L'appel du vide

      Вернувшись в гостиную, Чонвон тут же садится у дивана возле Чонсона.       — Он точно Проснётся?..       — Твоей крови нужно время.       — А я могу коснуться его?..       — Конечно.       Чонвон задерживает дыхание, нависая над Чонсоном, и осторожно тычет кончиком пальца в его щёку под порезом от Сонхуна. Она на удивление тёплая. Хотя не похоже, что Чонсон спит. Он правда как неподвижный труп. Дальше Чонвон осматривает его ладони, и случайно задравшийся рукав плаща открывает опухший порез на запястье.       — Ты знаешь, что это? — сначала Чонвон указывает на рану Чонсона, потом на собственную под повязкой пластырного типа. — Чонсон упомянул Обречённых, когда разрезал мне горло.       — О, он просто кормился. Ничего такого.       Ответ Хисына звучит слишком отстранённо. Чонвон прищуривается, не замечая, как сильнее сдавливает вокруг запястья Чонсона. Подозрительно. Сонхун ведь разозлился только после того, как увидел свежий порез на шее Чонвона.       — Он как будто смешал нашу кровь. Это что-то значит?       — Не думаю, — Хисын, не моргая, прожигает взглядом внутреннюю сторону своей ладони. Чонвону кажется, что его едва слышат. — Я ударил тебя. Немыслимо.       — Я тоже ударил, ничего.       — Если он решил взяться за тебя, то не остановится.       — О ком ты?..       Хисын не отвечает. Он по очереди сжимает пальцы, пока они не образуют кулак. Чонвон настораживается. Лицо хёна выражает что-то необъяснимо жуткое и напоминает о недавнем знакомстве с его семьёй в погребе.       — Тебе никогда не казалось, что одно твоё существование отравляет жизнь близких? — замогильным голосом вдруг спрашивает Хисын.       — Я не понимаю, о чём ты, — честно признаётся Чонвон, и где-то на грани сознания рождается тревога. Затем взгляд Хисына проясняется, и в его глазах проступает странная решимость.       — Проводишь меня в спячку? — предлагает он с мягкой улыбкой. — Заодно расскажу тебе о старой вампирской традиции.       — Сейчас?       — Более подходящего времени уже не будет.       Чонвон не спорит с тем, кто прожил в сто раз больше него, и они выходят на улицу. Там окончательно потемнело, нет ни луны, ни звёзд. Чонвон тревожно всматривается в чёрные силуэты.       — Так, держи.       Всунув ему ножницы, Хисын подворачивает рукава куртки и садится на корточки у рюкзака. Чонвон ощущает на пальцах прохладный металл.       — Теперь срежь как можно больше роз.       — А ты?..       — Все действия должен выполнять кто-то один, глупенький.       Обхватив первый нежно-розовый бутон, Чонвон легко щёлкает острыми лезвиями и кладёт его в раскрытое отделение. Следующие минуты проходят в тишине под шелест травы. Чонвон глубоко дышит носом, вдыхая бодрящий после грозы воздух, и его ладони быстро намокают от влаги на лепестках.       Когда рюкзак заполняется отрезанными бутонами, довольный Хисын привычно ласково гладит Чонвона по волосам. Они возвращаются в дом, и по пути Чонвон бросает смазанный взгляд на безжизненного Чонсона.       Кажется, Хисын торопится, потому что сначала, не прицеливаясь, спрыгивает в люк вместе с рюкзаком, затем жестом подгоняет Чонвона. Его обувь пружинит на рыхлой земле.       — Положи розы у места, где вампир будет «спать», — начинает объяснять Хисын, зажигая свечи, и погреб охватывает оранжевое сияние. — Сделаешь контур вокруг нашего гроба?       Чонвон поводит плечами, избавляясь от неуютное ощущения. Дряхлая крышка со скрипом открывается, Хисын поспешно забирается внутрь. Чонвон игнорирует прыгающее пламя на отполированных костях. Он отрезал много, поэтому, когда осыпающиеся бутоны опоясывают прямоугольник гроба по земле, остаётся ещё достаточно.       — Только будь осторожен и ничего не двигай, они должны лежать непрерывной линией.       — Зачем?       — Они защищают.       — От кого или чего?       Игнорируя вопрос, Хисын широко улыбается и опирается на край, чтобы выглянуть. Но не выглядывает, даже не перевешивается за границу роз. Углядев в его глазах облегчение, Чонвон хмурится. Происходящее не нравится ему. Хисын слишком странно ведёт себя. Минут двадцать назад он выглядел заторможенным, Чонвон уверен…       Хисын выпрямляется, и гроб, как раненое животное, протяжно скрипит. По дну медленно перекатываются гладкие кости.       — Я хочу извиниться за вред, который причинил тебе Сонхунни, — внезапно говорит Хисын после долгого молчания, и Чонвон с изумлением дёргает головой. — Но он заплатит за это. Мы все платим.       — Чонсон говорил, что он такой из-за недотраха, — Хисын от неожиданности фыркает, однако с каждым следующим словом улыбка с его губ стекает, словно вода. — А ещё он говорил, что ты самый вредный и злой из тех, кого он встречал.       — Полагаю, это правда.       — Нетушки!       Хисын защищал его. Он заботился о Чонвоне каждый день, что они провели в этом доме, и даже доверил историю своего Пробуждения. А пощёчина? Она ничего не значит.       — Ты не злой, хён.       — Я не первый день на Земле, злато. Ты не знаешь, как я жил.       — Мне всё равно, сейчас ты не злой! — возмущённо возражает Чонвон, и Хисын удручённо вздыхает. — Это Сонхун — злой монстр!       Хисын открывает рот, собираясь что-то сказать, но передумывает и прикусывает нижнюю губу. Чонвон цепляется взглядом за его тупые клыки и мерцающие на них точки-отсветы свечей.       — А ты помнишь, что твой хён тоже вампир?       Услышанное практически физически ударяет по голове. Не справившись с накатывающим осознанием, Чонвон ахает и неуклюже садится на колени.       — Сону что, стал таким же, как Сонхун? — писклявит он. — Н-нет, хён, он… он не мог.       — Знаешь, когда монстр перестаёт быть монстром?       Выражение лица Хисына смягчается. Он перехватывает дрогнувшие пальцы Чонвона и нежно прижимается к костяшкам губами. Холод его кожи отрезвляет и одновременно успокаивает.       — Когда ты не видишь его таким.       — Конечно!       — В таком случае вы выживете. Ты не дашь ему умереть, — затихнув, Хисын зажмуривается и прижимается лбом к тыльной стороне ладони Чонвона. — Мне пора, дорогой.       — Что значит «пора»?       — Я должен поспать, — поправляет Хисын с призрачной улыбкой, тенью былой радости, и выпрямляется. — Тебе бы тоже отдохнуть.       — Я дождусь Чонсона. Когда нам разбудить тебя?       — Вампира в спячке разбудить нельзя.       Хисын заботливо поглаживает ладонь Чонвона, разгоняя застывшую в прохладном погребе кровь, и тот невольно чувствует прилив благодарности.       — Дальше вы продолжите без меня, — Хисын выпускает смешок и вытаскивает из кармана ключи со стеклянным брелоком. — Скажи Чонсону найти Ли Хи. Это от машины Сонхуна, если понадобится.       — А Сонхун… он?..       — За него не переживай, — Чонвон шумно фыркает. И не планировал.       Мягко притянув Чонвона за загривок, Хисын ласково целует его в лоб и обе щеки. Он делает это всё, не покидая границ гроба.       — Обязательно корми Чонсона. Как бы вы ни ссорились и ни расходились, не отказывайся от него.       — Хорошо.       — Ты справишься, дорогой, — продолжает Хисын, и это звучит так искренне, так по-настоящему, что у Чонвона дрожат губы. — Как-то в тему не пришлось, но… ты напоминаешь мне младшую дочку. Такой же юный.       И в этот самый момент Чонвон не хочет, чтобы Хисын уходил в спячку. Он рывком бросается на хёна и цепляется за его свитер, комкает между пальцев колючую шерсть.       — Может, потом поспишь?       — Не могу.       Плавно, но твёрдо отодвинув его за линию из роз, Хисын перекрещивает Чонвона с беззвучной молитвой.       — Украсишь крышку, договорились? — Чонвон с готовностью кивает. — О, и небольшой совет на будущее: если ты когда-нибудь попадёшь в вампирский мир, держись Шигета Харуа.       Знакомое имя. Вероятно, из трудов Обречённых. Отведя безразличный взгляд на невысокий потолок, Хисын укладывается на дно и тащит за собой тяжёлую крышку. Когда она с грохотом захлопывается, в лицо Чонвона врезается плотный запах плесени и сырости.       Находиться в одиночестве рядом с гробом жутко, поэтому Чонвон поспешно укладывает дикие розы и на всякий случай делает три непрерывных линии. Он так и не понял, что это за традиция, но чем больше, тем лучше, верно?       