2.17. là-dessus
Вроде уже столько листов исписал, а всё равно тревожно. Как в первый раз!!!..
Я не знаю, как должным образом вести дневник. Вряд ли есть какие-то правила, но я спросил у Ханыль, и она ответила «как хотеть ты», так что, думаю, я могу писать всё, что придёт в голову!..
Айгу-у, как страшно! Сначала хотел написать «меня зовут Чжан Хао, и я влюбился в человека», но это как-то однобоко. Как будто я ничем не примечателен, и моя единственная черта — я влюбился в того, в кого категорически нельзя влюбляться…
Хисын сказал, что это было неизбежно. Я многие годы наблюдал за людьми вместе с ним, хотя он больше защищал их права. Когда был в себе, конечно…
Но с другой стороны… Хисын же не влюбился ни в кого из людей… он любит Сонхунни… а я вот…
Между Хисыном-хёном и Сонхуном что-то происходило? От одной только мысли Чонвона буквально скручивает, и он высовывает язык, справляясь с позывом тошноты.Я ничего не могу поделать с этим. Когда Аса рядом, я становлюсь другим. Не знаю, как описать эти чувства… возможно, забываю, что я мёртвый…
Но я не хочу, чтобы те, кто потом прочитает мой дневник, жевали любовные сопли! Так что, пожалуй, поговорим о том, чем я занимался! Я изучал возможность рождения полукровок…
Я нашёл невероятное количество знаний, поэтому у меня много дневников. Я отдал их Тэрэ и Ухёну. Пусть хранят у себя…
Там, кстати, в основном про полукровок-вампиров. Про них мы знаем много, потому что у Тэрэ родился сын! Он выжил! Госпожа Рэй привезла Джиуна к нам! Такой славненький мальчик!..
Теперь поговорим о полукровках-людях. О них знаний, к сожалению, меньше. Да, вампиры, как бы так сказать помягче, иногда… любят во время Кормления, но это работает только с девушками-людьми. Девушки-вампиры не способны вынести под сердцем новую жизнь. И… полукровки-люди часто умирают… Получается, полукровки — редкость…
Я заметил кое-что интересное… полукровкам-людям обычно достаётся кровь матери. Например, Фарита. Гонукки говорит, что у неё вкусная кровь. Золотая, как мы называем. А почему? Потому что у её мамы была такая же кровь…
Понять бы, чем полукровки-люди отличаются от обычных людей помимо крови…
Печально, что сложно уследить за всем. Я понимаю, что это мой долг Обречённого, но… пожить для себя тоже хочется… Хисын вон тоже выполняет долг, хотя разрывается между Богом, Сонхунни и семьёй…
У меня осталось мало времени с Асой, я не хочу покидать её ни на секунду…
Это нечестно. Почему… так скажем, использовать плоть людей можно, а любить их нет? Я знаю, что это опасно, я прекрасно понимаю, что Аса — смертная, но почему? Я люблю её. Она любит меня. Мы возрождаем друг друга несмотря на боль. Что в этом такого?.. Почему?..
Правда, это очень нечестно. У вампиров есть Связь и Очарование, и это не порицают, а если ты станешь зависимым от человека, на тебя косо смотрят!..
Мне не нравится отношение вампиров к людям. Обречённые никогда так не поступали. Ладно, Цюаньжуй поступал, но это Цюаньжуй! Мы все с тараканами, Ухён вон катается по миру, потому что ненавидит стоять на месте, а Ханбин вообще… так, нет, не отвлекаемся! Я говорю о том, что люди заслуживают почтения…
Сегодня я установил Правило, что Разорванных Горлом трогать нельзя. Они приравниваются к зависимым от них вампиров. Получается, Аса теперь почти как я, а я — Правящий Клана «Чжан»…
Мне нравится настрой Харуа, поэтому я сделал его своей правой рукой. Исянь, соответственно, первая линия защиты…
Но мне не нравится бесконечное насилие и паразитизм. Цюаньжуй сломал Её Величество, теперь она ломает Его Высочество, а что дальше? Его Высочество научит своей боли кого-то другого? Этот парад боли нужно прекратить…
Аса умерла. Мы были готовы к этому. Я предлагал подарить ей Укус, но она отказалась, так что… я остался один. Только Обречённые и Харуа с Исянем спасают…
Я схожу с ума. Не в том смысле, что скучаю по ней так сильно, что не справляюсь, а в буквальном. Я. Схожу. С. Ума…
Мне нужна её кровь. Мне нужно её тело. Мне нужна она целиком…
Если я помолюсь первому ребёнку Ложного Бога, он вернёт мне Асу?..
