2.9. là-dessus
ханбинни саветовал вести дневники чтобы сахранить нашу историю для патомства и держать голову в сахраности но я не знаю а чево писать…
ханбинни переписывал свой дневник несколько раз а когда ханыль привезла из японии настоящую бумагу так вабще с ума пасходил. брехня. зачем пытаться сахранить то, что разрушается?..
хаа аказывается наше проклятье передаётся через Укус. ханбинни вчера спас каково та мальца от смерти. несчастный мальчик… немой… не понимаем его…
о-о-о так исянь не адин, аказывается. он стал сиром савсем малыша. я щитаю што нам павезло, но ханыль самневается. харуа ещё сыграет сваю роль, я уверен… па глазам вижу…
сегодня Отец соизволил Встретится са мной, представляете! ничего себе! он оторвался от важных дел и соизволил перегаварить со своим первым ребёнком…
вот напасть-то. видимо ложному богу мало хисына, он ришил распрастранять вампиризм дальше и начал прабуждать заложных покойников и ухёна чуть не загрызли…
я стараюсь не болтать а том что мне сообщает Отец пусть разговаривает толька са мной…
пошли все к дьявалу на молитву. ханбинни и ханыль баятся, когда я плохо высказываюсь об Отце. а чево он мне сделает а?!!! ещё раз убьёт? да пажалуйста не боюсь…
нам не дадут сбежать от наказания…
вообще неважно верит кто или нет, я самый первый ребёнок Истинного Бога, он не погубит меня. в каго он тогда будет прахадить?..
а если да, то ложный бог заберёт меня к себе, пусть использует моё тело как Отец…
ха нет, местечко уже занято. хисынни обманывал меня што ложный брат малчит…
краважадный волк в авечей шкуре… так бы я его назвал… заманчива…
человек, чья жизнь была не по законам божьим, стал правдаником между атцом и вампирами… и человек са светлой душой наверное самой светлай среди всех обречённых чью жизнь несправидливо забрали, папал в лапы ложного отражения…
што то начинаю заманываться, если честно. сколько лет мы уже живём? и сколько ещё будем??? мы ж бесмертные кошмар…
завтра тэрэ объявит о раждении кланов, иначе мрак. пусть уж лучше все атдельна будут, ато начинают собачица за каждый кусок ходячего мяса…
эххх праклятье я чувствую, что ханыль ханбинни и хисын устают. никто не гаворит о самавольнам уходе прямо, но я вижу что они устают…
хао бизумец!!! мы же гаварили что в людей влюбляться нельзя… придеца атвечать…
аправдываеца што она его смысл жизни. истярия ни иначе! он сам сибе смысл создаёт…
у меня вот смысла нет… и очень страшно, что не придвидится…
хисыни прав возлежать с живой девушкой гораздо приятние… вонён такая гарячая и мяхкая…
только много кричит…
и кровит ни там где нужно…
ДРЯНЬ!!!..
я знаю что я здесь ненадолго…
ухёна загрызли стригои… ИХ НУЖНО СЖИГАТЬ СЖИГАТЬ, СЖИГАТЬ… и не подпускать к нам… не достоиные жизни твари… всех бы пиребил…
оооо началося. дааа. я знал што так будет, Истинный Отец предупреждал меня. точнее, он паслал мне какоето видение, а разобрать его мы смогли только сейчас…
наканец та мне весела жить! гонук Пробудил сваю возлюбленную, а кюбин убил её. надо было ему и втарую руку в наказанье оторвать дуралей чистой крови…
харуа абезглавил чжао. как пасмел пайти против обречённого…
я хочу умереть…
харуа говорит, што хочет сделать вампиров сильнее, извини сахарный но какты сабрался это делать?..
я убью себя после войны…
что-то она потрепала нас. всех. ханыль, ханбини хисынни и я, от обречённых остались жалкие крошки канечно нас ни во что не ставят…
Хисын убежал на Чирисан. И правильно сделал, я считаю. его барьба за права людей не может длица вечна…
я очень сильно устал… больно…
не буду убивать себя, я так решил. сегодня поедем втроём пращаться с хисынни, потому что остальные хотят покинуть дом и найти рэй. я паеду с ними…
я апять передумал…
ханбинни попросил меня попрасить у Истинного Отца забрать наши души к себе. он нас оставит, я и так знаю…
ДА ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ ОТ МЕНЯ? ААААААА???????? я знаю, почему ты выбрал меня первым. убийца, насильник и вор — у меня много достоинств, да кандидата на пытку вечной жизнью лучше не найдёшь, но ТЫ ДУМАЕШЬ Я ЧТО ТА ОСОЗНАЛ??? НЕЕЕТ ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ С КАКИМ УДОВОЛЬСТВИЕМ Я РАЗБИВАЛ ГОЛОВЫ В МЕЖКЛАНОВОЙ ВОЙНЕ!!!
