L'appel du vide

      Сонхун хватает Чонвона за ворот футболки и тащит от крыльца на ровное пространство неподалёку. Чонвон, увлечённый разглядыванием бескрайних просторов, не сопротивляется и обмякает. Проще сдаться. Сонхун тем временем отступает на пару шагов и бросает пиджак к ногам. Его наряд мало похож на спортивный: классические брюки и белая рубашка, первые пуговицы расстёгнуты. Чонвон скрещивает руки на груди в поисках тепла.       Странно, но в настоящий момент Сонхун не раздражает. Он выглядит вымотанным, так же, как при столкновении на пороге ванной комнаты. Чёрные пряди выбиваются из уложенной причёски под ветром, в глазах нет привычной ненависти. Только пустота. Сонхун смотрит на Чонвона, как обычно смотрят на стены.       Или на будущее удобрение.       — Да уж… Советую набрать мышечную массу. Сколько в тебе, килограммов сорок?       — Не знаю.       — Этого мало. Ты слишком лёгкий и костлявый.       — Какая разница? — импульсивно огрызается Чонвон. Рано он решил, что Сонхун не бесит.       — Пререкания со старшими тебе веса не добавят. Ты жить хочешь или нет?       — А чему я вообще могу научиться у тебя? Если придётся кого-то заколоть, я не испугаюсь.       — Ну-ну, — безэмоционально отзывается Сонхун.       — Что в этом сложного?       Сонхун отводит взгляд, демонстративно скользя по нижним зубам языком. А потом вдруг убирает руку за спину и вытаскивает кухонный нож. На длинном лезвии есть засохшая кровь, но Чонвон не уверен, кому она принадлежит: ему, Чонсону или Сонхуну.       — Покажи.       — Что?..       — Смешно храбришься, — Сонхун насильно вкладывает нож в ладонь Чонвона и не отпускает, пока не убеждается, что тот его не уронит. — Правда ручаешься, что не станешь колебаться? Что сможешь убить похожее на тебя существо? Что тебе хватит силы преодолеть рёбра? Проткнуть плоть?       Чонвон молчит, стискивая белую рукоятку в потных пальцах. Он видел, как то же самое сделал Хисын. Ничего сложного. Достаточно надавить и, как учил Чонсон, ударить прямо в сердце.       Сонхун показательно складывает руки за спиной и издевательски медленно выпрямляется. На его губах играет насмешливая улыбка — такая, что аж хочется стереть кулаком. Чонвон не бесполезный и не мямля. Он ручается, что справится, когда задирает локоть и смотрит прямо в поблёскивающие глаза вампира, которого с радостью ударил бы.       Но…       Чонвон не понимает, что происходит. Сонхун нападал на него и оскорблял. Сонхун похож на воспитателей, и Чонвон был бы счастлив, если бы они ответили за всё плохое, но… Сонхун дышит. Его обтянутая рубашкой грудь плавно поднимается и опускается, кадык дёргается. Даже запах горького одеколона напоминает о человеческом.       — Этот нож не покрыт серебром, — шепчет Чонсон позади. Чонвон настолько сконцентрировался, что позабыл о его присутствии. — Сонхун-а не умрёт.       Чонвон знает. Быстрая регенерация легко восстановит любую рану. Сонхуну ничего не будет, да и Чонвон вряд ли попадёт в сердце.       Но…       Колебаться дальше не позволяют. Неожиданным образом Чонсон оказывается ближе, прижавшись к сгорбленной спине Чонвона, и грубо хватает за запястье. Его кисть по-вампирски стремительно движется вперёд. Раздаётся влажный хлопок. Рубашка. Потом лезвие встречает мерзкое пружинистое сопротивление. Нож врезается в твёрдое ребро с противным щёлканьем и застревает. Секунду спустя резко соскальзывает под кость и погружается в податливое, ужасающе мягкое мясо.       Чонвон инстинктивно пытается отстраниться или разжать пальцы, но Чонсон не позволяет. Он не останавливается, пока лезвие не скрывается под вскрытой кожей полностью. Из горла Сонхуна сбегает почти проглоченное кряхтение. Там, где они соприкасаются, по ладони Чонвона прокатывается вибрация.       — Вот так, огонёк, — низко и от того почти мурлыча говорит Чонсон. — Попал в яблочко.       — Какого дьявола?! — рявкает Сонхун. Он продолжает шумно дышать ртом, и Чонвон ощущает движение ножа. Вперёд-назад. Назад-вперёд. Туда же, куда пробитая грудная клетка. Явно пахнет железом.       Становится тошно.       А ещё лезвие прочно застревает меж костей, когда Чонвон пытается вытащить. По идеально выглаженной рубашке расплывается алое пятно. Кровь обливает руку Чонвона тихим ручейком и ядовито пропитывает кожу. Сонхун рыкает, самостоятельно выдёргивая нож, и тут уже рана выглядит серьёзно: рывками льющейся крови становится больше. Чонсон опережает его, наклоняясь за пиджаком раньше.       — Как и просили, Ваше Высочество, — отвечает он и вытягивает руку. В его голосе слышно усмешку.       Чонвон бросает взгляд на собственную испачканную ладонь, на растопыренные, до сих пор подрагивающие пальцы. Он напал на чело… на вампира, но это не меняет того факта, что, будь перед ним реальный человек, Чонвон уже считался бы убийцей.       — Дальше его никто защищать не будет, поэтому…       — Слушай, не нагнетай.       — Поэтому, — не моргнув и глазом, продолжает Сонхун. Его искривлённое лицо на жалкий миг обнажает что-то по-человечески обожжённое. — Не надейся, что кто-то поможет такому ничтожеству, как ты. Ни минуты не потратят. Ты слабый, глупый и медленный. Любой стригой переломает тебя за секунду и даже не вспотеет.       