Меня раздражает вкус чужой крови. Не буду пить её. Лучше я умру и поймаю Асу там, чем буду есть грязь. Никакая плешивая Еда не может удовлетворить мой голод…
Сегодня на Встрече Харуа поднял один интересный вопрос. Он хочет сделать вампиров сильнее. Глупец. Он даже не подозревает, что мы с Хисыном давно узнали как…
Полчаса назад я сжёг все имеющиеся у меня труды. Пошли к Ложному Богу, я не оставлю свои знания. Пусть хоть переедят всю Еду в поисках ответов. Мне всё равно. Еда — это Еда. Это мясо не обязательно беречь…
Харуа только что сказал, что я изменился после смерти Асы. Он боится меня. Зря я рассказал ему, что потерял вампирские способности и Чутьё…
Харуа не позволил мне выкопать Асу. ТВАРЬ!..
Он пытается накормить меня. Пусть только попробует. Я не буду вливать в себя эту дрянь. Чужая кровь больше не оживляет меня…
Исянь должен внимательнее следить за своим Дитём, иначе…
Они были правы… я никогда не признаю это вслух, но Обречённые были правы… привязываться к людям нельзя…
Но я не жалею, что привязал себя к Асе… это были лучшие годы моей второй жизни… у меня был шанс начать всё сначала… прожить годы, которые я не успел…
Возможно, в этом и заключён главный смысл… не цепляться за бесконечную жизнь… прожить столько, сколько получилось, и уйти на покой с чистой душой…
Жить вечно нельзя. Мы все, люди и вампиры, умираем, и это неизбежно…
Мы с Харуа договорились. Никто из Обречённых не воспринимает его всерьёз, но мы исправим это. Я помогу ему стать Правящим…
Всё хорошо… я не боюсь… я ухожу в правильное время…
Проклятие вечной жизни меня больше не касается…
Остальные Обречённые тоже вскоре обретут это знание…
Чонвону хочется умыться. Пусть этот дневник написан грамотно и разборчиво, в нём промелькнуло что-то отчаянное и злобное. К тому же, этот Обречённый любил, защищал и желал человека, и Чонвон автоматически смотрит на Чонсона… В пизду. Записи Чжан Хао летят обратно в коробку. Чонвон протирает уставшие глаза и поднимает с пола стилеты. Без чтения ему нечего делать, а чистая вода, обливающая грязное серебро, отвлекает, и он старательно оттирает тонкие клинки от крови. О том, чья это кровь, Чонвон специально не думает. Возвратившись в гостиную, он протирает мокрые стилеты краем вязаного свитера и наклоняется, чтобы положить их у дивана. Он не успевает ничего сделать, потому что Чонсон вдруг садится и, будто задыхаясь, кашляет. Грудь Чонвона на мгновение заполняется чем-то воздушным и лёгким, но он тут же одёргивает себя и вскидывает правую руку. Чонсон замирает, когда к его кадыку приставляют знакомое остриё, и осторожно разворачивается. Чонвон встречает каждое микродвижение, до боли стиснув челюсти. — Какое тёплое, однако, приветствие. — Откуда у тебя наши удостоверения личности и дневник хёна? На губах Чонсона рождается понимающая улыбка, и он показывает беззащитно раскрытые ладони. — Давай ты уберёшь мой стилет, и мы поговорим? — Чёрта с два. Чонвон должен злиться, потому что Чонсон обманывал его всё это время, только вот не испытывает ничего, кроме обиды и облегчения. — Душа моя, дав… — Я не твоя душа, хватит. Чонсон с вызовом приподнимает брови, продолжая осторожно разворачиваться, и Чонвон следует концом стилета за его передвижениями. Он сжимает оружие аккуратно, чтобы не обжечь серебром. Так что Чонвон не удивляется, когда правое запястье вспыхивает резкой болью, и стилет из ладони выбивают. Сомкнув пальцы на пластырных повязках, Чонсон рвано подтягивает его ближе, и