меня не переделать…
отдай Слово Хисына Харуа… иначе его сожрут… НЕ ГЛУПИ…
ДЛЯ ЧЕГО ЭТО ВСЁ???????????..
пожалуйста, отпусти меня…
МЫ И ТАК СТРАДАЕМ ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ?..
я умоляю… пожалуйста… отпусти обречённых… аставь хисына он не твой но нас-то… пожалуйста…
они не знают… я говорю им, что всё хорошо… если я разачаровался в тебе, им не стоит…
ХА. я надеюсь, что ты удивлён. о ты должен быть удивлён иба собственные же дети обыграли тебя. А ЗНАЕШЬ ПОЧЕМУ??? ПОТОМУ ЧТО МЫ УХОДИМ НЕ ПО ТВОЕЙ ВОЛЕ А ПА ВОЛЕ ЛОЖНОГО БОГА. хисын забирает нас по очереди…
мне неведомо, что случится дальше. ты никогда не прочитаешь эти строки, и только я буду знать, что писал тебе. с самого момента Пробуждения ты ждёшь извинений, моя ласточка. их не будет. я не раскаиваюсь. всё произошло так, как должно было. однажды ты поймёшь, что боль сделала тебя совершенной. сонхунни тоже. вы моё наследие и доказательство, что, лишь вывернувшись наружу до костей, мы становимся настоящими. теми, кем нам предназначено быть. не вини хисына. не серчай на ханыль. как только она уйдёт, ты сразу всё поймёшь. пусть её гроза утихнет, твой ветер никогда. будь им. будь потоком по заветам истинного и не теряй божественного просветления. власть отца никогда возобладает, если ты останешься верна его истинному брату…
ухадить после ханбинни и ханыли, маего сердца моей истории, моей поддержки и маей памяти очень жутко и страшно, но я готов…
я и забыл какаво эта… быть свабодным па настоящиму…
и всё же. прости нас, вонён…
У Чонвона болят глаза. Отложив тетрадь на колени, он промаргивается и направляет взгляд на экран телевизора. Если записи Сон Хан-как-то там ещё можно было читать и анализировать, этот дневник невозможно. Почерк слишком мелкий, буквы сливаются в непроглядное пятно, и ошибки — по-настоящему кружится голова. Перебор с запутанной информацией. Даже обдумывать прочитанное не хочется. — Доброе утро, Ваше Величество. Чонвон вздрагивает из-за Чонсона, который опирается локтем на спинку дивана и оборачивается к пустому коридору. Спустя секунду в гостиной появляется Хисын. — Доброе утро, ведущий Охотник «Шигета». Что-то не так. Брови Хисына несколько раз дёргаются, словно он хочет нахмуриться, но не может, и сам он выглядит странным: бледнее, чем обычно, и неулыбчивым. — Злато, ты сильно голодный? Подождёшь полчаса? Я… Хисын не договаривает. Он глубоко и медленно вздыхает, совсем по-человечески, и касается лба кончиками пальцев. Полностью одетый и внезапно паникующий Сонхун появляется последним. — Хён, что с тобой? — он заглядывает в лицо практически белого Хисына и берёт его за плечи. — Чонвонни, пожалуйста, верни Истинного Бога, — с трудом бормочет Хисын, неразборчиво двигая губами. Сдавив горчичную спинку у головы Чонсона дрожащими пальцами, он игнорирует прикосновения Сонхуна и наклоняется вперёд. — Чего?.. — Ик-кона. В следующий миг Хисын плавно заваливается в сторону. Сонхун спасает его от падения в последнюю секунду, аккуратно опускает на пол, а Чонвон вскакивает. Он скользит носками к углу перед лестницей, подхватывает залитую чёрным икону и семенит обратно к вампирам. — Лучше повесь её. Чонсон дёргает за легко рвущуюся тонкую верёвочку с крестиком. Затем он перепрыгивает диван и присаживается на корточки. Чонвон мнётся на месте, сомневаясь, стоит ли слушаться. — Это единственная защита в доме? Хисын молчит, сжимая губы в тонкую линию. Когда Чонсон осторожно приближается, он хватает его за предплечье, вминая короткие ногти в чёрную рубашку, тянет ближе ладонь с крестиком, и по загривку Чонвона бежит холодок. Хисын смотрит на Чонсона снизу вверх неотрывно и со скрытой тьмой на дне розоватых глаз. — Это реально всё, что есть? — насмешливо спрашивает Чонсон. Хисына потряхивает. Если не