвон впивается ногтями в тумбу, окрашивая её в тёмно-красный, и бессознательно всхлипывает. Он не плачет. С ним творится нечто близкое, и глаза знакомо жжёт.       — Чонвон, что случилось? Что ты увидел?..       — Это был… мой дом. Я из детского дома… я, там моя нуна, — Чонвон задушено выдыхает, слыша свой голос со стороны, и на его сгорбленную спину ложится ледяная ладонь. Она на мгновение помогает дышать. — Мы попали… Наша омма… она убила себя одиннадцать лет назад… где-то вскрыла вены… в этом лесу с другой стороны… как раз… где… там «Миринэ».       Мама, нуна, хён — почему все, кого любит Чонвон, либо убивают себя, либо теряют истинное обличие? Что с Чонвоном не так? Что он делает неправильно?       Ладонь Хисына неожиданно становится тяжелее, затем пропадает, и Чонвон чувствует отрезвляющее прикосновение к подбородку. Хисын заставляет поднять ватную голову. На его лице ни капли прежней радости или дружелюбия.       — Если тебя зовут Ян Чонвон… значит, хёна — Ким Сону… а как звали маму? — спрашивает Хисын, и Чонвон не знает, в чём больше холода — в пальцах или голосе.       — К-ким Суха.       Хисын угукает, а потом с невозмутимым спокойствием отпускает его. Почувствовав, как на затылке шевелятся волосы, Чонвон отшатывается в сторону, размазывая кровь. Хисын прищуривается, всматриваясь в магнитную подставку для ножей на стене. Выбрав самый крупный, он подбрасывает его и проворно ловит за лезвие.       — Побудь здесь.       Хисын плавно испаряется по направлению к лестнице. Чонвон некоторое время стоит молча, облокотившись на некогда белоснежную поверхность, и слушает оглушительно бьющееся в ушах сердце. Тыльная сторона ладони ощущается чужой из-за постепенно засыхающей крови.       Куда ушёл Хисын? Его выражение лица, которое легко могло бы стать определением слова «Спокойный», чем-то подсказывает, что к остальным вампирам. Но почему?.. Зачем?.. Чонвону нужны ответы.       На втором этаже темно, как и везде, кроме кухни. По-мёртвому тихо. В самой дальней и большой комнате Чонвон умудряется расслышать приглушённые голоса. За отодвинутой дверью его встречают полумрак и Чонсон на коленях. Он зажимает разрезанное горло и кашляет кровью, она медленно стекает сквозь пальцы на паркет. Позади у зашторенного окна стоят Хисын и Сонхун. Чонвон прищуривается: на расстоянии видно лишь белую рукоять ножа у груди Сонхуна.       — Я не люблю, когда меня обманывают.       — Ну, кушать хочется всем, Ваше Величество, — усмехается Чонсон, сплёвывая. Сонхун предупреждающе рычит. — Не ту сторону защищаешь, Сонхун-а.       — Не смей язвить хё…       — Что вы сделали после того, как забрали малышей?       Хисын цепляет острым концом испачканного ножа подбородок Сонхуна, чьё лицо выражает до тошноты искреннюю покорность. Никто не отвечает, и тогда Хисын резко вонзает лезвие в грудь дёрнувшегося Сонхуна.       — После того, как Чонсон сказал, что нашёл её?       — Я не уточнял кого именно.       Чонсон смеётся и откашливается. Губы, подбородок, шея — всё покрыто тёмной кровью.       — Мы оставили их на пороге ближайшего детского дома.       — Что происходит?       Напряжённая линия плеч Хисына разрывается, и он оборачивается. Это длится секунду, однако Чонвон успевает заметить выражение его лица и глаза и против воли отшагивает в угол комнаты.       Всего на мгновение радужка чужих глаз была рубиновой, белки — чёрными, а кожа под веками пепельно-красной и воспалённой.       — Дорогой, — тихо зовёт Хисын с сожалением. — Мне нужно признаться тебе… кое в чём, но я не знаю как.       — Давай правдиво.       Хисын вытирает вязаным свитером большое лезвие и неловко переминается с ноги на ногу. Он вернулся к обычному облику, и его губы обеспокоенно поджимаются. Когда к нему приближаются, Чонвон задирает голову. И без контекста понятно, что сейчас скажут что-то, связанное с ним.       — Одиннадцать лет назад, также осенью, ко мне в дом пришла юная девушка с двумя мальчиками. Она попросила подарить ей Укус. Я не смог помочь, — начинает Хисын осторожно, следя за реакцией Чонвона. — Её кровь, ох, так скажем, плохо пахла. Я подозреваю, что она болела и хотела избежать смерти. Когда она исчезла, я пригласил Чонсона и Сонхуна, чтобы Чонсон вернул её.       — Почему ты считаешь её моей мамой?       — Я помню запах вашей крови.       Получается, Сону не ошибался, когда говорил, что в детстве они видели вампиров. Похоже, тех же самых. Жизнь зачем-то свела их во второй раз.       — Чуть позже Чонсон сказал, что нашёл её. Оказывается, нет, — на последних словах мягкий голос Хисына переходит на утробный рокот. — Неужели человеческая жизнь ничего не стоит?       — Не, нифигашеньки.       Чонсон хмыкает, отталкиваясь от пола, и осторожно поднимается. Чонвон замечает, что кровь из пореза на горле перестала идти. Когда они встречаются взглядами, Чонсон медленно перестаёт скалиться.       — Хотя не всегда.       — Вы лишили малышей мамы!       — Не лишили.       Хисын обрывает раздражённое шипение и недоумённо моргает. Сонхун позади них судорожно выдыхает.       — Злато, они украли вас.       — Мама болела, да? Если бы Чонсон нашёл её, она бы прожила долгую жизнь и не убила себя? Если нет, ты бы оставил нас с хёном здесь? Приютил бы? Не отвёз также к чужим людям?       Чонвон прищуривается и склоняет голову набок. Он внимательно наблюдает за реакцией Хисына, поэтому вовремя ловит, как его губы дёргаются, а тонкие брови соединяются. Чонвону достаточно любого намёка на сомнения.       — Мне плевать, если хоть на один вопрос ты ответишь отрицательно.       Круто развернувшись, Чонвон возвращается на кухню и зализывает успевшие склеиться порезы на фалангах. Чонвон мало что помнит о смерти мамы. После неё были вампиры и «Миринэ», но память о них куда-то пропала.       Его отношение к новым знакомым не меняется. Чонвон и хён вряд ли бы без их «помощи» попали в место получше. А чего ещё ожидать от бессмертных монстров? Точно не преданности, заботы и любви.       Следующий час проходит в тишине, потому что Хисын продолжает злиться. Он в который раз обрабатывает руку Чонвона, добавляя очередную повязку пластырного типа, и убирает беспорядок на тумбах. Остальные тоже оказываются на первом этаже. Чонсон облокачивается на стену у окна, пряча кулаки в карманах спортивных штанов. Порез на шее не затянулся до конца и теперь выглядит серым. Сонхун же присаживается за стол, и всё время готовки Чонвон чувствует на себе его тяжёлый взгляд.       — Приятного аппетита.       Хисын ставит горячую тарелку со сложенным омлетом, миску риса и кружку какао. Потрепав Чонвона по волосам, он уходит к раковине помыть использованную посуду. Чонвон пододвигает к краю стола тарелку и обворачивает вокруг гладкого стекла предплечье. Глаза по старинке фокусируются на содержимом.       — Кстати, злато. Я хотел спросить, есть ли у тебя хобби?       — …нет.       — А нравится что? Смотреть телевизор каждый день уныло, согласись.       Чонвон явно ощущает на себе три взгляда (приветливо-заинтересованный, изучающий и фигурально убивающий), но игнорирует их и смотрит только в тарелку. Здравый смысл говорит, что охранять завтрак не обязательно, и вампирам плевать на его омлет и рис, однако старые привычки умирают с трудом.       — Или вдруг ты умеешь что-то делать?       — Шить…       Это вырывается непроизвольно, и Чонвон прикусывает нижнюю губу. Он не хочет открываться, но приветливость Хисына ослабляет. Чёрт возьми. Ещё никто, кроме хёна и нуны, не проявлял к нему столько внимания.       — О-о-о, какое благородное дело. Я уверен, у тётушки Сим есть машинка. Хочешь, в следующий раз возьмём для тебя?       — …не нужно…       Когда они с хёном покинули персональный Ад, Чонвон пообещал себе, что ни за что не вернётся к тому, чем занимался, чтобы «платить» за проживание и еду.       — А как тебе чтение?       — …нормально… наверное…       — Сейчас принесу книжку из личной коллекции!       Хисын выходит из кухни, с шумом отодвигая ширму, и скованность Чонвона испаряется. Он перестаёт горбиться и хватается за металлические палочки удобнее. Когда на мгновение убирает руку от тарелки, та внезапно испаряется, и перед ним кладут чистый лист бумаги и карандаш. Чонвон вздёргивает голову.       — Места, где мог быть Новорождённый.       Сонхун присаживается обратно на стул и опускает подбородок на спинку. Чонвон недовольно хмурится, на что Сонхун закатывает глаза. Что за фигня? Чонвон только сейчас понимает, что ни Чонсон, ни Сонхун не спрашивали о внешности или отличительных чертах хёна.       — Надеюсь, ты умеешь писать.       — Конечно!       Прописями Чонвон перестал пользоваться аж в пятнадцать лет. Сонхун фыркает, и в него хочется кинуться стаканом с горячим какао. Чонвон, может, ещё не закончил школу (и непонятно когда закончит), но он не тупица.       — У меня хотя бы живой и работающий мозг в отличие от некоторых, — бурчит он и принимается небрежно выводить названия магазинов, склада, где работал хён, библиотеки и так далее. Впереди раздаётся предупреждающее рычание. — А что не так?       — У меня тоже работающий мозг.       — Мёртвый работающий.       Сонхун на отдалении смотрит на Чонвона в упор, и его в голове просыпается заманчивый шёпот. Сонхун похож на зажигалку. Мимолётное нажатие на пластиковую кнопку, и он загорается.       — Твоя соображалка не будет работать без человеческой крови. Звучит жалко, а?       — Прихлопнись, иначе пожалеешь.       Сонхун рычит, привставая, и его алые глаза опасно сужаются. Чонвон улыбается, скрещивает руки на груди и облокачивается на скрипучую спинку. С одной стороны то, что Сонхун мгновенно заводится, не интересно, но с другой… заманчивому шёпоту много и не нужно.       — Ох, ну что за угрозы? Ты как будто предлагаешь что-то приятное, — Чонвон довольно смеётся. Одна из деревянных перекладин, из которых состоит стул Сонхуна, трещит под его стиснутыми пальцами. — Вообще, если подумать, вы называете людей «Едой» и всякое такое, но вы питаетесь ими. Зачем пренебрегать нами, если без нас вы буквально ходящие трупы?       Чонвон нацепляет маску ухмыляющегося мальчика, образ бывший на втором месте по популярности в клубе. Это дарит ему желаемую реакцию. Сонхун повторно рычит, обнажая клыки, и Чонвон притворно цыкает.       Разозли его. Разозли его. Разозли. Разозли…       — Вы ставите себя выше людей, потому что бессмертны. Кто на самом-то деле сильнее? Людям не нужны вампиры, чтобы сущ…       Сонхун за миллисекунду забирается на стол, за такое же короткое мгновение появляется прямо напротив, и Чонвон сначала не понимает, что происходит. Потом он падает вместе с тяжёлым весом сверху, и из-за грубого столкновения с полом вышибает дух. Резная спинка больно впивается в позвоночник.       — Считаешь себя лучше, потому что живой?       Сонхун совсем по-животному рыкает, придавливая Чонвона бёдрами. Длинные пальцы впиваются в острую линию его челюсти. Чонвон слышит, как что-то хрустит, и вдруг осознаёт, чем именно можно задеть Сонхуна.       — Посмотрим, что произойдёт, когда я вырву твоё сердце.       Чонвон сгибает колено, пытаясь ударить Сонхуна в пах, но его перехватывают и отводят в противоположную сторону. Чонвон морщится, приветствуя колкое растяжение слабых мышц.       — Ты ненавидишь меня за то, что я жив, а ты нет?       Чонвон не ждёт ответ. Сонхун склоняется, до вспышки боли надавливает большим пальцем на засос Чонсона, и Чонвон хватает его за ворот свитера, чтобы притянуть ближе.       — Если так хочется, вперёд.       