Сонхун горбится, облизывая пересохшие губы, и смотрит пристально, так, что Чонвона охватывает дрожь. Он инстинктивно отшатывается. Чонсон ловит его за локоть, не давая врезаться в себя.       — Я не знаю, что происходит в твоей живой голове, но ты просто треплешься, что не боишься…       — Я не боюсь…       — Нас? Возможно. Представь, что увидишь в логове стригоев. Ты познаешь, какие они на самом деле, когда потеряешь хоть каплю крови, — Сонхун заминается, прикусывает посиневшую губу и сильнее прижимает скомканный пиджак к ране. — Личного телохранителя ни там, ни здесь не будет. Так что… ты либо отбрасываешь браваду и защищаешься, либо прощаешься с хёном навсегда.       Явно побледневший Сонхун, насколько получается, подаётся вперёд и вынуждает Чонвона инстинктивно прижаться к груди Чонсона.       — Спасай себя сам.       Чонвон ненавидит это ощущение. Когда кажется, что он пустое место, ничтожество и урод. Он ненавидит, что это голая правда, которую вывалили на него после самоубийства мамы, и ненавидит, что не может поменяться.       Человек становится тем, что о нём говорят?       Тогда Чонвон становится тем, что ничего не стоит.       — Перестань, Сонхун-а.       — Пусть готовится. Осталось шесть дней.       — Ему всего восемнадцать, не груби.       Чонвон едва слышит их разговор. Вампирские голоса точно приглушены тем самым толстым одеялом, что выдавали зимой в «Миринэ». Лопатки, прижатые к Чонсону, сводит. Чонвон не двигается, лишь смотрит на Сонхуна, и в его стеклянном взгляде проступает отражение самого крупного воспитателя.       Ну, я уж точно плакать не буду, если сдохнешь.       — Эй… ты в порядке?.. — теперь тихий голос Чонсона без улыбки.       — Всего восемнадцать, хах? — отзывается Сонхун и медленно разгибается, прекращая нависать угрожающей тенью. Чонвон пропускает сквозь приоткрытые губы судорожный вздох. — А мне было двадцать, и что дальше?       — Это не то, чем стоит хвастаться, — вмешивается внезапно знакомый свистящий шёпот, оказывающийся Хисыном. Он останавливается на расстоянии метра, прижимая к боку пластиковый таз. Неподалёку похрустывает покрывающая равнину листва.       Сонхун дёргается из-за неожиданности и осоловело моргает. Словно только что проснулся. Чонвон проживает примерно то же, осторожно освобождая локоть. Он чувствует на лице взгляд Чонсона. Не обыденно насмешливый. Пристальный. Такому внимательному взгляду Чонвон дать название не в состоянии.       — Пак Чонсон, отойди.       Когда вампиры отступают, Чонвон впервые за день ощущает, что на улице в тонкой футболке довольно холодно. Середина осени, как никак. Болезненное пыхтение Сонхуна привлекает внимание Хисына: он наблюдает, как тот осторожно промакивает подсохшую кровь рукавом пиджака, и почти сразу отворачивается.       — Соберите бельё, — Чонсон ахает от врезающегося в живот таза и неловко подхватывает его за дно. — И перестаньте наконец портить жизнь Чонвона. Двенадцатый год уже пошёл.       Намёк на их давнее знакомство? Чонвону откровенно плевать, его больше волнуют въевшиеся под кожу слова Сонхуна. Он слышал миллион раз похожее, однако сегодня какая-то часть оскорблений задела его иначе. Возможно, разгадка в том, что их слышал Чонсон. Он уходит вслед за играющим желваками Сонхуном, но через три шага оборачивается через плечо. И снова — никакой усмешки, как тогда в темноте комнаты.       — Вернёмся в дом?       — А можно… я немного… постою?..       Чонвон растерянно осматривает раскинувшуюся внизу равнину, подёрнутую тусклыми пятнами жёлтого и серого: увядшей травы и голой земли. Хисын позволяет и направляется к крыльцу. Чонвон растирает холодные плечи, медленно бредя вдоль изгороди из диких роз.       — Ягодной воды?       Хисын садится прямо во влажную траву с чугунным подносом. На нём — стеклянный кувшин и стакан. Чонвон оставляет между ними небольшое расстояние, подгибая ноги. Между ним и ними всегда должно оставаться расстояние.       Обхватив прохладный стакан ладонями, Чонвон осторожно пробует неизвестный напиток. Сладко-кислый, с лёгкой терпкостью. Почти так же вкусно, как какао.       — Ты отдохнул?.. — осторожно спрашивает Чонвон, поглядывая на Хисына краем глаза. — А ты… спал?.. Или?.. Что такое «спячка»?..       — Нечто, похожее на сон. Помогает сохранять энергию и кровь. Не обращай внимания на то, что было утром. Я давно не кормился, поэтому иногда устаю. Сильнее, чем должен.       — А как же… — Чонвон хмурится, прикусывая верхнюю губу. Вряд ли он получит ответы, если не сформулирует правильные вопросы. — Ты, ну, говорил про Истинного Бога, и я сегодня читал что-то про Ложного… ты разговариваешь с ним?       — Я бы не назвал это общением. Скорее… невольное послушание.       Чонвон кивает. Дальнейших объяснений нет, и, заметив, как Хисын неуютно поводит плечами и прячет взгляд, он делает вид, что изнывает от безумной жажды. А пить после произошедшего действительно хочется. Хисын тем временем подливает ему кисло-сладкой воды. Он старается придумать следующий вопрос, пока есть возможность поговорить со спокойным, не орущим и не приставучим вампиром.       — …ты знаешь, как ищут моего хёна? Чонсон говорил, им нужна моя кровь?..       — Правильно. Мы тонко чувствуем человеческие запахи. Чутьё…       Слова Хисына замедляются, он замолкает, подбирая слова. В пустых глазах проступает печальная задумчивость, когда он вытаскивает из травы гибкую палочку и чертит на влажном песке удивительно ровный круг.       — Как… как компас, выводящий на верный путь. А стрелка… не из стали.       — Она ведёт по моей крови?       — Вы с Сону-я братья, поэтому… только в нём теперь больше Сира, чем его самого.       Чонвон открывает и тут же закрывает рот. Был ли тот мужчина в их квартире Сиром? Чей тогда труп… Выходит, о Пробуждении знал кто-то посторонний. Чонвон практически не разглядел его на расстоянии. Он точно помнит что-то длинное. И что-то под луной сверкающее. Наверное, оружие из серебра.       — Получается, Сону-хён, эм, пахнет собой, мной и… Сиром?..       — И теми, кем успел покормиться.       Чонвон старается отогнать стрёмные картинки и встряхивает головой. Хисын неожиданно стискивает пальцы, ломая палочку. Аккуратный рисунок под ней раскалывается на две части: одна значительно больше второй. То, что осталось от палочки, Хисын практически до упора вдавливает в маленькую половинку.       — Что от него осталось, посмотри.       Половинка на мокром песке даже не маленькая, а крошечная. Чонвон вглядывается в мрачное лицо Хисына и невольно сжимается в комок: обхватывает прижатые бёдра к груди.       — Такое происходит с каждым?       — Мы мертвы, злато, не забывай. У нас давно нет ничего своего.       Последняя фраза становится началом к молчанию. Что-то в Чонвоне рвётся к движению. Он поднимается, импульсивно направляясь к крыльцу. Пожухлые бутоны диких роз едва заметно покачиваются под слабыми порывами ветра. Чонвон протягивает палец и касается самой подушечкой ближайшего шипа.       Хён даже кровью с ним не связан.       Так и не уколовшись, Чонвон устало фыркает и трёт лицо ладонью. Его рука холодная, словно неживая. Может, он превращается в одного из соседей по дому.       — Не знал, что ты умеешь по-настоящему улыбаться.       Чонвон вздрагивает плечами и опускает голову к источнику издёвки. У подножия крыльца стоит Чонсон с тазом у подмышки.       — Что развеселило, расскажешь?       — Рожа твоя дохлая, — огрызается Чонвон в надежде, что момент его слабости гладко отойдёт на задний план.       Чонсон тем временем медленно поднимается по ступеням и останавливается рядом. Где-то недалеко Хисын Приглашает его, иначе так уверенно протискиваться в прихожую мимо Чонвона у него не получилось бы. Приходится задрать голову и вжаться в стену, чтобы избежать столкновения.       — И кто такую забияку воспитал, а? — спрятанная перчаткой ладонь Чонсона внезапно треплет его по волосам. — Вот найдём Новорождённого, и я ему сразу пожалуюсь.       Чонсон уходит, а Чонвон… Чонвон, возможно, на этот раз и правда улыбается по-настоящему.       Если бы вечное существование можно было делить на фазы, сейчас у Сонхуна начинается та, что хуже любой пытки. Когда огонь горя и тоски, опаляющего мёртвое сердце, выжигает ещё оставшееся желание жить.       Пора смириться, что Новорождённый найдётся разве что с помощью божественного чуда.       До встречи с Покоряющей осталось два дня. До наказания Её Величества — три, и грудь Сонхуна пережимает тревогой. Он успел несколько раз переговорить с Гаыль и Гонуком. Новостей особо нет, тело Мён Хёну до сих пор не обнаружено. Бесполезные внеклановые не вызывают подозрений. В Клане «Чан» около пятнадцати Охотниц, и каждую отправляют разбираться с разрастающимися очагами стригоев. Клан «Ким» на улицах не замечен. Видимо, собирается театрально объявиться лишь в полнолуние.       Сейчас Сонхун стоит перед домом, спрятав кулаки в карманах классических штанов. Хисын внезапно позвал прогуляться тоном. Неужели оторвался от подтирания мелкой задницы Еды. Сначала Сонхун хотел мелочно отказаться, потому что хён не соизволил поинтересовался, как зажила рана под сердцем.       Плохо. Чонсон умеет правильно бить, чтобы не задеть ничего важного. С обучением Еды ожидаемо не сложилось. Сонхун не удивится, если в логове стригоев она отдаст концы. Не готов убивать? Значит, готов умирать.       Дом хёна окружают дикие розы. Те самые, что надёжнее любой клетки. Их вид всегда напрягает Чутьё, поэтому Сонхун отворачивается. Спустя мгновение его берут под оттопыренный локоть.       — Пойдём, Хуни.       Хисын плавно утягивает к подлеску. Сонхун, наоборот, не медлит, переходя на стремительный шаг, и смех хёна развязывает тугой узел в его горле. Этот смех похож на растворяющееся в пещере эхо.       — Ты куда так, я не успеваю!       Узел превращается в тлеющий огонёк. Сонхун одновременно ненавидит и обожает эту боль. Обожает, потому что Хисын не скорбит по семье и не ведёт себя как властный Обречённый, и ненавидит, потому что затишье временно и нереально. Словно ускользающая сквозь пальцы мечта.       — Еда что, отказалась?       — Я не звал…       — О, а почему?       — Мы круглые сутки вчетвером, нам нужно побыть и вдвоём, — растерянно отвечает Хисын, встряхивая его локоть. Сонхун играет желваками. — Чонвонни нужно отдыхать от нас.       Сонхун фыркает. В подлеске чернильное небо закрывают редкие кроны мелких деревьев. В основном нависают костлявые ветви. Тут есть и луна, освещающая путь.       — Обязательно. Пусть не привыкает, — Сонхун вновь фыркает, возводя глаза к верхушкам елей. Хисын игриво прихватывает костяшками плотную ткань старательно выглаженного пиджака.       — Какой же ты вредный иногда. Кошмар!       Дразнящий Хисын выглядит настолько счастливым, что Сонхуна ревностно тянет разрушить это. И он нарушает, едва слова срываются с языка, как остро заточенные лезвия:       — Еда умрёт. В конце поисков.       Хисын резко притормаживает, вынуждая Сонхуна споткнуться о незаметный выступающий корень. Его розоватые глаза округляются, улыбка постепенно стекает с лица, и Сонхун начинает сожалеть о сказанном. Теперь хён, как обычно, сфокусируется на Еде.       — Ты Чонсону… говорил?..       — А он что, побежит защищать? — Сонхун продолжает идти, буквально утаскивая заторможенного Хисына за собой. — Еда желает умереть, помнишь?       — А если я спасу его?       Теперь черёд останавливаться Сонхуна. Он внимательно вглядывается в Хисына, чтобы удостовериться. Знакомые любимые глаза прищурены, уголки губ поджаты. Ледяную решимость Обречённого сложно забыть, если наблюдал её раньше каждый божий день.       — Ты шутишь?       В ту же секунду Сонхун понимает, что нет.       — Я… мы можем всё изменить, — настойчиво говорит Хисын. — Чонвон не похож на того, кто навредит нашему виду.       Сонхун продолжает хмуро рассматривать Хисына, не способный поверить, что ему не послышалось. Хён не бредит. Он, как и в древние времена, намерен защищать Еду. Причём дикое предложение исходит от того, кто стоял у истоков Правил. Это Обречённые решили, что люди слишком корыстны и жадны, чтобы задерживаться в вампирском мире, если не собираются становится частью Кормления.       И Кланы покорно исполняли волю уважаемых. А теперь? На старые запреты можно наплевать? Что скажут остальные Обречённые, когда вернутся, как того хочет Верховный?       — Сону мы тоже должны спасти.       — Это ещё кто?       — Ты настолько очерствел?       — О ком ты… Почему мы вообще обсуждаем чепуху, но не говорим о нас?       Он будто обращается к пустоте. Хисын с горечью хмыкает. Расстояние между ними — ладонь. Они вышли из подлеска к заросшему полю пшеницы, и, на секунду отвлёкшись, Сонхун видит за плечом хёна унылую серость и черноту. Сильный ветер шумит в ушах, цепляясь за одежду, как голодный зубастый зверь.       Сонхуна бьёт лихорадочный озноб.       Потому что, едва он возвращается к Хисыну, его встречает дьявольская улыбка. Сонхун знаком с ней, видел миллиард раз и чувствовал на коже.       Если бы Ложный Бог мог обрести обличие, им бы точно стал Хисын.       Он неторопливо наступает, заставляя топтать пшеницу. Сонхун сам себе напоминает косолапого медведя, неуклюже пятясь и не в состоянии ответить, от чего сбегает. Точно не от хёна. Возможно, из-за первородного вампирского инстинкта подчиняться сильным.       — И что ты хочешь обсудить?       — Её В-величество и Верховный отменили плату к-кровью, — нелепо отвечает Сонхун. Совсем не в тему. — Они в-выстояли после войны.       — Клан «Шигета» не развалился? — будто удивлённо спрашивает Хисын и криво улыбается. Его розоватые глаза начинают неестественно поблёскивать.       — Его не сожрали.       — Он ходит по очень тонкой грани.       Хисын сокращает оставшееся расстояние и кладёт ладонь на бок Сонхуна. Он замирает на месте, как глупая, слабая и столь презираемая им Еда. Опасный оскал хёна привычен, однако внутренности Сонхуна плавит горячим потоком. Если Хисын — это лёд, то Сонхун — вечный огонь.       Дикая пшеница вокруг шумно шелестит, а в воздухе витает едва уловимый прелый запах подгнивших листьев. Тонкие пальцы Хисына издевательски медленно обводят пуговицы на его пиджаке.       — Вернись на территорию Обречённых, — Сонхун не сдаётся пьянящему желанию дотронуться в ответ. — Вернись и отмени приказ Её Величества, раз вздумал играть в спасателя. Ты там нужен.       — Я не…       — Ты мне нужен.       Быть с Хисыном противоположно житию в утопии. Рядом с ним не существует ни голода, ни страха, ни ненависти. Только боль. Боль, уничтожающая изнутри, и Сонхуну не вырваться из коварного круговорота. Однажды хёна станет так много, что он подавит источник его огня, и Сонхун превратится в слепящий дым.       А ему хотелось бы быть морем. Ему хотелось бы быть живой, мощной частью Мирового океана, свободной и… живой.       Сонхун мечтал быть водой. Быть тем, что приносит в этот больной мир жизнь. Хоть на жалкий миг мечтал о возможности превратиться в пенистую волну, сойти с тропы отчаяния и увести хёна за собой.       Вместо этого Сонхун Проснулся агрессивным пламенем.       — Я люблю тебя, — отчаянно выпаливает он. — Хён, я люблю тебя. Умоляю, оставь отшельничество. Вернись со мной. Прошу. Ты не представляешь, как я ску…       — Разве вампиры способны любить? Разве они испытывают человеческие чувства?       Хисын жестоко смеётся. Превращая в неземное создание, лунный свет обливает его лицо серебристыми линиями, и он с нажимом касается большим пальцем дрогнувшей щеки Сонхуна.       — Эта любовь пожирает тебя по частям.       Пробуждение, завтрак, чтение, обед, вечный шум телевизора, ужин, душ, сон — Чонвон жил по распорядку одиннадцать лет, поэтому без проблем встраивается в установившийся ритм и пусто существует в ожидании встречи с Покоряющей, хотя надежда тает на глазах.       