приглядываться, заметить сложно. Не дождавшись ответа, Чонсон отворачивает голову и неожиданно рявкает: — Икону! На стену! Чонвон вздрагивает всем телом, невольно отступая на шаг. Сначала ему хочется замахнуться так, чтобы задело сразу троих. Потом он передумывает и возвращается в угол. Гвоздь прибит слишком высоко, из-за чего приходится балансировать на носках, однако в конечном счёте икона оказывается на стене. — Хён, что это было? Сонхун ни на секунду не отводит тревожного взгляда от Хисына, похожего на желейную массу, помогает подняться и обхватывает его лицо ладонями. — Может, тебе стоит покормиться? — Мне стоит поспать. Хисын слабо хмыкает, нежно проводя по растрёпанным волосам Сонхуна кончиками пальцев, и самостоятельно выпрямляется. Когда Сонхун не двигается, он неодобрительно качает головой. — Отпусти меня, дорогой. — Что происходит?.. Это самая настоящая хрень. Чонвон маленькими шагами отступает к Чонсону, подальше от неизвестного и поближе к знакомому. — Небольшая слабость. Хисын откровенно фальшиво улыбается и мягко освобождается из навязчивого плена Сонхуна. Затем он обвивает Чонвона ледяной как никогда рукой и ведёт к кухне. — После твоего появления я постоянно ношусь туда-сюда, что-то делаю, вот тело и приказало сделать остановку… Ну что, завтрак? — А ты будешь есть? Ну, кровь. — Нет, не надо. — Хён, как давно ты был в спячке? — требовательно уточняет Сонхун, снова придерживая Хисына за бок, когда он собирается направиться к походным сумкам. — Если давно, иди сейчас. — Я не могу, мне нужно покормить Чо… — Не сломается, подождёт. — Сонхун… — Хён… — Да идите, что мы, с человеческим завтраком не справимся, — Чонсон протискивается между стеной и ширмой. — Нам через шесть дней с Покоряющей встречаться, не забывайте. — Я не буду заботиться об этом, — оскорблённо фыркает Сонхун, выбивая из Хисына изнурённый вздох, и тут же меняется в лице. — Хён, умоляю. Иди в спячку. Хотя бы на пару часов. — Злато, ты не против? Я могу оставить тебя ненадолго? Чонвон равнодушно пожимает плечами, наблюдая, как Чонсон надевает крестик. Странно. Эта церковная штуковина не сжигает его, как та же икона. Дело в размере? Или она не освящена? — А что мне делать?.. — Отдыхать. Отодвинув стул, на котором Чонвон часто сидит, Чонсон глухо хлопает по скрипящей сидушке картинным жестом. Чонвон цокает языком, с помощью оттопыренного локтя отстраняясь от Хисына. — Мы всё сделаем. — Не мы. Ты. Хисын, покачав головой, плавно следует к столу. Он только протягивает руки к вычищенному стеклу, как Сонхун с лёгким порывом ветра перемещается на кухню. — Давай я, хён. С неприятным скрипом ножек по деревянному полу стол отодвигается к ближайшей стене. Хисын не успевает ничего сделать: Сонхун самостоятельно тянет за кованое кольцо крышки люка и протягивает согнутое предплечье, помогая спуститься в чернильную пустоту. — Чонвонни, подожди, я принесу. Хисын пропадает, уходя под землю. Чонвон непонимающе хмурится, вытягивая шею в попытке рассмотреть. С каждым днём проживания в этом доме у него появляется всё больше вопросов, но ответов мало. Когда-то его жизнь состояла из боли, постоянной борьбы в школе и спокойных моментов под защитой хёна, а сейчас он находится в окружении трёх вампиров, которые ничем не похожи друг на друга. В какого вампира превратился Сону?.. Осталась ли в нём прежняя наивность, тяга к изучению мира и любопытство, или он канул в небытие? Сонхун с гневными бормотаниями уходит. Чонсон задвигает стол обратно и снова хлопает по стулу. — Если честно, я плитой пользоваться не умею. И никогда не умел. — Я тоже. Чонвон упирается пятками в нижние перекладины, задирая голову к возвышающемуся Чонсону. Тот задумчиво выпячивает губы и почёсывает пальцами подбородок. — Злато! Ты не против кимчи, риса и