Демонстрируя повиновение, Чонвон расслабляется и запрокидывает голову. Так он замечает у стены Чонсона, который с самого начала провокации не двигался. Он выглядит равнодушным. Спустя единый стук сердца Чонвона на кухню врывается ошалелый Хисын.       — Что… Пак Сонхун! Прекрати!       Положив книгу в тёмно-зелёной обложке на стол, Хисын нежно нажимает кончиками пальцев на короткие волоски на загривке Сонхуна. Он обмякает, превращаясь в безвольную куклу. Хисын оттаскивает его к ближайшему стулу. Следующий рык разлетается по кухне громом:       — Пак Чонсон! Ты должен был остановить их!       — Я предупреждал его.       Хисын стискивает зубы, бережно поднимая Чонвона за талию, и осторожно усаживает на свободный стул. Затем приседает, заботливо осматривая затылок и спину.       — Ты не поранился?       Сонхун ядовито фыркает.       — Такое ощущение, что Еда тебя беспокоит больше вампиров.       Хисын игнорирует его издёвку, и Чонвон мотает головой. Максимум ушиб, а это не так страшно. Забравшись с ногами, он автоматически уменьшается в размере, прижимает колени к груди и делает пробный глоток какао. Напиток оказывается вкусным и мягким. Чонвон задумчиво облизывается, вместе с Хисыном игнорируя злобно сопящего Сонхуна. Жаль, хён уже не сможет попробовать.       — Сегодня прочекаем тогда, — встав рядом с Чонвоном, Чонсон берёт со стола тонкий лист бумаги. — Что? Кладбище? Зачем?       Чонвон пожимает плечами, оставляя на дне нерастворившийся порошок.       — Хён всегда скучал по маме.       — Ох, дорогой. Ты, наверное, тоже…       — Нет, — перебивает Чонвон, знающе прокручивая головой, чтобы избежать ледяной ладони Хисына. — Я ненавижу её. Она не забрала меня с собой.       — Знаешь… сначала я дам тебе кое-что другое на почитать. Иди посиди.       Чонвон слушается и молча проходит в гостиную. Она небольшая и не особо выглядит уютной: телевизор старый, окна закрывают плотные чёрные шторы, горчичный диван стоит спиной к ширме кухни. Чонвон включает старинную лампу на кофейном столике в попытке разогнать полумрак, а потом присаживается рядом и от скуки стучит пальцем по пыльной кнопке. Чонсон и Сонхун зачем-то присоединяются. На чистой поверхности всё ещё лежит оставленная Чонвоном дикая роза, но вампиры будто не замечают её и даже садятся чуть подальше. Чонвон бессознательно касается засохшего лепестка кончиком указательного пальца.       Спустя десять минут, прошедших в тишине, со второго этажа спускается Хисын. Помрачневший Сонхун поднимает на него серьёзный взгляд.       — Нам нужно поговорить.       — Вчетвером?       — Угу.       — …ладно. Итак, злато, смотри, труды Обречённых. Не все, только те, что успел забрать, — на пол перед Чонвоном ставят картонную коробку с посеревшими листами, перевязанными тусклыми атласными лентами. — Учитывая, с какими представителями моего вида тебя свела жизнь, советую познакомиться с вампирским миром поближе.       Чонвон вытаскивает тонкую стопку и бессознательно перелистывает плотные страницы. Выловив непонятные фразы, он решает вернуться к началу. Чонсон, провожаемый неодобрительным прищуром Хисына, с невозмутимым видом переползает на свободное место между Сонхуном и Чонвоном.       — Вау, Еда теперь будет знать наши тёмные секретики, — Чонсон придвигается так близко, что Чонвон чувствует лопаткой его грудь, и заглядывает вместе с ним в коробку. — Спорим, здесь нет информации о вампире, умеющем управлять стригоями?       — Это никому не дано, — Хисын разочарованно качает головой, словно ожидал чего-то подобного. — О чём нам нужно поговорить?       — О вампире, умеющем управлять стригоями.       Чонсон лениво ухмыляется, из-за чего вылезает белоснежный клык. Чонвон выбирает случайный лист со списком имён.       — Объявилась тут на днях, зовётся Покоряющей. Мы не знаем ни имени этой дамочки, ни лица. Только фамилия. «Ким».

