L'appel du vide

      Оставшаяся часть дня проходит до невозможности уныло. Хисын не обращает на Сонхуна никакого внимания и учит Еду готовить. Сонхун, как бы не хотелось быть ближе к хёну, вынужден скрываться на втором этаже. Его выворачивает из-за запаха, топит эпизодами из жизни «до», и к наступлению заката ему хочется рвать и метать.       Чонсон тоже прячется наверху и всё зачитывается тем окровавленным блокнотом. Дождавшись, пока он соизволит закончить чтение, Сонхун приглашает его потренироваться, и, к счастью, вскоре Хисын кричит с первого этажа, что пора выдвигаться.       Оказавшись в сгущающихся сумерках, Сонхун разворачивается к дому лицом и разглядывает дикие розы. Пусть и пожухли, они настолько разрослись, что покрывают большую часть стен и крыши. Хисын задвигает двойные двери, поправляя на надплечьях лямки походного рюкзака, и на фоне опасного кустарника он выглядит попавшим в капкан зверьком.       — Хён… а ты не боишься, что когда-нибудь роз станет так много, что ты не сможешь безопасно выходить? — спрашивает Сонхун, блуждая обеспокоенным взглядом по бесконечным побегам, чудом не затронувшим вход.       — Не замурует ли меня? — Сонхун, не отрываясь от потемневших бутонов, коротко кивает. Хисын расплывается в широкой улыбке и призрачно проводит по его пиджаку. — Пойдём, тебе нужно поесть.       Почему хён не попросил Ли Хи убрать лишнее? Сонхун проглатывает любопытство, смешанное с тревогой, и первым шагает к знакомому подлеску.       Хисын сказал, что Сонхун задолжал Еде. Вздор. Судя по реакции, её не сильно оскорбила раскрытая правда. Сонхуна, наоборот, должны благодарить, ведь именно из-за него они с Чонсоном не осуществили задуманное. А теперь эта убогая недоросль учится защищаться. Она в любом случае не способна бороться с вампирами на равных. Сонхун потратит время на глупости, но придётся постараться. Как минимум, ради Хисына, который, вероятно, сойдёт с ума, если с Едой что-то случится.       Сонхун обидчиво фыркает из-за последней мысли, и его вдруг удерживают за локоть.       — Любимый, что случилось?       — О, так теперь, когда Еда далеко, тебя волнует моё состояние?       Огрызаться — ребячество, однако Сонхун ничего не может поделать, выпуская танцующий под костями огонь. Дёрнув Сонхуна к себе, Хисын безуспешно пытается обхватить его лицо ладонями. Сонхун не даётся.       — Еду трогай, а не меня.       — Ты забыл, что единственный, кто по-настоящему важен? — мурлычет Хисын, почти по-кошачьи улыбаясь. Для того, чтобы пламя Сонхуна растопило обиды, достаточно всего одной фразы. — Мой самый любимый, самый послушный, самый преданный. Мой.       Хисын скользит ледяными пальцами по щекам и скулам, по челюсти и шее и забирается под ворот свитера в поисках разреза от ножа. Сонхун безропотно принимает каждую крупицу боли.       Он знает, что это неправда. Знает, что ни при каких условиях не заменит ни супругу, ни детей, похороненных заживо, даже если попытается, но ныряет в иллюзию с головой. Хисын влажно целует им же оставленную колотую рану. Сонхун облизывает пересохшие губы, а затем в его мёртвую плоть вонзаются тупые клыки.       — Хён, пожалуйста, покормись мн…       Сонхун не успевает договорить, потому что Хисын тут же отстраняется. Вампирский яд не успевает проникнуть под кожу.       — Я не хочу есть, — бархатно рассмеявшись, Хисын обвивает Сонхуна за шею и утягивает в крепкий поцелуй.       На языке хёна горит вкус его крови, и Сонхун сдаётся. Он не осторожничает, не прячет клыки, и вскоре во рту не только своя, но и чужая кровь. Та по какой-то причине горчит. Сонхун думает о другом, хватая Хисына за талию с таким отчаянием, что боль в лёгких полностью мешает дышать.       Количества поделённой крови недостаточно для создания Связи, отчего хочется выть.       — Ты говоришь, что я важен, но трясёшься над Едой, — хрипло шепчет Сонхун. — Что в ней особенного?       — Называй Чонвона по имени. Не имеет значения, человек или вампир — имя несёт ценность. Это гнусное неуважение.       Хисын бережно чмокает Сонхуна в щёку.       — Я ждал, что мой уход изменит ваше отношение к людям.       — Почему ты вообще ушёл?! — Сонхун слышит, что звучит как отчаянный глупец. Он будет спрашивать, пока Хисын не вернётся с ним в особняк. — Почему ты оставил меня одного?       — Разве Вонённи не заботилась о тебе?       Хисын глухо смеётся. Одна из мягких ладоней ползет по груди Сонхуна, смещает ткань свитера и останавливается ниже живота. Сонхун упрямо молчит, сверля Хисына взглядом, и тогда он притворно вздыхает.       — Я устал, понимаешь? Я видел, как зарождалась и погибала наша цивилизация, считавшая, что будет вечной. Я видел, как люди и вампиры совершали ошибки, забывали и повторяли их снова и снова. Я видел, как наш мир дошёл до стадии самоуничтожения. Межклановая война — не случайность. Нет. С того момента, как Ханбинни научился Пробуждать и привёл к нам Ван Исяня, началась эпоха упадка. Я устал.       — Разве ты не отдохнул за семьдесят лет? А?       Хисын опять смеётся, и на этот раз смех выходит пустым и бездушным. Хисын и без него не выглядит наполненным желанием к существованию. Если бы сегодня Сонхун не увидел Праведный Гнев Обречённого, он бы подумал, что Хисын умирает.       Это страшно. Сонхуну ещё не доводилось сталкиваться с умирающими вампирами, но Обречённая Вон Ханыль однажды рассказывала ему о голодной смерти. Когда вампир долго, очень долго не кормится, его тело начинает разрушаться. Сначала пропадают вампирские способности — скорость, сила, слух, ловкость и регенерация. Затем истончается Чутьё. Последний этап пугает Сонхуна сильнее прочего, потому что его приближение невозможно отследить. В одну секунду несчастный не вызывает подозрений, а в следующую входит в ярость, напоминает Новорождённых в первые мгновения повторной жизни и уничтожает любые препятствия в поисках крови. Если та не находится, вампир окончательно и безвозвратно погибает.       — Я не могу отдыхать, пока семья ждёт там, на обратной стороне.       — Она не дождётся, — порывисто возражает Сонхун и тут же прикусывает язык. Хисын крупно вздрагивает. — Ты же бессмертный. Как… я.       — И это самое важное. Не знаю, что бы со мной случилось, выбери тот вампир для Пробуждения не тебя.       Предыдущие поцелуи были лишь подготовкой. Сейчас Хисын целует Сонхуна так, как целовал до побега к горе Чирисан: властно, сильно и мучительно. Он ледяной, однако его лёд ни за что не перекроет нерушимое пламя Сонхуна. Это почти смертельно. Фатально. Есть в хёне что-то такое, что заставляет Сонхуна чувствовать себя Новорождённым. Он как юное Дитё, не умеющее пользоваться Чутьём, и только Хисын способен направлять. Нет, не направлять.       Контролировать.       Вскоре Хисын безжалостно отстраняется.       — Пойдём. Кто-то очевидно весьма голоден.       — Х-хорошо.       Неторопливая прогулка через поле дикой пшеницы и каменистый пригород запоминается слабо. Сонхун бредёт за Хисыном как в тумане, тщетно желая сохранить ощущение губ хёна на своих, но однажды так или иначе забудет. Пусть Сонхун живёт вечно, он не располагает бесконечным запасом памяти.       Когда они спускаются, от первого ханока к ним уже издалека бежит Еда. Запыхавшаяся, она тормозит, выбивая в воздух серую пыль. Хисын снисходительно улыбается, как и в прежний раз.       — Покровитель Ли! Вы так часто к нам ещё не захаживали! Очень рады, очень рады, — Еда приветственно кланяется. — Чем обязаны?       — Нам вновь понадобились некоторые вещи, тётушка Сим, — Хисын протягивает сложенный лист бумаги, накарябанный Чонсоном.       Еда просит подождать и разворачивается, торопясь к собравшимся жителям деревни. Хисын останавливает её за плечо, а потом склоняется к уху, и Еда замирает.       — Покровитель?..       — Тётушка Сим, будьте добры привести самого крепкого и здорового парня или девушку. Мне нужно покормить моего Сонхуна.       — Но как… эм, вы же никогда не кормились нам…       — Вы забыли о подлинном предназначении своего рода? — перебивает Хисын, что необъяснимым образом выходит почтительно. Он угрожающе скалится, демонстрируя тупые клыки. Еда подскакивает и складывает руки в молебном жесте. — Моя дорогая тётушка, не извиняйтесь.       — Нет-нет, что ж я так оплошала, покровитель, извините дуру старую.       Сжавшись, хотя кроме Сонхуна, который «пилит» её взглядом, опасности нет, Еда глубоко кланяется. Хисын двигает пальцами, намекая поторопиться.       — Сейчас, сейчас… Кан! Ёнми! Ёнсук! А ну сюда!       Еда улетает по главной улице с зычными криками. Хисын перестаёт держать плечи прямыми, а голову — важно поднятой и отступает к Сонхуну с довольным смешком.       — Подожди немного, сладкий. Я уверен, что у сегодняшнего счастливца окажется самая вкусная и питательная кровь, — говорит Хисын, соединяя ладони, и Сонхун не к месту думает, что он всё же не потерял статус Обречённого.       Хён до сих пор один из самых могучих и влиятельных вампиров.       Может, самый могучий из существующих.       Чонвон поднимается в свою комнату и заваливается на диван напротив матраса. Он чувствует, что через секунду лопнет, если не полежит неподвижно пару минут. После разговора в гостиной Хисын загорелся идеей откормить его, чтобы он не был таким мелким.       Света торчащей лампочки хватает, чтобы следующий час Чонвон провёл за чтением. Сбегая от мыслей, что Сону-хёна могли найти те загадочные стригои, сначала он пытается ознакомиться с трудами Обречённых, но мало что понимает и, ощутив себя дураком, бросает затею.       