Потом Чонвон ставит пустой рюкзак вплотную к гробу. Кажется, он случайно сдвигает одну из роз, но передумывает проверять. Свечи почти догорели, а наверху ждёт Чонсон, поэтому Чонвон не без труда выбирается из погреба.       Пробежавшись до своей комнаты под аккомпанемент скрипящих досок, Чонвон забирает фонарик и забрасывает на надплечье одеяло.       Спустившись в гостиную, Чонвон присаживается на прежнее место у дивана и вновь заглядывает в лицо Чонсона, рассматривает его длинные ресницы и тёмно-красные губы.       Ну когда уже?       Отложив фонарик и ключи Сонхуна на пол, Чонвон тянется вперёд и отводит со лба Чонсона слипшиеся от крови волосы. Затем Чонвон подкладывает под его голову прямоугольную подушку и слегка тянет за руку, чтобы уложить свободнее. На уровне груди под плащом что-то мешается. Чонвон любопытничает, отодвигая полу, и касается чего-то острого. Странно. Похоже на тетрадку.       Нащупав что-то прямоугольное и пластиковые карточки, Чонвон осторожно вытягивает их и разворачивает к лампе на кофейном столике.       Стоит его глазам сфокусироваться на двух ламинированных удостоверениях и блокноте в тёмно-синем переплёте с бурыми пятнами, Чонвон замирает. Ослабевшие пальцы разжимаются, и он лихорадочно выдыхает.       На удостоверениях — знакомые фотографии и имена.       Словно очнувшись от транса, Сонхун встряхивает головой и опускается на корточки. Кто-то определённо умыл и переодел Новорождённого, и Сонхун разглядывает его сгорбленную фигуру.       Приоткрыв губы, Новорождённый вдруг морщит нос и ойкает. Коснувшись рта кончиками пальцев, он облизывается. Сонхун догадывается, что тот ещё не умеет правильно обращаться с клыками, хотя внимание привлекает кое-что другое.       Это общеизвестный факт, что Новорождённые выглядят как Еда, потому что их мёртвые тела ещё не сточились временем и смертью, однако с этим Новорождённым что-то не то. В нём есть нечто живое. Действительно живое. Не фантом былого существования.       Последними внимание привлекают шея и открытые запястья, чуть ли не целиком покрытые бугристыми шрамиками-ожогами и замысловатыми рубцами. Их много, они оборачиваются вокруг запястий, сбегают под пыльные манжеты и напоминают узоры.       Сонхун бросается вперёд. Вздрогнув, Новорождённый автоматически цепляется за грязную ткань у горла. Давящий туда здоровой рукой Сонхун угрожающе шипит.       — Где твой Сир? Кто он?       Новорождённый не отвечает, всего лишь поднимает брови, и по Сонхуну пролетает жаркий ураган. Он готов оставить на стенах отпечаток чужих костей.       — Это тот, кто Пробудил тебя.       — Я знаю, что это.       — Тогда какого Истинного молчишь?       — Если я скажу, вы убьёте нас обоих. Если не скажу, вы убьёте только меня. Я в любом случае умру, так зачем подставлять того, кто спас мою жизнь? — Новорождённый задыхается из-за тяжести. — Отпусти меня.       — Чёрта с два я буду слушаться какого-то Новорожд…       — Меня зовут Сону.       Сонхун пропускает имя мимо ушей, и Новорождённый с ожиданием склоняет голову, чёрные пряди волос тут же падают ему на лоб. Это у них семейное: ничего не бояться?       — Отпусти меня.       — Я не собираюсь следовать приказам Новорождённого, который скоро сдо…       Неожиданный толчок выбивает из Сонхуна дух. Если бы не случившееся у стригоев и убийство Чонсона, он был бы сильнее. Сейчас же Чутьё не отзывается и роняет его на спину.       — Не имеет значения, сколько мне осталось, я заслуживаю имя.       Новорождённый загребает открывшийся пиджак и рубашку Сонхуна, и Сонхун рычит. Это рычание мигом прерывается, как только по его лбу слабо отбивают тонкими ногтями.       — Не рычи, ты не животное. И не называй меня «Новорождённым».       Ему что, дали щелбан?! Ему, Принцу, Мастеру и взрослому вампиру, дали щелбан, как какому-то вампирёнку?!       — Ты в кого такой смелый? — рычит Сонхун, приподнимаясь с рыхлой земли, и получает повторный щелбан. — Я тебе эти пальцы оторву.       