Наше наследие уйдёт в вечность…

Шэнь Цюаньжуй — связь с Богами;

Сон Ханбин — наше Пробуждение;

Вон Ханыль — наши слабости;

Ким Кюбин — наша сила;

Сок Ухён — появление стригоев;

Чжан Хао — смешение людской крови и вампирской, рождение полукровок;

Ким Тэрэ — взаимоотношения и правила между Кланами;

Ли Хисын — взаимоотношения между людьми и вампирами;

      Следующие страницы похожи на личный дневник, в правом углу подписано «Сон Ханбин». Есть и вставки на незнакомом языке, похожим на корейский. Поковыряв ногтем высохшие строки, Чонвон принимается читать.

Нас стало на одного больше…

Я хотел бы с великой уверенностью утверждать, что Обречённые появились по велению Отца, как решил Цюаньжуй, но я в сомненьях. Отец всегда откликался на Цюаньжуя, а сейчас не отвечает на вопросы про Хисынни. Когда мы попытались спросить, будет ли кто-то ещё, он промолчал…

Почему Отец заплакал, когда Хисын зашёл в наш храм?..

Сегодня Цюаньжуй Встречался с Отцом, и тот показал ему семёрку… Что это значит?..

Я не понимаю…

Сегодня мы собирались восьмером, чтобы поделиться знаниями, но Отец не пустил Хисына к себе…

Передаётся ли наше проклятие людям? Хочу проверить…

Не получилось… Я сделал что-то не так?..

Мы узнали, что Хисынни Проснулся под землёй, но не по воле Отец. Когда Цюаньжуй вернётся, расскажет яснее. Пока сказал ждать…

Теперь я знаю. Хисынни Проснулся по зову второго Бога…

Ухён прислал весточку, что его чуть не убили ожившие мертвецы. Ханыль сорвалась сразу к нему, а мы с Цюаньжуем продолжаем пытаться Встретиться с Отцом. Он ломает храм, но не откликается…

Я наконец прознал, как обращать людей. Со мной вернулся молодой парень. Он не может разговаривать. Харуа сказал, что его зовут Исянь…

Этот ребёнок… Харуа, он теперь с нами… С ними пришла невинная девушка… Вонён. Говорит, что готова кормить их…

Так не бывает… Люди ещё никогда добровольно не отдавали кровь…

Оказывается, Ухён давно наблюдал за теми мертвецами. Встретил некоторых, похожих на нас, говорят, что Проснулись в земле…

Я начинаю уставать…

Ухён назвал их стригоями. Цюаньжуй добавил, что Отец считает их низшими вампирами…

Всё усложняется. Очень тяжело хранить мир, потому что вампиров становится больше. Особенно стригоев. Откуда они?..

Мы с Цюаньжуем поняли. Вампиров становится больше, потому что их пробуждает второй Бог. Тот же самый, что привёл к нам Хисынни…

Цюаньжуй прозвал его Ложным Богом… А Отец Истинный…

Я так устал от того, что ничего не заканчивается… Ханыль сказала, что понимает меня…

Мы решили, что пришла пора разделиться, собраться в Кланы… Тэрэ пропишет закон, правила Обречённых… Нас слишком много…

Когда я думаю о том, что буду жить вечно, меня бросает в холодный пот…

Вонённи тоже хочет себе Клан… Ей придётся доказать, что она достойна. Тэрэ и Кюбин не позволят стать наравне с нами…

Вонённи пригласила Хисына… Я чувствую, что он устал точно так же, как мы с Ханыль…

Это невозможно… у Кюбина родился сын…

Да, невозможно. Бедный мальчик умер луны три спустя…

Иногда я думаю прекратить это… вырвать себе сердце или лечь в гроб и попросить кого-нибудь положить на крышку розу…

Но нам нельзя умирать… Отец не позволит…

Или это возможно… я не понимаю… у Тэрэ родился сын. Пока живой…

Хао только что привязал себя к человеку… я боюсь, что эта Разорванная Горлом погубит его…

Вонён множит свой Клан… меня пугает то, как она изменилась после Пробуждения. Ханыль должна была довести его до конца…

Я так больше не могу…

Ухёна загрызли стригои… Нас семеро…

Я чувствую, что надвигается война. Каждый из пяти Кланов стремится захватить власть… Влияние Обречённых меркнет… Цюаньжуй и Ханыль согласны со мной…