Ему нужен якорь. Хотя бы один.       После ужина Чонвон помогает Хисыну убрать со стола и вымыть посуду. Оставив дверь в свою комнату отодвинутой, он включает свет, забирается на диван и вытаскивает из коробки с трудами Обречённых обычную книгу — какой-то старый роман. От вампирских записей и мелкого почерка у него раскалывается голова, а перед сном хочется чего-то простого. Человеческого.       — Йа. Пригласи меня.       Неужели зачитался?.. С облегчением оторвав уставшие глаза от шершавой страницы, Чонвон разминает шею и замечает на пороге Чонсона. Тот недовольно щурится, когда его просьбу-приказ не спешат исполнять.       — С какого рожна?       — Так и продолжаешь нарываться, — Чонсон лениво склоняет голову, и на его тёмно-красных губах расцветает знакомая, ядовитая улыбка. — Мне тебя отшлёпать? Напомнить, что нужно быть хорошим мальчиком для меня?       Чонвон рывком выпрямляется, сгоняя едкую дрожь. После первого раза он не думал о сексе, потому что Чонсон не намекал ему о произошедшем (кроме той глупой шутки на кухне), а как реагировать на то, что начинает думать?.. Чонсон — единственный, с кем Чонвон продолжает общаться после секса, обычно клиенты были похожи на призраков. Да и не секс это, фигня. Он подержал в ладони чужой член, пока держали его. Пф. Чонвон за такое брал мелочь.       — Боже… Пак Чонсон, заходи.       Чонсон вплывает внутрь и, оказавшись напротив, опускается на колени. Издалека было незаметно, но теперь видно: он только из душа. Его волосы сырые, чёрные пряди спутаны, простая серая футболка обрисовывает твёрдую грудь, под облепившей тканью проступает контур крестика. На бледной шее блестят капли воды. Когда Чонсон приподнимается, Чонвон рефлекторно отодвигается, сохраняя расстояние.       — Я бы сказал, что не стоит бояться, но ты же не умеешь.       Чонсон ухмыляется, постепенно приближаясь, пока не останавливается в сантиметре от шеи Чонвона. Тот замирает, ощущая, как внутри всё сжимается в тугой, настораживающий комок.       — Пришло время, да?       Чонвон ждёт холодные губы, а получает пальцы. Чонсон водит самыми кончиками, ведёт вниз, туда, где кожу густо усеивают круглые шрамики. Чонвон вздрагивает. Не от неприятного. Наоборот. Это в разы приятнее сигарет и грубой хватки самого крупного воспитателя. Он с горечью хмыкает. Некоторые живые хуже мёртвых.       Через мгновение лёгкая улыбка неровно трескается. Под ухом оседает мокрый, шумный выдох, и Чонвона накрывает волной воспоминаний.       Чонсон уже касался шеи, но сейчас в пролетающих перед глазами картинках проявляется беспричинный дискомфорт. Его душили, о него тушили сигареты и в него плевали. Поддавшись порыву, Чонвон упирается ладонью во влажную грудь Чонсона и отталкивает в сторону.       Тот ни на миг не сопротивляется. Он мгновенно отстраняется и смотрит на Чонвона снизу вверх, будто в любом случае послушался бы.       — Я не они, — вдруг мягко, но без тени сомнения говорит Чонсон, и его палец бережно прижимается к точке пульса. Лишь на жалкое мгновение, похожее на молчаливое обещание не причинять боль.       Кто «они»? Воспитатели? Откуда он… Глупый вопрос. Именно благодаря Чонсону Чонвон и Сону оказались в «Миринэ». Может, был шанс попасть в другое место…       — Зачем мне верить твоим словам?       Чонсон задумчиво мычит и берёт Чонвона за руку, полностью перебинтованную до середины предплечья, с пластырями даже на фалангах.       — Ты бессмертное существо.       — И всё? — Чонсон осторожно отклеивает одну из повязок, обнажая две рваные ранки и жёлтый синяк. — Я не могу быть чем-то бóльшим?       Чонвон молчит. Чего от него хочет Чонсон? Честного ответа? Неизвестно, кто перед ним сидит на коленях, ведь Чонсон успел продемонстрировать множество сторон. Кто из них настоящий Пак Чонсон: тот, кто придавливает к окну, шепча непристойные и будоражащие обещания, или тот, кто перекладывает кимчи в тарелку и нарезает мясо?       К счастью, Чонвону не приходится отвечать. Чонсон оголяет клыки, и в них слабо отражается освещение комнаты. Чонвон непроизвольно дёргается, давно знакомый с первыми секундами жжения. Левая рука падает на надплечье Чонсона. Его полностью выжимает, внутренности скручивает как верёвку, и Чонвон морщится.       Вместе с первой волной боли Чонсон наклоняется вправо, давление клыков усиливается, и он съёживается. В поисках опоры случайно накрывает ладонью мокрую шею Чонсона. Вампирская улыбка ощущается пульсацией в ранках. Дальше Чонсон перехватывает тонкие пальцы Чонвона, перекладывает их на кадык и тем самым позволяет держать себя за горло.       Когда под подушечкой большого начинает медленно биться жилка, по телу Чонвона проходит рябь расслабления. Ресницы дрожат, но он почему-то не может отвести взгляд. Чонсон наблюдает снизу вверх, не разрывая зрительного контакта, и сглатывает, позволяя прочувствовать, как подпрыгивает кадык.       Чонвон открывает рот, чтобы съязвить, однако не может ничего придумать. Он в состоянии фокусироваться только на бордовых глазах Чонсона и тёмной чёлке, из-за наклона закрывающей лоб. Чонвон впервые находится в ситуации, когда на коленях не он.       