Новорождённый смеётся, мелодично и заливисто, и внутри Сонхуна сдвигаются ломкие угольки. Чужой голос напоминает шуршание морской пены.       Потратив последние вампирские силы, Сонхун переворачивает их и нависает сверху. Он надеется, ждёт, что в глазах напротив промелькнёт страх. Вместо ужаса Сонхун получает с вызовом изогнутые брови и усмешку.       — Ты находишь происходящее смешным?       — А мне есть что терять?       Новорождённый смотрит открыто и, возможно, чуть нагло. Это всё-таки семейное. Хотя… Дразнящий прищур и полуулыбка так и говорят, что Сонхуна не воспринимают всерьёз, однако тело Новорождённого… Даже сквозь толстую кожаную перчатку чувствуется, как дико бьётся жилка на его горле.       — М, ну да? Ян Чонвон…       Сонхуна во второй раз толкают, и он оказывается на холодной земле. Новорождённый неумело пытается обездвижить его, и Сонхун ловит мельтешащие запястья в захват.       — Откуда? — с нотками пробивающейся паники шипит Новорождённый. — Что ты знаешь о нём?       — Что я могу знать о твоём маленьком говнюке? — с ухмылкой переспрашивает Сонхун, и запястья в его ладонях дёргаются. — Интересует что-то конкретное?       Новорождённый раздражённо кривится, и уголок прокушенных губ наливается кровью. Первая линия тёмно-красного завершает рисунок на подбородке, скатываясь дальше, и к Сонхуну приходит неуместный вопрос: пропитана ли кровь Новорождённого, как и его внешний вид, жизнью?       — Где мой брат? — требовательно спрашивает Новорождённый, пытаясь вырваться, и Сонхун с наслаждением сжимает его руки. Новорождённый не такой мелкий, как Разорванный Горлом, но ладони Сонхуна всё равно поглощают его запястья целиком. — Где он?!       — Почти на том свете. А знаешь, кто отправит его туда вслед за тобой?..       Теперь смеётся Сонхун. Новорождённый неровно вдыхает и выдыхает, бешено прыгая взглядом по его лицу.       — Дать подсказку?       Сонхун теряет равновесие, когда из хватки освобождаются. Ниже воротника раздаётся сухой треск. Воротник рубашки рвётся, по груди скачут верхние пуговицы, и Сонхун чертыхается.       — Если не скажешь, где мой брат, я…       — Тебе правда есть чем угрожать?       Рубиново-красные глаза прожигают его кипящей яростью сверху вниз, и Сонхун автоматически облизывается. Кровь из прокушенных губ Новорождённого идти так и не перестаёт.       В следующую секунду мир заходится вихрем.       В какой-то момент Сонхун получает в нос, и глаза автоматически наполняются слезами. Пропустив сквозь клыки недовольный клокот, он пинает Новорождённого в живот, и тот отъезжает к противоположной стене.       Не сразу оправившись от удара, Новорождённый в итоге перемещается на четвереньки и сплёвывает вязкую кровь. Возможно, Её Величество уже готовится к наказанию, и от этой мысли Сонхуна пробивает. Больше не тратя драгоценное время, он бросается в сторону Новорождённого и почти сразу останавливается.       — Успокойся, — низким тоном приказывает тот, и Сонхун ловит открытым ртом затхлый воздух. Его повреждённое Чутьё магическим образом затихает.       В защитном жесте Новорождённый выставил растопыренные пальцы, и сейчас он придерживает замершего Сонхуна за грудную клетку.       Когда ладонь Новорождённого попадает на смятую рубашку, Сонхун вздрагивает. Вместо родного огня он ощущает недавнее спокойствие. Как… на высоком обрыве над морем.       А ещё, когда Новорождённый нажимает, соединяя кожу с кожей, и вынуждает отступить на пару шагов, Сонхун слышит, как его мёртвое сердце за рёбрами начинает тарабанить.       — Кто ты… такой?.. — выдыхает Сонхун, пытаясь отыскать обыкновенные потоки ядовитого огня.       — Я… Ким Сону, — слегка заторможенно представляется Новорождённый, озадаченно смотря на свою ладонь, и Сонхун чувствует, как сухие пальцы чуть подрагивают. — А ты?..       — Пак С-сонхун…       — Так это… ты…       Новорождённый промаргивается, не поднимая глаз.       — Не убивай меня. Лучше помоги, — вдруг просит он. Сонхун способен сосредоточиться лишь на отпечатке его прикосновения. Пять пальцев, узловатые фаланги и сухая, стёртая работой кожа. — Пожалуйста, Сонхун, помоги мне и Чонвону.       — Нет…       — Прошу, — Новорождённый царапается ногтями, и Сонхун, прийдя в себя, отдирает его пот себя. — Пожалуйста.       — Это жестокий мир, так что…       — Ты не обязан быть таким же.       — Ха. Жестокость — ключ к выживанию.       — Вот именно, Сонхун. Не к жизни.       — По-твоему, я не знаю? Ты теперь, как и я, притворяющийся человеком труп.       Новорождённый качает головой. Сонхун упирается взглядом в пятна земли и порез на его щеке и непроизвольно разжимает пальцы. Юное лицо Новорождённого больше не чистое, и никогда отныне не будет.       — Это не значит, что наши разум и душа тоже мертвы.       Новорождённый снова качает головой, и Сонхуну хочется уйти отсюда. Его начинает выворачивать. Заметив в глазах напротив искреннее беспокойство, он заходится в горьком смехе и отступает на пару шагов. Единственное, что всегда имело смысл — это Hiraeth. Его Ли Хисын.       — Не смейся, в каждом можно найт…       — Давай, удачи, — едко соглашается Сонхун, и…       И тут его осеняет.       Хисын передумает умирать, если он спасёт Новорождённого.       А после пусть они с Разорванным Горлом убираются из вампирского мира к собачьим чертям.       — В обмен на имя я могу сделать так, что убьют только твоего Сира.       — Я не уверен, что им… ой.       Новорождённый прижимает ко рту большой палец, и Сонхун случайно улавливает металлические отголоски. Запах неожиданно кажется знакомым, но доверять Чутью нельзя. Может, если попробовать чужую кровь, Сонхун сможет…       — Я не уверен, что имею право предавать того, кто помог мне.       — А никто другой твоего брата и не спасёт, — возражает Сонхун. Мысли полностью заполняет кровь Новорождённого.       — Ты знаешь, где он? — уточняет Новорождённый, затем вскидывается и подозрительно прищуривается. — Он где-то здесь?.. Он жив?..       Сонхун на короткий миг задумывается. Он не может предсказать, что Чонсон сделает после Пробуждения.       — Он жив, но не здесь.       — А откуда ты знаешь его имя… Что ты вообще знаешь о нём?..       — Я знаю достаточно, чтобы предположить, что без тебя он долго не проживёт, — мягко усмехается Сонхун, продвигаясь к Новорождённому, и тот медленно пятится.       — Чонвон…       Новорождённый осекается, кривится, и, не сводя с бесшумно надвигающегося Сонхуна пристального взгляда, вытирает подбородок рукавом рубашки. Сонхун инстинктивно прослеживает за его рукой и чувствует, что клыки начинают чесаться. С последнего Кормления будто прошли годы.       — Где гарантии, что ты не обманешь?       — Их нет, — соглашается Сонхун и останавливается: двигаться дальше некуда, Новорождённый впереди вжимается в земляную стену спиной. — Как и выбора, в принципе.       — И что я должен сделать?       Сонхун отвечает не сразу, давая себе возможность передумать. Её Величество точно накажет его за непослушание, даже если Новорождённый не является главным звеном в этой истории. Единственный способ задобрить её — найти Сира.       — Укуси меня.       — Ч-что? — Новорождённый выпучивает большие глаза. — Но ты же… тоже…       — Не в этом смысле, дурак.       Кровь в его левой онемевшей руке гниёт и бесполезна из-за вербены, поэтому Сонхун отодвигает клыками рукав рубашки на правой и жестом приказывает повторить. Сбитый с толку Новорождённый слушается.       — Я Принц этого Клана.       — И что?       — Я второй по важности вампир, — на самом деле Сонхун перестал что либо решать, когда осознанно отказался от «Чан» ради Хисына, но чужакам знать правду не обязательно. — В Правилах Обречённых сказано, что вредить узам связанных вампиров нельзя.       Новорождённый недоверчиво хмурится. Сонхун сделает практически то же самое, что Чонсон сделал с Разорванным Горлом, но самое главное различие — его действие временное. Взяв Новорождённого за предплечье, он наклоняется к оголённому запястью.       — Постарайся сильно не скулить.       