Всё больше убеждаюсь, что жить вечно невозможно… слишком долго…

Сегодня я запретил Пробуждения… что-то подсказывает, что это послужит началом краха вампирского мира…

Сегодня людей безбожно окликали Едой… мне не нравится… они же нас спасают…

Вчера Харуа спросил у меня, что произойдёт, если хищников станет больше, чем добычи?.. Мне страшно…

Гонук не ослушался и Пробудил свою возлюбленную… Кюбин сразу убил её… хотел убить Гонука, но Вонён не позволила… Я ошибался в ней. Она хороший Правящий…

Сегодня Харуа убил Хао… Как он мог… Мы должны были спасти его… А мы-предатели отвернулись, когда он полюбил живого человека…

Все сходят с ума…

Нас шестеро…

Я чувствую, как усталость от этого мира давит на меня…

Что я натворил… зачем научил других Пробуждению… Зачем узнал сам…

Если бы не я, ничего из этого бы не было…

Отец наказывает нас…

Харуа огрязнил память Ухёна и привёл в наш дом стригоев… Хочет собрать их в целый Клан… Немыслимо…

Хисын только что объявил о начале межклановой войны… Я надеюсь, что потери будут невелики…

Война окончена, и я пишу с болью с сердце. Сонхунни убил Кюбина. Сказал, что отомстил за Гонука… Как подло… Тэрэ тоже не выжил. Может, Обречённые не такие великие, как все думают…

Нас четверо… А было восемь…

Это конец… осталось два Клана… Может, станет лучше?.. Как в самом начале, когда нас было меньше?..

Из Обречённых осталось три вампира. Хисын вчера уехал к горе Чирисан… Сегодня еду прощаться, потому что мы с Ханыль и Цюаньжуем покидаем родные края…

Я больше не хочу продолжать это существование. Мы как паразиты, множащие проклятие Ложного Бога…

Зачем вампирскому миру Обречённые?..

Мы в последний раз собрались вчетвером… У всех одинаковые мысли по поводу усталости и отсутствия тяги к жизни… Мы понимаем друг друга… Мы прошли через это вместе…

Закончим тоже…

Неважно куда, только бы подальше отсюда…

Цюаньжуй в последний раз Встретился с Отцом… попросил забрать наши души к себе… не хочу быть рабом Ложного Бога…

Мы кое-что решили… Хисын уйдёт последним… после того, как сделает… это…

Я надеюсь, что Харуа и Вонён не сломаются под гнётом того, что мы вложили в их юные сердца…