Чонвон неловко падает, роняя второй стилет. Дёрнувшись под характерный звон от упавшего оружия, Чонвон упирается коленом в бедро Чонсона и толкает к спинке дивана. — Ты выслушаешь меня, — спокойно проговаривает Чонсон и сжимает пальцы вокруг куртки Чонвона. Тот мотает головой. — У нас мало времени. — Как к тебе попало моё удостоверение? Чонвон не перестаёт нажимать на грудь Чонсона, и, когда тот выпрямляется, их лица оказываются рядом. Сбившись с мысли, Чонвон выпускает сквозь губы растерянный звук. — Нецелуйменя. — Чего?.. Чонсон смеётся, и в выглянувших клыках отражается тёпло-оранжевый свет старинной лампы. Почувствовав, как щёки начинает жечь, Чонвон закрывает рот Чонсона и отодвигает подальше. — Назад. В ответ Чонсон скользит языком по его ладони, и он цыкает, отбрасывая руки. Потом Чонсон подхватывает Чонвона за талию и с лёгкостью усаживает на диванную подушку справа. Вытерев влажную ладонь о его плечо, Чонвон скрещивает руки на груди. — Мы одни? — Чонсон осматривается, прислушивается к коридору, и Чонвон показательно пыхтит. — Чонвон, пожалуйста, перестань. — Ты обманщик! — Без меня Сону бы умер. В животе Чонвона что-то бухает. — Я работал в пригороде в ту ночь. Не знаю, что точно произошло, но, когда я поднялся на шум, Сону уже умирал. Тот внеклановый вампир забрал почти всю его кровь, но не дал свою. Он не собирался Пробуждать, — начинает Чонсон ровным, тихим тоном, и Чонвон задирает пятки на диванные подушки. — Пробуждения незаконны. Пришлось вмешаться. — Врёшь, — Чонвон упирается подбородком в колено и застывает взглядом на лежащем на полу стилете. — Сону-хён ни за что бы не пригласил тебя. — Приглашение разрушается, когда владелец места умирает. — Тот… вампир выпил его кровь против воли? — Сону… Он хотел пробудиться, — Чонвон вздрагивает. — Он чем-то болел. Серьёзно болел, Чонвон. Не знаю, чем именно, но при Пробуждении меня чуть не вырвало. На ум приходят воспоминания, как у хёна часто шла кровь из носа, и как он много болел, когда они были маленькими, и по телу Чонвона проходит жаркая дрожь. Зажмурившись, он упирается лбом в растянутую ткань штанов на бедре и напрягается, стараясь вспомнить злополучный вечер в мельчайших подробностях. Пустые улицы, долгий бег, залитая кровью квартира, выбитая дверь, обезглавленный труп и… — Тем мужчиной с отрубленной головой был ты. — Да. Подсознательно Чонвон знал об этом с самого начала. — Зачем ты тогда обратил хёна, если это запрещено? — продолжает допытываться он. — Я… Это вышло случайно. Сону умолял об Укусе. Возможно, мне стало интересно, — едва слышный голос Чонсона оглушает, и Чонвон всё сильнее уменьшается в размере, прячась. — Он сказал, что без него ты умрёшь, и я спросил себя, что это за Еда, ради которой он так рьяно… — Не надо, — Чонвон стискивает зубы. — А к чему Договор? Зачем ты издевался надо мной, если сам Пробудил хёна? — Я тянул время, пока Фума-хён искал Сону, — Чонвон слышит шелест одежды и вздрагивает. Его предплечий касаются тёплые пальцы, Чонсон заставляет выпрямить спину. — Сначала я действительно издевался, потому что, ну какой дурак откажется от бесплатной и вкусной крови? Но потом… Чонвон, посмотри на меня. Он вытирает нос рукавом куртки и поднимает голову. Чонсон сидит перед ним на коленях, крепко держа за запястья, и большие пальцы мягко очерчивают застарелые пластырные повязки. Чонвон вспоминает о каждом разе, когда Чонсон уже так касался его. — Потом ты постоянно пытался умереть, и я