Не сдержавшись, Чонвон облизывает пересохшие губы и тут же случайно издает нечто, похожее на скулёж. Он ещё в тот раз понял, что Чонсона не волнуют звуки, которые он издаёт, поэтому следующий стон выходит уродливым и жалобным. Даже жалким, и Чонвон сдавливает пальцы на теплеющем горле. Усмехнувшись, Чонсон окончательно прокусывает запястье до середины и размашисто слизывает выступившую кровь.       В такие моменты с ним легко, потому что Чонвону не нужно притворяться. Он может быть своей настоящей и некрасивой версией, той, что не притворяется живой. Чонвону нечего предложить миру кроме неуходящей боли и крови, а Чонсону больше и не нужно.       — Пак…       Слова прерываются на выдохе, когда Чонсон вытаскивает клыки и перекрещивает покалывающие укусы с тихим бормотанием. Чонвон усиливает хватку на его горле, приподнимая за челюсть. Ему больно уже по-другой причине. Боль вызывает скапливающееся возбуждение, и вкупе с остатками вампирского яда оно проливается по его венам к промежности.       — Кормление всегда?.. — задушенно спрашивает Чонвон, продолжая держать, и Чонсон будто специально оголяет шею в молчаливом повиновении.       — Обычно нет, но ты меня хочешь.       Чонсон не вырывается, он послушно сидит на коленях, и его губы изгибаются в хитрой улыбке. На выступающих клыках алеет кровь. Чонвон заплатил.       — А ты меня?       Он ожидает, что в который раз станет стрёмно, что часто бывало в последние дни, стоило им остаться наедине. Этого не происходит. Возможно, потому что он знает, зачем Чонсон пришёл и что делать в подобных ситуациях.       Когда Чонвон неосознанно смотрит на губы Чонсона, его пронзает непривычным желанием попробовать. Нет. Чонвон не станет. Он не даст уничтожить себя. Если бы не поцелуи, Юджин-нуна могла быть жива. Она открыла душу, и в итоге умерла. Чонвон не чувствует себя живым по-настоящему, особенно после пропажи хёна, но ярко-алые глаза Чонсона что-то делают с ним.       Любопытство. Интерес. Раздражение. Веселье. Скованность. Интрига.       Чонсон — единственный, кто пробуждает что-то помимо кислотной ненависти к окружающему миру, и он даже не человек. Как же это… убого. И как же подходит Чонвону.       Едко фыркнув, он плавно опускается на колени Чонсона. Затем давит на надплечья. Чонсон слушается, плавно приземляется на вычищенный паркет с глухим стуком, и его пальцы находят талию Чонвона. Он не одёргивает задравшуюся футболку, опираясь на согнутые предплечья по бокам от головы Чонсона.       — Ты опять смотришь на меня подозрительным образом, душа моя.       Чонсон прищуривается, проникая под скомканную ткань, и проводит фалангами по выпирающим рёбрам Чонвона. Сколько бы Хисын ни старался откормить, он до сих пор тощий, костлявый и мелкий. Чонсону как будто плевать. Его прикосновения лёгкие и аккуратные. Сухие фаланги невесомо плывут по коже Чонвона, словно он не состоит целиком из грубых и рваных линий.       — Не называй меня «своей душой».       По Чонвону проходят мурашки. Странные и предательские, они не похожи на то, что было раньше. Не от жути или похоти. Они… похожи… на то… что Чонвон ни разу не испытывал.       — У меня есть имя.       — Это подходит тебе больше.       — Ты хоть иногда бываешь серьёзным?       — Не-а, — Чонсон, конечно же, подмигивает. — Иначе от меня будут многого ждать.       Чонвон поднимается и оказывается на коленях между разведённых ног поднявшегося следом Чонсона. Там, где он оставил ладони, у Чонвона начинает полыхать, и он с трудом может назвать это грязным возбуждением.       — Что ты имеешь в виду?       — Не люблю ответственность, — Чонвон не особо знает, что это такое, поэтому отмалчивается. — Никогда ни за кого не брал её.       Чонсон приближается, и его бездушные глаза на короткий миг перестают быть такими. В них появляется та самая глубина. Они становятся настоящими, с чувствами, эмоциями и калейдоскопами скрытого смысла. Так смотрят люди.       И смотрели хён и нуна.       — Давай… я отсосу тебе, — импульсивно предлагает Чонвон, обезоруженный увиденным. Лучше вернуться на безопасную дорогу.       — А что ты хочешь взамен? — задумчиво уточняет Чонсон. Чонвон в ответ фыркает. — Да я вроде не шутил.       — Для чего тебе делать что-то взамен?       — За тем, что ты не секс-кукла.       Чонсон закатывает глаза, оттягивая пояс спортивных штанов Чонвона большим пальцем, и быстро, даже больше знающе, находит застарелый шрам под тазовой костью. Ощутимое нажатие вырывает из Чонвона звонкое «ай».       — И не мальчик для битья.       Чонвон не успевает ответить. Сжав его тонкое бедро, Чонсон лениво забирается на диван, а Чонвон метафорически остаётся посреди бесконечного поля цветов, через которое они проходили по пути к Хисыну. Один на один против чего-то гораздо более живого, чем он сам. Вампиры что, умеют проникать в головы людей, иначе как объяснить осевшие в воздухе слова?       Это неправда. Чонвон создан как раз для секса и побоев. Его роль чуть ли не с рождения — делать другим хорошо, и неважно каким образом.       Он переползает на корточках к матрасу и поднимает простынь, чтобы забрать презерватив и смазку. То, что он собирается делать, привычно, как дыхание, но Чонвон всё равно нервничает. Пальцы, рыскающие в поиске шуршащей упаковки, подрагивают. Под рёбра проникает знакомое напряжение.       