Отец, я молю тебя, Отец. Прошу, пусть сегодня я не проснусь…

Позволь мне наконец уснуть…

      — Они сказали, что без тебя и Еды мы не сможем…       — Ничё не понял.       Чонвон отрывается от старых записей, даже не осознавая, что перебил кого-то. Задница от неудобной позы затекла. Приходится поменять позу и вытянуть ноги под столиком, и Чонвон хмурится. Этот Сон Ханбин настрочил целую тонну бессмысленности о незнакомых вампирах.       — Вообще ничего.       Хисын смеётся, собирает светло-песочные листы в стопку и откладывает на диван.       — Если кратко, то с Обречённых началась наша история. Я один из них.       — Остальные мертвы?..       — Не-ет, ты что, живы… они уехали в Европу. Я один.       — Ясно… А кто такие стригои?       Чонвон решает начать с самого непонятного слова, остальные можно хоть по контексту понять. Хисын почему-то заминается и бросает на Чонсона быстрый взгляд, но тот пялится в коробку.       — Это низшие вампиры, которые Проснулись не из-за Укуса. Я, например, стригой, — Хисын кидает на Чонсона второй выразительный взгляд, и его снова игнорируют. — Да, я стригой, причём самый первый. Меня никто не обращал. Я… м… Проснулся самостоятельно.       — Ты кого-то убил или преступничал?.. Или себя убил?       — Нет, — Хисын гладит Чонвона по плечу, разглаживая тёмную ткань свитера, и мягко улыбается. — Я не получил после смерти успокоения. Не расспрашивай, пожалуйста, для нас это личная тема.       — Хорошо… — Чонвон отодвигается от прикосновения и случайно врезается спиной в грудь сидящего рядом Чонсона. — То есть эти ваши стригои просыпаются, как трупы, что ли? После реальной смерти?       — Если с её момента прошло мало времени, стригой будет похож на высшего вампира. Отличить сложно. Если много, это… в буквальном смысле оживший покойник. Чаще всего сгнившее тело.       На ум приходит единственный увиденный труп: синюшные губы и вывалившийся между них прокушенный язык. То, каким пустым себя почувствовал Чонвон потом. Так странно… В одну минуту — человек, в следующую — кусок бесполезного мяса. Им с хёном не позволили попрощаться, и последним воспоминанием навсегда останется отчаянная мольба продолжать жить несмотря ни на что.       Они выжили.       Вопреки всему.       — Что, если прошло три года?..       — Разложение уже произошло, — говорит Сонхун задумчивым тоном, словно старается вспомнить правильный ответ. — Проснётся неразумный. Просто скелет. Достаточно вытащить на солнце, чтобы убить.       Чонвон хотел узнать не это и чувствует то ли разочарование, то ли облегчение. Судя по объяснению Чонсона у обрыва, причин проснуться у «заложных» предостаточно.       — А что значит «Истинный» и «Ложный»? Вы верующие?       — Естественно, — непонятно, что собирался сделать Сонхун, но из-за разочарованного покачивания головы от Хисына он горбится. — Как нам не верить в Создателей?       — Но… Бога не существует, — это окончательно сбивает Чонвона с толку. Он уверен, если бы тот был реальным, он бы не послал им с хёном столько несправедливых испытаний. — А у вас их два даже. Ерундистика.       — Будь осторожен со словами, Чонвон-а, — почему-то пугливо произносит Хисын, неотрывно смотря вперёд, и Чонвон прослеживает за его взглядом. Там икона.       — Ага, конечно. Я не верю в пиздёж.       — Чонвон, не стоит.       — А что, сейчас ваш несуществующий Бог накажет меня за сомнения? Пусть сначала докажет, что сущест…       Икона с внезапным свистом срывается с гвоздя, врезаясь резной частью рамы в паркет. Чонвон вздрагивает. Он ёжится, интуитивно подаваётся назад, и Чонсон кладёт на его поясницу ладонь, останавливая.       — Что за… хрень?       — Истинный Бог не любит, когда его дети отказываются от веры, — удручённо вздохнув, Хисын встаёт, подходит к лестнице и присаживается на корточки. — Злато, помоги, пожалуйста. Подойди.       Чонвон исполняет просьбу и опускается на пол рядом с ним. Хисын указывает подбородком на икону.       — Ты не можешь… дотрагиваться? — догадывается Чонвон, вытирая её рукавом от чёрных разводов.       — Священные вещи убивают вампиров.       Протянув указательный палец к безымянному святому, Хисын ведёт фалангой напротив изображения, и икона вдруг начинает светиться. Её окружает пыльное облако, сквозь которое проходят мерцающие пятна.       — Прикоснусь хоть на миг и сгорю.       Когда до ушей доносится сдавленный шёпот, причём на разных языках, и среди общей какофонии выделяется Ли-и Хисы-ын, Чонвон шарахается к стене, и икона из его рук с глухим стуком приземляется на вычищенный доски.       — Что за…       И как реагировать? Чонвон вскакивает, путаясь в ногах, и спиной вперёд возвращается к столику, где остался Чонсон. Он не испугался, но дико удивлён. Даже ошарашен. Бога нет. А если есть, Чонвон заранее ненавидит его.       — Был бы здесь Цюаньжуй, он бы объяснил правильно…       Хисын смотрит на Чонвона в ожидании и, осознав, что он больше не собирается помочь, печально улыбается.       — А с кого начались Обречённые? У вас был кто-то первый, кто Пробудил остальных?       — Не совсем… Я восстал из мёртвых. Моим же братьям и сестре Истинный Бог… подарил шанс дожить то, что у них забрали… Это был их шанс замолить грехи.       Хисын становится совсем-совсем задумчивым, будто находится далеко. Чонвон сжимается в комок, прижимая ноги к груди, и молча наблюдает. Так он не упускает, как Сонхун сжимает пальцы в кулак.       — Шэнь Цюаньжую и повторной жизни не хватит на искупление.       — В любом случае… Связь с Богами утеряна. Ложный никогда не отвечал Обречённым, а с Истинным мог Встретиться только Цюаньжуй… Не знаю даже, простил ли нас Отец. Последние семьдесят лет я провёл в этом доме.       — Но здесь же скучно.       Чонвон задирает нос к потолку и оглядывает тёмные углы и скучные тусклые цвета. Хисын вроде как отшельник, однако ханок не выглядит заброшенным. Скорее всего, его навещают те люди из Ли Хи. Чонвон и Сону действительно познакомились с Хисыном в ту роковую ночь?       — Больше похоже на место, куда приходят умирать.       — Не переживай, мне есть чем заняться, — удерживая на губах пустую улыбку, Хисын грациозно поднимается с прямой осанкой. — Я начну готовить обед, а ты почитай или посмотри телевизор. Мальчики, вы не голодны?       — Обо мне не беспокойтесь, Ваше Величество.       Чонсон ложится на пол, затем делает кувырок через плечо и бодренько встаёт, что вызывает у Сонхуна болезненную гримасу.       — Хорошо… Сонхунни, а ты?       — Я бы поел перед выходом. В Ли Хи есть сытная Еда?       — Найдём.       Чонвон переползает к противоположному подлокотнику, прячет ладони в длинных рукавах и затихает. Он решает не привлекать внимание, пока слушает разговор вампиров.       — Мы не договорили о Покоряющей. Пойдём втроём?       — Покорные намекнули, что без Еды нас не пустят, — Чонсон загадочно щурит правый глаз. — Придётся взять.       — Я против, это очень опасно.       — Я тоже, — присоединяется Сонхун, переглядываясь с Хисыном. — Эта недоросль замедлит нас.       — Алло, вы меня не слышали?! Покоряющая не примет нас без Еды.       — Пусть только попробует. А я защищать дохлика ценой собственной жизни не стану.       — Дорогой, полно тебе обзываться. Иного выхода точно нет?       — Не-а.       — И зачем им человеческий ребёнок?..       — Возможно, из-за крови.       Чонвон крутит головой, словно наблюдает за игрой в мяч, и вскоре ему надоедает. Он тянется вперёд и дёргает стоящего рядом Чонсона за шлёвку на джинсах. Ну почему они постоянно секретничают?       — Вы о чём базарите?       — Базарим о новом Клане, — коротко объясняет Чонсон. Внимание Чонвона отвлекает выпавший из ворота крестик на его груди. — Он пригласил нас к себе с намёком, что Новорождённый у них.       — У них?.. — отзывается эхом Чонвон. В районе солнечного сплетения теплится искра, похожая на надежду. — И чего мы ещё не там?       — Они зачем-то хотят подождать до полнолуния.       — Но хён…       — Стригоям нельзя верить, душа моя. Ждём.       — Стойте, у меня появилась идея, — Хисын мягко хватает Сонхуна за запястье. — Ты же всегда отвечал за подготовку Новорождённых нашего Клана. Научи Чонвона защищаться.       Сонхун надменно фыркает.       — Он и первого дня не выдержит.       — А ты перекрой знания под человеческие возможности.       Приблизившись к Сонхуну почти вплотную, Хисын заглядывает в его лицо, и тот магически теряет любое проявление высокомерия.       — Пожалуйста, дорогой? Научи Чонвона хотя бы минимуму? Чтобы он знал, что нужно сделать при нападении вампира? Ради меня?..       С трудом отвернувшись от Хисына, Сонхун смотрит на Чонвона, и он инстинктивно подшагивает ближе к Чонсону. Поразительно. В глазах Сонхуна нет привычной злобы или ненависти. Его взгляд изучающий и, возможно, слегка заинтересованный. Сонхун будто скульптор или художник, который рассматривает материал для работы.       — Хорошо, ради тебя.       Чонвон возмущённо выдыхает. Кажется, спросить, хочет ли он заниматься какими-то там подготовками, никто не планирует. Хотя какое право голоса в его ситуации?       — Мудрое решение. Ты ему задолжал.       В гостиной повисает плотная тишина. Хисын из просящего становится серьёзным. Сонхун сердито дёргает носом, а спустя мгновение направляется к лестнице на второй этаж. Чонсон же безмятежно улыбается и, даже когда Хисын медленно разворачивается к нему, не теряет самодовольной ухмылки.       — Вы оба.