говядинки? Тебе нужно больше есть. Высунувшись из подвала с растрёпанными волосами, Хисын подтягивается на руке под столом и ставит к ногам Чонсона три контейнера. К ним добавляется вчерашний пирог из деревни, завёрнутый в ткань. — Ты точно сможешь позаботиться о Чонвоне? Получив подозрительный взгляд, Чонсон показушно фыркает, будто ранили его самолюбие, и переносит заготовки на кухонные тумбы. — Конечно, Ваше Величество. Я взрослый мужчина, за кого вы меня принимаете? — Я доверяю тебе заботу о Чонвоне. Люк за Хисыном с противным скрипом закрывается. — И что с этим делать? Хм. Чонвон не удивлён. Вот ни капли. Он подходит к расположенной на белоснежных тумбах портативной плите. Специально подойдя почти вплотную, Чонсон подталкивает Чонвона за пятую точку, и он, восстановив равновесие, толкается в ответ. — Ты ничего не умеешь, уходи. — Ты тоже ничего не умеешь, уходи. Сначала Чонсон делает шаг вправо, но через секунду выпрямляет ногу, и Чонвон врезается в него боком. Он изо всех сил старается сдвинуть Чонсона за рёбра хотя бы на сантиметр. Сверху тихо посмеиваются. — Вали отсюда! — Давай, качай бицепсы. — Какие, нафиг, бицепсы?! — Тренируйся-тренируйся. Негодующе заскрипев зубами, Чонвон толкается коленом, что опять бессмысленно, и импульсивно замахивается кулаком. Чонсон играючи уходит от удара, вывернув шею под неестественным углом. Чонвон пыхтит. — Ты заколебал меня. — Серьёзно? Прям заколебал? На сто процентов? И ни одного процента симпатии? Хлопнув Чонсона по груди, Чонвон перестаёт давить на него острым локтем и решает игнорировать. Когда он шагает за контейнерами, его неожиданно обхватывают поперёк живота. В следующий миг Чонвон обнаруживает себя на кухонной тумбе. — Йа… — Сиди и не пищи, — зацепив клыком нижнюю губу, Чонсон пристально вглядывается в походную плиту, словно она способна ответить на его вопросы. — Ладно, не сиди, хоть пищать всё равно запрещено. Я не понимаю. — Так и знал, ты неумёха. Чонвон спрыгивает на пол, оттесняет несопротивляющегося Чонсона и также внимательно осматривает потрёпанную временем плиту. Заметив под полотенцем спичечный коробок, Чонвон тянется за ним и, конечно же, не успевает взять. — Спички детям не игрушка, — строго говорит Чонсон, высоко вытягивая руку. — Я не ребёнок. — Согласен, — он важно кивает и вытаскивает спичку, продолжая держать коробок над головой Чонвона. — Дети обычно не наглаживают с удовольствием мертвецам. — Сейчас договоришься. — Однажды я тебя точно накажу за длинный язык. — Не успеешь, сдохнешь раньше. — И что ты сделаешь? Заставишь сидеть на диете? — фальшиво ахает Чонсон. Чонвон активно кивает и указывает подбородком на его промежность. — Нет, ну лишать секса это уже перебор. — Ты его хочешь больше, чем я. — Слишком жестоко, огонёк… Понял, принял, замолчал. Чонсон действительно замолкает, и они в спокойной обстановке разогревают содержимое контейнеров и кипятят воду для какао. Спички Чонвон так и не получает. Как и любой другой предмет, которым можно пораниться. Вскоре у него закрадывается подозрение, что Чонсон прячет опасную посуду специально. Если вспомнить предыдущие ситуации, когда Чонвон пытался навредить себе, рядом каждый раз оказывался Чонсон. Даже в самый первый день при внезапном желании подойти к горящему дому. Чонвон знает, что Чонсон делает это, потому что без его крови не найдёт Сону, но есть ли другие причины? Стоит задуматься о них, тело напрягается, точно так же, как вчера в комнате. Чонвон до сих пор не может дать этому название. Не то дрожь, не то скованность — Чонвон не имеет ни малейшего понятия, что случилось. Но находиться вблизи Чонсона, когда это не секс или Кормление, непривычно. Непонятно. Неизвестно. Страшно. Нет, это не страх. Чонвон вспоминает, как испугался за хёна, и ощущение дезориентации