Художественная литература от Хисына, дающаяся легче, тоже читается недолго. Напечатанный текст в книге слишком мелкий. У Чонвона мгновенно устают глаза. Когда он закидывает книгу в коробку, в коридоре раздаётся приглушённое шелестение. Следом мелькает чья-то высокая фигура, и Чонвон закатывает глаза.       — У меня сейчас нет настроения ни на секс, ни на твою дурацкую кормёжку.       — Думаешь, мне нужно от тебя только это?       Бесшумно появившийся Чонсон упирается плечом в дверной косяк. Он одет в кожаный плащ, рубашку и джинсы. Получается, они отправятся на поиски сразу после возвращения Сонхуна.       — А что, нет?       — Ладно, подловил.       Чонсон направляет на яркую лампочку презрительный взгляд. Чонвон ставит ноги на диванную подушку, чтобы обвить бёдра руками и прижать к груди.       — Пригласи меня.       — А пососать не завернуть?       — Мне вымыть твой рот с мылом?       Чонвон достаточно узнал Чонсона, чтобы понимать: если приказ не выполнить, он не отстанет. По комнате проносится воздушный поток. Чонсон оказывается напротив дивана, и в пространство между животом и коленями Чонвона падает целая гирлянда из презервативов и тюбик смазки.       — Ты где… их взял?       — Ну я же Охотник, огонёк.       Чонсон без предупреждения выключает свет. Приподнявшийся Чонвон замирает. Луна не успела перейти на его сторону, поэтому комнату резко окутывает плотной тьмой.       — Это из машины Сонхуна, наверняка Гаыль оставила. Я их просто украл.       Чонвон кривится от отвращения на неизвестную вампиршу, однако прячет презервативы и смазку под простынь около подушки и возвращается на диван. Когда Чонсон присаживается справа, он инстинктивно скручивается в клубок.       — И для чего нам презервативы?       — Вы дохлые, значит, заразные.       Явно не ожидая, Чонсон заходится в оглушительном смехе. Чонвон чувствует, что на него смотрят, потому что бордовые глаза — единственный источник слабого освещения.       — Вы же передаёте болячки людям?       — Обычно вампиры не горят желанием трахать Еду, — наверное, Чонсон умеет видеть в темноте. Стоит Чонвону с издёвкой выгнуть бровь, он хмыкает. — Мы с тобой не занимались сексом. Так, подёргали друг друга, это не счита…       — Заткнись.       Чонвон выбрасывает ладонь и натыкается на гладкую кожу плаща. У Чонвона есть опыт, он не стесняется произошедшего. Отношением к его телу Чонсон ничем не отличается от мужчин в клубе, но по какой-то причине то, что он видел Чонвона уязвимым, всё ещё смущает. Или напрягает. Чтобы не задумываться, Чонвон меняет тему:       — Там в этих, в записях, было что-то про детей. Существуют что… полукровки?..       — Типа того, — Чонсон пожимает плечами, что Чонвон скорее слышит по скрипу искусственной кожи плаща. — Обречённый Чжан Хао сжёг основную часть дневников перед смертью. Насколько я помню, вероятность рождения здоровой полукровки очень мала и зависит от каких-то фигофин. Некоторые рождаются людьми, а некоторые наполовину вампирами и не стареют. У моего Клана, например, есть Кэнни, она полукровка-вампир и следит за Едой в подвале с полукровкой-вампиром чужого Клана Ким Джиуном.       — Слишком много имён, — Чонвон хмурится, покусывая нижнюю губу. Надо ли ему вообще запоминать? — Сколько вас всего?       — Уже немного.       Чонвон ждёт продолжения, которое не приходит. Оказавшись в тишине и темноте, он упирается подбородком в плечо и слепо разглядывает невидимую стену.       — Я тебе бы посоветовал заинтересоваться не полукровками, а обучением Сонхуна.       — Ага, он какой-нибудь фигне научит, — бурчит Чонвон и вздыхает. — Я уже представляю, какой завтра ор будет… Нахер надо.       — Он такой от недотраха, — внезапно заявляет Чонсон, что звучит достаточно авторитетно и вызывает у Чонвона несдерживаемый фырк.       — Хисын меня защитит.       — Не обольщайся его сладким речам. На самом деле ему плевать на тебя.       — Нет! — запальчиво возражает Чонвон, что разносится эхом по пустому дому. — Хисын кажется хорошим.       — В том-то и дело, что кажется. Он самый злой и вредный из всех вампиров, что я встречал. Сонхун-а тоже злой, но он хотя бы честный и простой как два копья, — на откровенную ложь Чонвон лишь закатывает глаза. По отношению к нему Хисын ни разу не сделал ничего плохого. — Я серьёзно, не доверяй ему.       — Кому я тогда должен доверять? Тебе? Не собираюсь.       — И правильно, пока я не попрошу об обратном, — Чонвон скрипит зубами, начиная отворачиваться. Чонсон хватает его за предплечье и не сильно, но предупреждающе сжимает. — Если ты вдруг окажешься в моём мире и не будешь знать, кому довериться, ищи одного конкретного вампира.       Большой палец Чонсона спускается вниз, задевает повязку пластырного типа на порезе от ножа, и по Чонвону бегут мурашки. Он не знает, от чего точно они появляются: из-за едва тёплой кожи Чонсона или из-за того, как он держит его.       — Кого?..       — Кея.       — Это что за имя такое?       — Пусть останется интрига.       