подумал о своём самоубийстве. А ещё ты напоминал мне, каково это — быть человеком, — Чонсон поджимает губы, и Чонвон прикусывает щёки изнутри. — И дневник Сону, он, эм… — Ты открывал его? — Прочитал от начала до конца. Я тоже был сиротой, — Чонвон зажмуривается, вдавливая в лоб мокрый кулак. — Сону рассказывал там о вашем детстве… Чонвон, на самой последней странице он подозревал, что ты продаёшься за деньги. Он не смог скрыть походы в клуб от хёна. После этого Чонвон не может остановить бешеный поток слёз. Он плачет навзрыд, и его пальцы сжимаются в кулаки, пока не белеют. Ногти прорезают и так оцарапанную кожу. Чонсон отпускает его запястья, и Чонвон жалобно скулит. — Мне стыдно за то, что я делал то же самое с тобой. — Ч-что? — Я… Ну. Я использовал тебя. Дважды. — Нет, я х-хотел этого. — Я всё равно чувствую, что не долж… — А я чувствую то, что никогда раньше не чувствовал! — вскрикивает Чонвон. — Твои прикосновения, этот т-тупой секс, и то, как ты улыбаешься с ямочками, и спрашиваешь, выспался ли я, и кладёшь в мою тарелку мясо! И ты… ты смотришь на меня так по-человечески, хотя ты мёртвый! Но я не… я не считаю тебя мёртвым! И ты поцеловал меня во сне! Зачем ты поцеловал меня?! Когда люди целуются, они делают друг другу больно! А мы не люди! Т-ты вампир, а я… я чувствую себя живым, когда ты рядом! Что ты делаешь?! Зачем ты это делаешь?! На последних вопросах Чонвон отчаянно хлопает Чонсона по груди. Повисает тишина. Чонсон молчит, и Чонвон тяжело дышит, восстанавливая дыхание. Признание вырвалось по своей воле. Ему нужно думать о хёне, а вместо этого он делится сокровенным с ходящим трупом. — Чонвон, это… — Чонсон глухо стучит клыками. Когда Чонвон осмеливается взглянуть на него, его ярко-алые глаза снова похожи на человеческие, и он вскакивает. — Вот! Ты опять! — Нам нужно уезжать, — Чонсон встаёт, и Чонвон автоматически задирает голову. — Мы должны забрать Сону. — Ты знаешь, где он? — В Клане Сонхуна. Гаыль вытягивает стройные ноги, задумчиво выпячивает накрашенные бордовым губы, и Гонук двигает сжатыми пальцами с намёком пошевелиться. Прицелившись, Гаыль метает серебряный кинжал, и Гонук в развороте отбивает его лакированной туфлей. Кинжал со звоном отлетает на пол под широкий подоконник. — Смотри-ка, хватку не растерял. Сонхун открывает дверь в покои Гаыль ногой. — Пусти меня, — рычит он. После Приглашения Сонхун шагает вперёд и непроизвольно тормозит. Сону, которого он держит за рукав рубашки, врезается на пороге в невидимую преграду. — А эту малышку ты зачем притащила? — Я парень. Сону дёргает рукой, пытаясь освободиться. Пусть даже не пытается. — Пока не покажешь что в штанах, не поверю. Гаыль ухмыляется, показывая по-акульи заточенные клыки, и Сону растерянно моргает. Он открывает рот, затем переводит вопросительный взгляд на Гонука, и тот точно так же ухмыляется. — Показывай. Теперь Сону поворачивается к Сонхуну. Тот закатывает глаза, усиливая давление пальцев вокруг молочной ткани рубашки. — Ты не понимаешь, что они издеваются? — Так и есть, — хохотнув, Гаыль отталкивается ладонями от подлокотника кресла и вспархивает на носки. — Ким Сону, заходи. В комнате Сонхун толкает его вперёд, и он валится в освободившееся кресло, передние ножки приподнимаются. Гаыль слабо улыбается, наблюдая за тем, как он неловко выпрямляется на бархатной подушке, и грациозно присаживается на подлокотник. — Как поговорили? — Гаыль приобнимает Сону за плечи. Он брыкается, но его крепко