Недовольно откинув ладони Чонсона, чтобы не мешали, он в ответ получает квадратную подушку. Сейчас Чонвон не изображает того, кем не является. В клубе он пользовался масками, но здесь они не обязательны.       Пальцы Чонвона, лежащие на джинсе, продолжают подрагивать. Чонвон цепляется за пуговицу на джинсах, а там и за молнию. Стянув жёсткие джинсы с приподнявшегося Чонсона, он упирается предплечьями в его бёдра и накрывает ладонью незаметные из-за чёрного цвета очертания члена.       Вот оно, наконец-то.       Отодвинув нижнее бельё, Чонвон подаётся ближе. Чонсон пластично двигает бёдрами, чтобы полулежать на диване. Игнорировать его внимательный, давящий взгляд получается только с огромным трудом.       Чонсон не самый большой из всех, кого он видел, и как же это радует. Чонвон не любит большие размеры, потому что от них обычно больше дискомфорта и боли, чем удовольствия.       — Давай без презерватива? Хочу кончить тебе в рот.       — Ага, не дождёшься, — Чонвон резво разрывает серебристый квадратик. — Ты не отчитывался, куда засовывал себя после Пробуждения, а я не рискую.       — То есть то, что я мёртв, тебя не смущает?       — Кто-то говорил, что я заставляю его чувствовать себя живым.       — И это правда, огонёк.       Чонсон с вампирской скоростью перехватывает презерватив и самостоятельно раскатывает прозрачный латекс одной рукой, а второй отодвигает нижнее бельё до конца.       — Всё, не мешай.       Чонвон берёт тюбик, выдавливает небольшое количество, и его брови непроизвольно сходятся. Розовый цвет.       — Серьёзно?!       — Это не моё, — напоминает Чонсон, пожимая плечами, и закидывает руки на невысокую спинку дивана. Его колени толкают Чонвона, секундно сдавливая. — Все претензии к Гаыль и Сонхуну.       Чонвон не собирается думать о других. Особенно о тех, кого не хочет и не знает. Он пропускает мимо ушей лишние объяснения и берёт в ладонь член Чонсона. Тот одобрительно мычит, запрокидывая голову.       Небрежно распределив смазку, Чонвон осторожно берёт в рот. Чтобы не затошнило, её приходится проглатывать, и его тело хорошо помнит ритм: то, как напрягается челюсть, то, как глубоко получится взять. Короткая перепалка ничего не изменила — он всё ещё хочет услышать «хороший мальчик». Чонсон станет первым, кто скажет.       Старательно прижимая высунутый язык, Чонвон мягко двигается вверх и вниз. Когда Чонсон кладёт ладонь на его макушку, колени Чонвона инстинктивно сжимаются. Между ног от этого простого прикосновения становится мокро и тесно. Внутри, в животе, рождается предательское тепло. Ему не нужно много времени, чтобы Чонсон стал больше и тяжелее. Может, и горячее, но Чонвону не отличить — он и сам без того горит. Раньше такого не было.       — И как не хвалить этого мальчика?       Чонсон воздушно смеётся, спускаясь кончиками пальцев к его лицу. Отводит чёлку, заправляет ломкую прядь за пылающее ухо. Чонвон в ответ сдавливает основание его члена. Смех обрывается резким вздохом.       — Ты же… так стараешься.       Чонвон не реагирует. Пусть болтает. Пусть Чонсон дразнится сколько душе угодно, пока даёт то, чего так сильно не хватает.       В комнате душно. Яркие красные волосы Чонвона прилипли ко лбу. Мир перед глазами плывёт, голова тяжелеет. Всё это одновременно слишком и недостаточно. Обильно лизнув уздечку, Чонвон берёт столько, сколько может, а влажной ладонью скользит вниз, к яйцам, — стискивая, растирая и добавляя давно забытую розовую смазку.       — Ум-мничка.       Чонвон вздрагивает всем телом, сдаваясь липкому пламени в низу живота, и обхватывает себя поверх штанов. Рот полон вязкой слюны и привкусом малины. Случайно подавившись, Чонвон отстраняется, придерживая член у губ, и впервые за вечер поднимает глаза.       Чонсон смотрит на него сверху вниз, словно хочет поглотить. Сожрать целиком. Его пальцы вдруг впиваются в обивку дивана, будто он силой удерживает себя на месте, и старая кожа невовремя издаёт неловкий скрип. Верхние клыки Чонсона цепляются за нижнюю губу, алые глаза полыхают. Это похоть? Злость? Голод? Почему он так тих?..       Чонвон крепче удерживает его за основание. Чонсон моргает. Голодное выражение тотчас пропадает с его лица, сменяясь привычной маской самодовольства, хотя дыхание до сих пор неровное.       — Всё хорошо?.. — растерянно спрашивает Чонвон. Он не привык к свободе. В клубе его брали за уши, больно трахали в рот и заставляли давиться. — Тебе не нравится?..       Чонсон рассыпается в ленивом смехе, протягивая ладонь.       — У меня стоит на тебя, ты сам как считаешь? Или я должен кричать?       Он с жалобной миной выдаёт притворный и отвратительно пошлый стон, и Чонвон неторопливо опускается губами. Чонсон втягивает воздух клыками. Его ладонь обхватывает горящую щёку Чонвона, член в руке дёргается.       — Мне нравится всё, что ты делаешь. Продолжай, маленький.       Чонсон направляет его голову к себе, откидывается на диван, и Чонвон покорно продолжает. Он не знает, что нравится Чонсону, но в курсе, что многие против долгих прелюдий. Играм конец.       В тишине комнаты слышно лишь его загнанное дыхание и хлюпанье. Чонвон часто двигает головой и лижет, прижимая язык, легко скользит благодаря смазке и обильной слюне. В какой-то момент Чонсон накрывает его ладонь своей, средний палец нащупывает круглые шрамики на запястье. Сверху приглушённо рычат. Не страшно. Наоборот, наполняет туманом: Чонвон уже на грани, и ему даже не нужно касаться себя.       