очень похожи на него, и всё равно не то. Что-то новое. — Приятного аппетита. Чонсон ставит перед ним последнюю тарелку из целой кучи с разнообразным содержимым, пододвигает стакан с горячим какао и падает на стул сбоку. Чонвон неопределённо ведёт подбородком, уже пялясь на завтрак. Его предплечье ползёт по столу, чтобы окольцевать миску с рисом. — Не охраняй, я не отниму. — Отстань. Чонвон не видит, что делает Чонсон, но на кухне тихо. Он слышит, как стучат его металлические палочки, и Чонсона здесь будто нет. Это позволяет наконец-то опустить плечи и не вжиматься в спинку стула. Когда Чонвон съедает почти половину риса, едва ли трогая закуски и длинные кусочки мяса в кисло-сладком соусе, Чонсон скрипит стулом и отходит к кухонным тумбам. Где-то сбоку звенит посуда. — Чт… Чонвон открывает рот, круглыми глазами наблюдая, как в миске появляются тушёные овощи и ложка кимчи. Чонсон улыбается, показывая ямочку на щеке, и начинает нарезать длинную полоску мяса на крошечные кусочки. — Что ты делаешь? — Не болтай, подавишься, — закончив с первой полоской, Чонсон подхватывает палочками вторую. — Люди должны много есть, чтобы быть здоровыми, да? Чонвон медленно убирает руку, больше не защищая обед, и молча пялится на Чонсона. В его груди трескаются кости, вызывая нужду спрятаться под стол, а лучше в погреб к Хисыну, и Чонвон переводит взгляд на горку мяса. Довольное выражение на лице Чонсона ничего не объяснило, он выглядит так же, как и минуту назад, так что вряд ли что-то внезапно изменилось. Может, что-то изменилось в Чонвоне? В нижних веках образуется знакомое жжение. Оно превращается в первые слёзы, и Чонвон позволяет им прочертить солёные дорожки на щеках. Наверное, его грудь действительно треснула, потому что теперь там начинает болеть. Сону никогда не заботился о нём в такие моменты. Не потому, что не хотел, нет, просто не было принято. Каждый берёг свою тарелку, и было как-то не до заботы о сидящих рядом. Если у тебя забирали еду, которой и так мало, ты оставался голодным. Чонвон шмыгает носом, поднимает ноги на стул и обнимает себя за колени. Впереди всё окончательно расплывается, и Чонсон бесшумно встаёт. — Кушай, я буду на диване. Пирог у плиты. Чонвон не провожает его взглядом. Он скрючивается, утыкаясь носом в костлявое колено, и чего-то ждёт. Ему не стоит обращать внимания на произошедшее и искать скрытый смысл. В голове Чонсона может быть что угодно, скорее всего, это очередная издёвка или насмешка. Успокоившись вскоре, Чонвон съедает всё до последней крошки, удовлетворяя вечный голод, сидящий на плечах долгие годы, и моет посуду под симфонический концерт. С того момента, как Чонвона привезли сюда, его вечно преследует ощущение, что он крошечная деталька, попавшая в огромный механизм по ошибке, и он не в восторге от этого. Даже если заслуженно. Задвинув ширму кухни, Чонвон сжимается и обхватывает себя рукой. Сонхун и Чонсон на диване оборачивается на звук, и оба чуть ли не одновременно встают. — Выходим. Сонхун кивает в сторону прихожей, и Чонвон кивает в ответ. Чонсон присоединяется к ним у полки для обуви и, завязывая шнурки на поднятой ноге, скачет на правой. — Хён ещё там?.. — Да. Явно огорчённый Сонхун первым выходит из дома. Чонвон, нырнув следом, встречается с утренней прохладой и слабыми порывами ветра. Солнце только всходит, цепляясь за горизонт. Чонвон направляет лицо к тёплым лучам. Обидно, что он оказался в столь красивом месте без хёна. И без мамы… Неужели вид дикой природы, захватывающей дух, не заставил сомневаться? Или это вина Чонвона? Он был плохим ребёнком, капризничал, не слушался? А Сону? Хён лучше Чонвона в миллион раз, почему она не осталась хотя бы ради него? Любила ли она их вообще? Вряд ли. Хорошие дети, которых любят, не попадают в детский дом.