Чонвон видит во мраке какое-то движение, а через секунду его щёлкают по носу. Возмутившись, Чонвон мгновенно забывает об очередных загадках и вытягивает ногу, чтобы ударить Чонсона ступнёй. Тот, конечно же, перехватывает его щиколотку, медленно оборачивая ладонь вокруг.       — Да уж, Сонхун-а завтра бедное зверьём ором перепугает.       — Почему я не могу готовиться с тобой?       Чонсон ничем не лучше Сонхуна, он раздражает приставучим поведением, но в его компании хотя бы можно спокойно находиться. Его до сих пор держат за щиколотку. Как бы Чонвон ни пытался, стряхнуть крепкую руку не выходит.       — Отпусти.       — Подготовка — это профиль Сонхуна. Он старше и опытнее меня, — Чонсон подползает к ближе и наконец разжимает пальцы. — Подарить пару советиков?       Чонвон дёргает подбородком, щурится в попытке рассмотреть лицо Чонсона и терпит неудачу.       — У вампиров очень острый слух, поэтому по возможности старайся шуметь, чтобы сбить их Чутьё. А ещё чувствительные к свету глаза, так что…       Не договорив, Чонсон что-то ищет во внутреннем кармане плаща, затем находит скрюченную ладонь Чонвона. В пальцы вкладывают гладкий цилиндр. После нетерпеливого ощупывания он осознаёт, что это карманный фонарик. Когда часть комнаты освещается белым и прямой луч попадает прямо в Чонсона, он шипит, демонстрируя клыки.       — Сука, душа моя. Ты что творишь?       — Проверяю твои советики.       Чонсон поджимает уголок губ в понимающей усмешке. Чонвон неожиданно подмечает, что у него есть ямочка на щеке. Наверное, на второй щеке похожая. Они всегда были здесь?.. Как он не замечал их? Или замечал, но не обращал внимания?       Застеснявшись подобных мыслей по неизвестным причинам, Чонвон отводит взгляд, но не отводит фонарик, и тот успевает немного попрыгать по лицу Чонсона, прежде чем его отбирают и откидывают на матрас.       — Давай на пять минут выбросим эти твои хочу сдохнуть, если сдохнет хён, и представим, что тебя зажали. Ты знаешь, что нужно делать? Стригои как Сонхун-а церемониться не будут, шустро разорвут на разноцветные кусочки.       — Ну и пожалуйста.       — Бо-оже, почему ты…       — Настолько классный?       — Поразительно ушлый.       Чонвон только набирает в грудь воздуха, чтобы язвительным ответом оставить за собой последнее слово, как на него внезапно падают. Чонсон давит неподъёмным весом, вминая в неудобный диван. Голова Чонвона оказывается в воздухе. Он поднимает руки в попытке отбиться, на что Чонсон ловит его запястья в прочный захват.       — Йа!       — Итак, продолжаем представлять, что тебя зажали, — вкрадчивый полушёпот Чонсона вынуждает встряхнуться. — Во-первых, не забывай носить браслет и цепь, которые бесхозно валяются на полу. Во-вторых, старайся хоть чуть-чуть нанести вред по слабым местам. Догадаешься, по каким?       Чонвон не отвечает, ощущая, насколько Чонсон тяжёлый. Его сердце слетает с привычного ритма. Оно по-сумасшедшему колотится в ушах, и Чонвон замирает. Он не боится, поэтому это не страх, а что-то иное. Но что? Почему Чонвон чувствует каждую частичку своего тела, соприкасающегося с Чонсоном, и его щёки обжигает нечто горячее?       — Йа, Еда. Не время дрыхнуть.       — Не называй меня Едой.       — Я подумаю.       Чонсон широко улыбается с проступающими клыками, затем дёргает Чонвона за ворот свитера и с вампирской скоростью скатывается на пол. Чонвон, которого утянули следом, приземляется на Чонсона бесформенной кучей костей. Сильный удар на миг сбивает и так неровное дыхание.       — Какое место может быть самым слабым у вампира? Что мы защищаем в первую очередь?       Чонвон пытается восстановить равновесие и неуклюже седлает Чонсона.       — Эта странная поза обязательна?       — Хочешь в коленно-локтевую?       Чонвон молча надавливает на каменный живот под собой, тут же встречая напряжённые мышцы. Осознав, что предыдущие вопросы прослушали, Чонсон берёт его за правую ладонь.       — Драки — это контакт. А самые слабые места — шея и грудная клетка. Если у тебя появится возможность и подходящий острый предмет, целься в серд…       Чонвон сжимает пальцы и рвано бьёт кулаком по чёрной рубашке на груди дёрнувшегося Чонсона.       — Хватит «проверять мои советы», или в следующий раз полетишь в окно.       — Я больно ударил?       — Скорее приятно погладил.       — Чудные представления у тебя о «приятном», конечно.       Чонвон цыкает, двигая тазом, чтобы устроиться удобнее, и его пальцы начинают слегка дрожать. Пока Чонсон что-то делает в темноте, отодвигая полы кожаного плаща, Чонвон пялится на собственные раздвинутые бёдра и старается унять дрожь. Когда они перебрасываются колкими фразами, игнорировать её легче, но сейчас… Чонвон просто сидит на Чонсоне, между ними ни на намёка на сексуальное напряжение, и всё же его тело реагирует неестественно. Чонвон не привык находится близко к кому-то, если это не хён и не подвязка к сексу.       — Ты что, боишься меня?       — Мечтай, — Чонвон фыркает, отмирая от таинственной скованности. Чонсон надевает на правую ладонь обрезанную перчатку.       — Тогда почему я слышу, насколько дико колотится твоё сердце?       Чонсон проезжается головой по холодному полу, будто вопросительно склоняет набок. Чонвон решает притвориться глухим. Сам он чувствует ладонями, что сердце Чонсона отбивает около двух раз в минуту. Это внезапно напоминает, что когда-то Чонсон жил, как обычный человек. Человек, который любил, дружил и наслаждался жизнью. Чонсон мог делать вещи, недоступные Чонвону.       Теперь это не скованность и не подобие неловкости. Это что-то необъяснимое, тревожащее душу, и Чонвон вновь чувствует себя пятнадцатилетним, когда боялся всего на свете. Но ему больше не пятнадцать, поэтому он не собирается проявлять слабость.       Чонвон слезает с Чонсона и садится на колени у его ног. По старой привычке хочется свернуться в крошечную точку и скрыться от чужих глаз. За длинным языком обычно следовали наказания, и этот мир научил Чонвона, что иногда лучше не высовываться.       Чонсон приподнимается, перенося вес на согнутый локоть, и они встречаются взглядами. Чонвон пусто моргает. Чонсон не моргает в ответ. Он смотрит молча, но пристально, и заострённые черты его лица в мерцающем бордовом смягчаются. Чонвон впервые видит, чтобы самодовольная усмешка исчезала полностью. Нет и намёка на неё.       — Эй, огонёк… что такое?..       Чонвон без понятия. Ещё минуту назад он был готов привычно огрызаться и закатывать глаза, а в данный момент чётко осознаёт, что всё, что происходит в этой комнате, происходит лишь между ними. Здесь нет ни Хисына, готового защитить в любую минуту, ни взрывоопасного Сонхуна.       Зачем Чонвон проводит время с вампирами наедине, если общение закончится после возвращения Сону? Пусть им некуда идти, Чонвон уверен, что хён заберёт его отсюда.       Если всё-таки вернётся.       Спасая от вопроса Чонсона, на первом этаже раздаётся стук. Раздвигаются входные двери. Чонвон слышит гневное шипение и бормотание Сонхуна, а затем Хисын звонко смеётся.       — Чонвонни! Ты не спишь? Угадай, кому тётушка Сим передала сладкий пирог прямо из печи?       Вздрогнув из-за приближающегося голоса, Чонвон натягивает на трясущиеся пальцы рукава свитера и ловит Чонсона за предплечье. Он держит в ладони серебряный стилет, но у Чонвона пропало желание продолжать.       — Раз не голоден, иди.       Звуки выходят глухими и зажатыми. Чонвон прочищает горло и тянет Чонсона наверх. Он ждёт пошлую шутку или сопротивление и сгибает пальцы в кулак, готовый применить силу. Она не нужна. Чонсон безмолвно слушается, встаёт вместе с Чонвоном и пятится к двери. Он словно растерял вампирские способности, потому что даже спотыкается, когда Чонвон толкает слишком грубо.       — Скажи, я лёг спать.       У самого порога Чонсон тормозит. Чонвон продолжает выпихивать его из комнаты. Оказавшись в полуосвещённом из-за лампочек на лестнице коридоре, Чонсон размыкает губы, однако Чонвон мотает головой и шустро ныряет под тонкое одеяло.       В дом Сонхун возвращается в отвратительном настроении. Его тревожит, что со слов деревенской Еды Хисын за семьдесят с лишним лет не кормился никем из них. Чем он питался, когда покинул особняк «Чан»? Не мог же голодать. Если Хисын откажется от человеческой крови, он однажды умрёт.       Еда спит в своей комнате, поэтому сборы для Сонхуна проходят мирно и без бурления под кожей. Он принимает душ, чтобы смыть привкус красивой и одновременно мерзкой девушки из «Ли Хи». Ожидающий в прихожей Чонсон выглядит крайне сбитым с толку, что довольно необычно.       Спуск по горе Чирисан, обход ручья, заросшее увядающими цветами поле, небольшой лес, дорожка сквозь дебри к оставленной в тупике машине — Сонхун запомнил путь наизусть.       — Что делал в ночь Пробуждения? — интересуется он уже в салоне и непринуждённо дёргает плечом. Чонсон, с самого начала поездки до подозрительного заторможенный, постепенно приходит в себя и лениво вытягивает ноги.       — Красил спортзал для Еды.       — С какой целью?       — Я наказан, — Чонсон облокачивается на окно. Сонхун ненароком замечает на нём грязные капли прошедшего дождя. — Ты реально подозреваешь меня?       — Мне нужно проверить каждого.       — А себя проверял?       Сонхун возвращает внимание на дорогу. С ним очевидно играют, и Чонсон достаточное количество времени являлся его напарником, чтобы не поддаваться. Подобное разве что на Новорождённых сработает.       Приехав в пригород, Сонхун вытаскивает из внутреннего кармана пиджака неразборчивые закорючки Еды и с вновь замолчавшим Чонсоном терпеливо объезжает список по очереди: склад, столовая, магазинчик, рынок, библиотека. Сонхун не удивляется, когда не обнаруживает подсказок. Трупов нет, так что неизвестно, появлялся ли здесь Новорождённый.       