Сначала Чонсон.       Челюсть сводит судорогой. Чонвон на долю секунды отстраняется, слизывает с губ сладковатую слюну и возвращается. Плевать, получит ли он что-то взамен. Это всё ради поисков. Это единственная и известная причина.       Жарко, невыносимо жарко. Чонвон крепко зажмуривается. Он боится увидеть то, что раздавит на части. Снова подавившись, чтобы заглушить шаткий стон, Чонвон плотно сжимает губы и ускоряется. Чонсон над ним часто, беззвучно дышит, стискивая его подрагивающие пальцы.       Время плывёт. Окружающий мир меняет форму, и Чонвон ощущает себя вне его. Когда падение с края становится ближе, он запускает свободную ладонь под резинку и бережно поглаживает себя.       Чонсон хрипло порыкивает. Его член во рту Чонвона пульсирует, и тот, не удержавшись, слегка царапает нежную кожу зубами.       Эту пульсацию можно чувствовать до конца жизни.       Как только сверху раздаётся гортанное клокотание, бёдра Чонсона судорожно дёргаются вперёд, и до конца ему хватает нескольких жадных движений.       Когда он открывает глаза, пространство плывёт. Пот неприятно прилип к коже, челюсть и ноги покалывает. Чонвон прокашливается и заваливается на спину, отталкивая подушку. Насрать. Насрать и на испачканные ладони, лицо и одежду. Из него вырывается стон — глухой, истощённый, непохожий на всё, что было раньше. Чонвон медленно прижимается виском к прохладному полу.       — Вставай, огонёк. У нас уборочка.       Чонсону, разумеется, время не требуется.       — Отвали, я устал.       Тишина длится где-то с минуту. Достаточно, чтобы мышцы окончательно превратились в подтаявший снег. И тут его подхватывают на руки прямо с пола и вскидывают. Чонвон от неожиданности ахает, слишком вымотанный для настоящего возмущения.       — Йа!       — Спасибо, — тихо, и оттого почти честно, говорит Чонсон. К потной щеке Чонвона моментом прижимаются сухие губы. — Люди по ночам спят. Уберёмся, и ты ляжешь, хорошо?       Чонсон относит его в ванную комнату, усаживает на край душевой кабины и на вампирской скорости возвращается с полотенцем. Чонвон успевает лишь утомлённо вздохнуть.       — Будешь залезать?       Чонсон кладёт одежду и свежее полотенце на опущенную крышку унитаза. Чонвон оборачивается и, ненадолго задумавшись, в итоге пожимает плечами.       — Горячий душ перед сном — суперская идея.       — Хорошо…       — Тогда раздевайся, я постираю, — любая сонливость, которая могла появиться, испаряется, и Чонвон поднимает округлённые глаза. — Ложный Господи, ты что, стесняешься? Как-то поздно уже, тебе не кажется?       Чонвон не отвечает, нерешительно касаясь выпирающих под футболкой рёбер, и неосознанно горбится.       — Алло, душа моя, давай. Снимай штанишки, Хисын вряд ли обрадуется конче на одежде. Ну?       — Тебе… тебе не понравится то, что ты увидишь…       — Буду я ещё разглядывать.       Сверху фыркают, а следом за ворот футболки тянут тёплые пальцы, и Чонвон ёжится, не сопротивляясь. Привстав, он снимает спортивные штаны, откидывает их на плитку и в позорно липком нижнем белье забирается в душевую кабину.       — Это просто тело, оно ничего не значит. Выдохни.       Чонвон болезненно кривится, стягивая последную прикрывающую наготу тряпку. Сквозь стеклянную поверхность он ловит не собственное отражение, а спину Чонсона, уже наклоняющегося за брошенными штанами. Его действительно не разглядывают.       Когда Чонсон берётся пальцами за углубление ручки, Чонвон приоткрывает губы. Он собирается попросить не закрывать дверь, но Чонсон поступает иначе: отодвигает створку до конца и испаряется во мраке коридора.       Через пять минут он возвращается с чугунным тазом и садится спиной, а Чонвон продолжает стоять молча. Наблюдая за движущимися в пене руками, Чонвон следом рассматривает плечи и тёмные волосы Чонсона. Во время наказаний по ту сторону чулана с ним всякий раз сидел Сону. Чонсон никоим образом не похож на хёна, его спина шире, поза явно расслабленная. Но его присутствие, монотонный звук стирки, кисловатый запах порошка… Напоминает, что мир за границей комнаты продолжается. Что Чонвон не заперт. И тоже живёт.       — Вода у тебя какая-то бесшумная.       Кончики ушей непривычно обжигает. Нахмурившийся Чонвон торопливо ополаскивается и одевается в большеватые свитер и штаны Хисына.       — Спокойной ночи, — говорит Чонсон с намёком, когда Чонвон присаживается перед ним по-турецки и опускает пальцы в таз с тёплой водой. — Сладких снов. Приятных сновидений, душа моя.       — В удостоверении…       Чонвон неуверенно осекается. Если хён вернётся, им придётся заняться сложной работой по восстановлению документов и привыканию к вампирскому режиму дня. Если хён не вернётся… Документы мёртвым ни к чему.       — Меня зовут Ян Чонвон.       — Я провалами в памяти не страдаю, спасибки.       — В таком случае называй меня по имени.       — Сначала посмотрим на твоё поведение.       Ехидно улыбнувшись, Чонсон взбивает ладонями мыльную воду, направляет взбунтовавшийся поток на Чонвона, и он цыкает, вытирая мокрую щёку надплечьем.