В следующую секунду Сонхун вгрызается в руку Новорождённого. Толстые шрамы на тонкой коже лопаются. Пересохший рот заливает разъедающей медью, и чужая кровь настолько омерзительна на вкус, что Сонхун не выдерживает и сплёвывает. На ум приходят воспоминания о ночи на кладбище, когда он уловил вонь. Будто кого-то дважды Пробудили. Кажется, что в носу до сих пор застрял запах Чонсона.       Новорождённый удивляет. Он вздрагивает из-за укуса, но больше ничем не показывает, что ему больно. Только в глазах проступает блестящий намёк на слёзы.       Желая поскорее избавиться от привкуса гнили, Сонхун неаккуратно вскрывает своё запястье и переворачивает его над запястьем Новорождённого, чтобы слить кровь точно в рану. Следом повторяет действие наоборот.       — И это всё? Так просто?       Новорождённый фыркает. Сонхун терпеливо ждёт изменений, и они не заставляют себя ждать. Вскрикнув, Новорождённый тотчас хватается за голову и приседает на корточки. К Сонхуну же Связь, которую он испокон веков хотел создать с Хисыном, подкрадывается менее заметно.       На границе его ненастоящих чувств мелькает что-то новое и по-морскому солёное.       — Что… ч-что это было?       — Такова цена твоей свободы.       Новорождённый вновь вскрикивает, что получается отчаянным и отрывистым. Сонхун понимающе улыбается. Его вечный огонь никогда не уходит. Только на мгновение затухает, чтобы зашуметь с новой силой.       — Несколько лет наши тела будут связаны. Тебе нужно убраться отсюда как можно быстрее, пока Связь не исчезла.       Закрывшись перекрещенными предплечьями, Новорождённый заходится нечеловеческой дрожью. Сонхун продолжает ожидать. Ему повезло чуть больше: к своей боли он привык, а чужой и нет. Сонхуну лишь тоскливо, что едва отличается от его привычного состояния.       — Ж-жжёт…       — Придётся привыкнуть, — Сонхун присаживается на одно колено. По щекам Новорождённого, смывая пыль, бегут слёзы. — Скажи, кто тебя Пробудил, и можешь быть свободен. С этого момента ты неприкосновенен.       Шумно сглотнув, Новорождённый выпрямляется на ослабевших руках. Когда они встречаются взглядами, Сонхун замечает, что его алые глаза потускнели.       — Теперь я понимаю, почему вы назвали себя притворяющимся человеком трупом, — произносит Новорождённый тонким, ломким голосом, и Сонхун перестаёт улыбаться. — Всё живое сгорело.       — Ты не о том думаешь, — цедит Сонхун, хватая Новорождённого за волосы. Тот, чтобы не упасть, упирается в землю кулаками. — Так что, Новорождённый, будь добр…       — Меня зовут Сону, я уже говорил, — цедит Новорождённый в ответ, и Сонхун презрительно хмыкает.       — Неважно.       — А почему я зову тебя по имени, а, Сонхун? — хрипло спрашивает Новорождённый. Их пальцы встречаются в его чёрных волосах, и, если бы Сонхун дышал по-настоящему, он бы захлебнулся. — Больше повторять не буду.       Сонхун отдёргивается. С этим Сону что-то не так. У него ужасная кровь и паршивый язык, однако он постоянно заставляет вспоминать о море.       — Кто твой Сир?       — Я не знаю.       — Какого чёрта?       — У меня не было времени на близкое знакомство! — Сону вздрагивает, хватаясь за ходящую ходуном грудь. — Не злитесь, мне больно.       — Мне тоже многое не нравится, но…       — Я умирал, ясно?!       — Тогда опиши его!       — Он вёл себя как самодовольный говнюк! Пойдёт? — Сону устало выдыхает и начинает массировать виски. От того, чтобы не размазать его по серебряным прутьям, Сонхуна сдерживают последние крупицы благоразумия. — А ещё был в чём-то гладком…       — В гладком?.. — Сонхун оживает от первой же подсказки. — Что ещё?       — Эм… я… он, наверное, был в кожаном пальто, — Сону заминается, прикусывая нижнюю губу, и ойкает из-за мелких ранок. — Эм, ещё… у него на бёдрах были какие-то две железные палки… и крестик на груди. Я видел под ним тёмную дырку. Типа круглого шрама.       Весь поток мыслей разом обрубает. По загривку Сонхуна пробегают ледяные молнии, и он заторможенно выпрямляется. Потом протирает лицо и, не сдержавшись, впечатывает ногу в серебряные прутья клетки. Он не останавливается, пока под подошвой не образовывается вмятина.       — А вот и птичка «Шигета» нашлась — в конце концов с судорожным смехом говорит он.