Сир тоже не оставил и намёка. Теперь Сонхуну о-очень хочется посмотреть этому обнаглевшему вампиру в глаза. Может, дополнительно врезать перед убийством, если они когда-нибудь пересекались.       Кладбище остаётся последним пунктом назначения на сегодня.       — Как её звали? — уточняет Сонхун, натягивая чёрные перчатки, и помогает себе с тугой кожей клыками.       — Ким Суха. Разделимся?       Сонхун не спорит, плавно закрывая водительскую дверцу, и закидывает на надплечье арбалет. Перемахнув металлический забор к ровному ряду щуплых саженцев, Сонхун спрыгивает с крутого возвышения в аккуратно подстриженную траву. Чонсон салютует ему узким клинком, кивая направо. Сонхун, кивнув в ответ, направляется налево.       Между одинаковыми могилами с каменными плитами и квадратными табличками-памятниками ведёт неширокая тропа. Дуёт неприятный осенний ветер. На кладбище в целом неприятно находится. Столько зря потерянных душ отыщешь разве что на территории Обречённых.       Спустя некоторое время Сонхун вытаскивает из внутреннего кармана пиджака мобильный телефон.       Харуа принимает звонок на пятом гудке.       — Твои Охотники выходили в пригород в ночь обращения?       — Приличные вампиры обычно здороваются, — Харуа притворно цокает языком. — И что-то не припомню, чтобы Миротворцы договаривались о нашем разговоре.       — Не ответишь — спалю ваш убогий дом. Долго прогорит.       — Ух, я дрожу и плачу, — с той стороны доносится издевательский смех Харуа. Затем он, видимо, понимает цену вопроса: — Юма выходил. Вернулся к рассвету.       — А уехал когда?       — После трёх.       — Точно?       О Новорождённом сообщили около двух.       — Сам видел.       — Что с Пак Чонсоном?       — О, он никуда не уезжал. Отбывал наказание, — тихий голос Харуа обретает типичную сладость. Если бы Сонхун ещё помнил вкус сахара… — Всё настолько плохо, щеночек? Настолько отчаялся?       — Будь серьёзнее, Верховный.       — Помнишь, что творилось до запрета Пробуждения? — вдруг вкрадчиво спрашивает Харуа. Сонхун обводит взглядом ближайшие одинаковые надгробия. — Как каждый стремился стать Сиром?       Отвратительное время. Тогда всего за пять лет у них закончилась Еда. Сейчас на это потребовалось бы двадцать. Системы Кормления тогда не было, и каждый брал несоизмеримо жадное количество крови. Вампирский яд в эпоху современности стачивает Еду за два года. В предвоенные времена она уходила за три месяца.       — Кто сказал тебе о Пробуждении?       — Кей.       — Ему кто?       Опять тот же разговор по круг, и Харуа раздражающе долго молчит. Сонхун чувствует, как он с наслаждением смакует ответ на языке:       — Птичка нашептала.       — Так и продолжишь прятать информатора?       — А тебе всё расскажи.       Сонхун бы посмотрел, как Харуа объясняется перед Её Величеством. Она бы не позволила увиливать от вопросов. Даже жаль, что они поссорились. Это произошло лет двадцать назад, когда Харуа собрался вернуться к изучению полукровок. Особенно его интересовали полукровки-люди. Настолько, что он обманом украл последний сохранившийся дневник Обречённого Чжан Хао. Едва Её Величество узнала об обмане, она тут же запретила Охотникам «Чан» выходить в пригород в те же дни, что и «Шигета». Единственным исключением был Сонхун, которого продолжали ставить в пару с Чонсоном.       — Зачем вам Обречённые?       — Вампир, умеющий повелевать стригоями? Сильное заявление.       — Ты делаешь то же самое.       — Я позволяю им жить как высшим и защищаю от Ложного, — Харуа усмехается, а затем нехарактерно для своего отвратительного воспитания изнурённо выдыхает. — Никак не повелеваю. Никогда не смогу.       — Это точно, — фыркает Сонхун и поводит плечами. Колкий холод постепенно пробирается под его расстёгнутый пиджак. — Тебя бы давно задрали без святых бусиков.       — Твоему Правящему они тоже нравятся.       И тут до Сонхуна доходит серьёзность сложившейся ситуации. Теперь, вернув Хисына домой, он окажет некоторым вампирам огромную услугу. А если Хисын вернёт остальных, Покоряющая будет не важнее мухи, попавшей в западню меж оконных рам. Незаконные Пробуждения в данном случае превратятся пыль.       Сонхун сбрасывает вызов и ищет в записной книжке другой контакт. Спустя три протяжных гудка его встречает знакомый раскатистый звук. Сморщившись, Сонхун по привычке убирает телефон от уха.       — Р-р-р, что за чудеса, моя девочка позвонила сама.       — Гаыль, — мигом предупреждает Сонхун, знакомый с любовью подруги к длинным беседам без смысла. — У меня просьба.       — М-м, и какая, малышка? Как делишки, кстати?       Сонхун скрипит клыками. Гаыль хихикает, пуская в динамик приятный перезвон. Следом кто-то хрипло чертыхается, шоркая подошвами, и Сонхун знает, что это Гонук.       — Ну?       — Опроси наших Охотников о ночи Пробуждения: где были, что делали, когда выходили на работу.       — В тот раз была смена «Шизы».       — Прекрасно.       Сонхун импульсивно проскакивает между двух неотличимых друг от друга надгробий и пересказывает неудачный разговор с Харуа. Нет смысла уточнять, разрешил ли тот допросить Кея. Он из принципа не станет помогать Сонхуну. Стригои «Шигета» редко идут навстречу. Что там за птицы, которые постоянно им шепчут, непонятно. И подозрительно.       — Есть новости от внеклановых?       — Они устраивали Ночь Памяти, так что почти у каждого есть алиби, — отдалённо говорит Гаыль. Она поставила звонок на громкую связь. — Только некий Мён Хёну отсутствовал. Староста Чхве не помнит, когда его видели в последний раз.       — Попроси осмотреть его комнату.       — Уже сделано, брат.       Новый голос и облегчённый выдох со стороны Сонхуна. Он прекращает наматывать круги и сосредотачивается на том, что Гонук скажет дальше.       — Мы в тот момент подумали, что он Сир, поэтому быстренько подсуетились.       — В тот момент? Что изменилось? Вы что-то обнаружили?       — Тебе не понравится.       Гонук не из тех, кто стал бы нагнетать или вызывать драматическую паузу. Сонхун внезапно ощущает, насколько пальцы в кожаных перчатках вспотели. Возможно, дело в ожидании. Над головой Сонхуна под сильным порывом ветра шуршит листва. Затем маленькие тускло-жёлтые листья порхают к ближайшей могиле. К кому-то, кто прожил тринадцать лет.       — Я смог зайти без Приглашения.       Громовое откровение повисает в воздухе. Корпус телефона в стиснутых пальцах Сонхуна хрустит из-за силы, с которой его сдавливают.       — У Новорождённого не хватило бы духу, — медленно начинает он, потирая лоб. — Может, Мён Хёну, наоборот, увидел Пробуждение. Либо что-то, что не должен был.       — Либо никакой загадки здесь нет, — вклинивается Гаыль, — и он жертва Клана «Ким».       — Может, он именно тот, кто сообщил о нарушении.       — А тела-то нет.       — Нужно найти.       Не сходится. Обречённые покинули территорию около семидесяти лет назад, но их Правила до сих пор чтят. Нежданно-негаданно объявляется наглец и против воли обращает Еду, а затем пропадает как туман. Практически у каждого есть алиби. Клан «Чан» из списка подозреваемых можно исключить. Сонхун не близок с соклановцами, но твёрдо убеждён, что никто не решился бы ослушаться Её Величества. «Шигета» прямо не говорят, кто первым узнал о Новорождённом. Кто-то врёт.       Последним вариантом остаётся Семья «Наои», над которым Сонхун и задумываться не станет. Слишком невозможно. Она не посещала территорию Обречённых с окончания межклановой войны и не придёт, пока не настанут трудные времена.       — Что нам сделать для тебя? — мягко спрашивает Гонук. — Кстати, где вы остановились? Помочь с Едой или кровом?       — Я на Чирисан.       В этот раз молчание более плотное и пропитано осуждением. Сонхуну не нравится, когда его решения подвергают сомнению. Не имеют права. И ничего доказывать он не будет, потому что…       Что-то в молчании лучших друзей меняется. Будь это кто-то другой, Сонхун бы не заметил, но сейчас он явно слышит, как комнату в динамике накрывает такая тишина, что любой вздох окажется выстрелом. По его позвоночнику пробегает предупреждающий холодок. Через секунду, приближаясь, эхом звучат тонкие каблуки.       — Здравствуй, мой принц.       — Здравствуйте, Ваше Величество…       Сонхун застывает, превращаясь в ледяную статую. Шелестящий голос мгновенно пробуждает в нём Чутьё. Оно умоляет его сбежать и замести следы.       — Догадываюсь, ты не нашёл Новорождённого, раз в очередной раз пропустил тренировку моих Дитё, — Сонхун готов поклясться, что на губах Вонён её фирменная снисходительная улыбка. Он тихо угукает. — Какие новости по поводу Покоряющей?       — Её Клан носит фамилию «Ким»… и её Покорные пригласили нас на встречу через неделю.       — Хм, — Вонён цокает каблуками, направляясь куда-то с телефоном Гаыль. — Шигета Харуа подозревает, что у них есть усиливающий стригоев секрет. Спроси о нём на встрече.       — Будет исполнено.       Сонхун покорно склоняет голову, разворачиваясь к четвёртому ряду, и замечает вдалеке Чонсона. Он подзывает к себе испачканным в чёрной земле стилетом.       — Что-то ещё?       — Боюсь, ты не способен выполнять несколько задач одновременно, — Вонён шелестит разочарованным тоном, пуская по Сонхуну целую волну из пугливых мурашек. — Нам не нужны новые вампиры, ты знаешь и без напоминаний.       — Слушаюсь, Ваше Величество.       — Тебе как будто не мешает привычной мотивации, верно?       Вонён хлопает дверью, и Сонхун не представляет, как объяснить то, что чувствует из-за знакомого звука. Его резко и горячо накрывает.       — Если ты не справишься за неделю, я накажу тебя. Не так, как обещала. По-другому. При всех. Ты понимаешь, о чём я.       Да. Сонхун понимает. Он шарахается в сторону, роняя телефон окаменевшими пальцами. Чонсон ловит мобильный в последний момент практически у травы. Ещё в самом начале, когда Сонхун считался Новорождённым, он постоянно рвал и метал с требованиями вернуть его к семье и человеческой форме, за что получал наказания от Вонён и Хисына. Они называли это обучением.       Сонхун даже не хочет вспоминать, что они делали, чтобы подавить его волю.       — Йа, дорогие безделушки лучше беречь, — Чонсон, приблизившись непозволительно близко, прячет потухший телефон в карман пиджака Сонхуна. — Не отвлекайся, посмотри.       Когда Чонсон берёт его за загривок, наклоняя, Сонхун намеревается рыкнуть, но все мысли о старших вампирах неожиданно выбивает. Вместо ровно стриженного газона у каменной плиты свежая разрытая земля, на самой плите кровавые кляксы, а от могилы тянется след, будто что-то тащили к вытоптанной дорожке.       — Это не его, — говорит Чонсон, предвосхищая мысли Сонхуна, и показывает внутреннюю сторону ладони. Кожа у подозрительно ровного бордового пореза уже начала незаметно стягиваться.       — Где умудрился?       — Забор.       — Молодец.       Сонхун присаживается на колено, ведёт костяшками по трещине на плите и принюхивается. Явно пахнет Чонсоном, донсэном Новорождённого и чем-то, что сложно описать. Словно… дважды обратили вампира. Даже не пахнет, а воняет.       — Ты чем питался в последнее время?       — С Едой в подвале не повезло, — отшучивается Чонсон, опускаясь рядом. — Кто здесь рылся? Новорождённый?       — Зачем ему труп матери?       Сонхун двигает нижней челюстью и замечает скупо высеченные символы. Ким Суха, 23.02.1989 — 01.10.2014. Это всё, что есть. Ни фотографии, ни эпитафии, ни букетов. Рядом почти закопаны неопознанные зелёные осколки. Непохоже, что погибшую кто-то вспоминал.       Знания Обречённого Сон Ханбина о Новорождённых сейчас бы пригодились. Именно он знал о Новорождённых больше остальных. И у них до сих пор нет запаха этого чёртового поганца.       На днях прошло ровно одиннадцать лет с решения Ким Сухи самовольно уйти из жизни. Наверняка ей предоставили дрянной деревянный гроб. Спустя столько времени останки превратились в истончённые кости и зубы. От мягких тканей вряд ли что-то осталось. На глубине двух метров их ждут только ненужный мусор, гниль и грязь.       Сонхун колеблется пару мгновений, затем выпрямляется. Её Величество предоставила ему всего неделю, и обратный отсчёт уже пошёл.       — Забери из машины сапёрную лопату.       Чонсон ведёт головой, удивлённо улыбаясь, и едва ловит брошенные ключи на брелоке. Видно, что он хочет что-то сказать. Сонхун упирается коленом в рыхлый пригорок, аккуратно кладёт арбалет на верхнюю часть плиты и начинает копать руками в перчатках. Чонсон послушно испаряется.       Неделя. Семь дней без зацепок и малейших догадок. А ещё хён, чьё будущее расплывчато и неизвестно. Сонхуну нужно уговорить его вернуться в особняк, иначе они снова расстанутся на неопределённое количество времени. Повторную разлуку ему не пережить.       Чонсон приходит рваным порывом ветра минуты две спустя, когда Сонхун успевает закончить с землёй по краям. Копать с помощью лопаты и вампирской силы легко, на это не требуется много времени. Вскоре стальное полотно тормозит о податливое дерево. Чонсон отодвигается, чтобы Сонхун спрыгнул в неглубокую яму. Дешёвая крышка гроба скрипит из-за дополнительного веса, и Сонхун утирает с виска прилипшую грязь.       — Кто бы подумал, а?       Сонхун мрачнеет, опускаясь на корточки, и больше не сомневается в увиденном: середина крышки то ли выбита, то проломлена, и там зияет овальная дыра. Сонхун мощным ударом сносит верхнюю часть и не прекращает бить, пока дряхлое дерево не проваливается в пустой гроб. Костей нет.       И никаких следов разложения.       — Их семья пиздец чокнутая.       Это точно. Ушедшая из жизни мать, желающий повторить её путь младший сын и укравший останки первенец. Каждому уготована прямая дорога к Ложному Богу.       Чонсон морщит нос, опираясь на воткнувшуюся в примятую землю лопату. Рана открылась, кровь из его руки методично капает на гроб. Сонхун задирает голову к чернильному небу. На нём ни облачка, даже звёзд не видно. Стоит насладиться видом, пока его не заперли в особняке.       — Не, это реально пиздец. А вы в «Чан» нос задираете из-за стригоев. Никто из нашего Клана не выкапывал ма…       Бессмысленный поток глупостей Чонсона заглушается треском сырого дерева. Сонхун импульсивно проламывает в крышке очередную дыру. С великим наслаждением он бы так проломил черепы Сира и Новорождённого.       Не имеет значения, когда лучше сдаваться: сейчас или к концу установленного Её Величеством срока.