держат длинными чёрными ногтями. — Кстати, Госпожа Наои сказала, что Сир ближе, чем нам кажется. Я готова допросить каждого внекланового. — Нет нужды. — Надавим на старосту, — предлагает Гонук, пожав единственным плечом. — Сир — Пак Чонсон. Застонав, Сонхун зажмуривается и запускает пальцы в растрёпанные волосы. Дождь смыл гель, и он счёсывает чёлку на лоб. Впереди раздаются удивлённые смешки. — И всё это время он «искал» Новорождённого с тобой. Не сдержавшись, Сонхун пинает прикроватный столик. Гаыль цокает, но Сонхун отмахивается. Купят новый, если что. Он не понимает, как мог так оплошать. Нарушитель буквально маячил перед носом днями и ночами. Подсказки были на поверхности. То, как «Шигета» прятали информатора. Смерть Мён Хёну. То, как Чонсон слишком ровно порезал руку о забор на кладбище. То, как он мешал кровь Разорванного Горлом со своей. Её Величество не то что накажет его. Убьёт как минимум на трое суток. — Вы сказали, что я буду свободен после того, как назову Сира. — Откуда такое благородство, Сон? — спрятав правую ладонь в кармане классических брюк, Гонук бесшумно подходит к креслу с другой стороны и внимательно осматривает Сону с ног до головы. — Ты что, создал Связь? — нагнувшись, Гаыль принюхивается к почти зажившему порезу на запястье Сону, и тот отстраняется. Справа его встречает наклонившийся Гонук. — Мы не сможем убить его. — Меня сейчас больше волнует нарушение Правила Сон Ханбина, — рявкает Сонхун, и Сону ёжится. Поморщившись, он кладёт ладонь на сердце. — Я возвращаюсь к хёну. — А мелкий Новорождённого? — Тоже там. — Какая забавная у вас была компания, слушай, — Гаыль плавно соскальзывает с подлокотника. Гонук тут же выпрямляется. — Вернёмся на Чирисан и убьём обоих, пока Её Величество не прознала. — Пак сделал из него Разорванного Горлом. — Разве это не обнуляет то, что он нарушил Правило Обречённого? — вскидывает бровь Гонук. Гаыль от души смеётся, похлопывая себя по бедру. Сонхун про себя цокает. Нашла время. Затем она заботливо поправляет ворот его раскрытой рубашки без пуговиц. — Верховный должен знать, что его хитренький стригойчик напроказничал. — Оповестим по факту, — Сонхун нажимает на лоб Гаыль указательным пальцем, и она неуклюже отшатывается на каблуках. — Что будем делать с этим? — Гонук лениво указывает подбородком на Сону. — Оставим здесь? — Нет. Так не пойдёт. Вы говорили, что я свободен, — вскочив с кресла, Сону смело направляется к двери. Гаыль молниеносно зеркалит его движение. — Я не останусь. — Ты слишком нетерпелива, принцесса. Сону смотрит не на Гаыль. Сонхун не знает, что творится под рёбрами вместе с короткими вспышками огня. Так и не дождавшись ответа, Сону с неожиданной вампирской силой отпихивает Гаыль с пути и снова направляется к выходу. Сонхун импульсивно бросается на перехват. — Я иду за Чонвоном, где он? Сонхун готов огрызнуться, но, когда их ладони случайно касаются, всё потухает. Из его горла вырывается глухой кашель, как только фантомный дым царапает горло. — Сон?.. Сону спотыкается на ровном месте и переводит на Сонхуна большие рубиново-красные глаза. Сонхун не отводит взгляд, и пространство вокруг преобразовывается во что-то влажное и отдающее солью. Некоторые столетия назад Сонхун и Новорождённый в то время Гонук проживали на территории Гвинеда, в забытой Истинным Богом деревне. Тогда Сонхун помогал Гонуку привыкнуть к жизни после Пробуждения и обучал всему необходимому для Клана «Чан». Их домик находился на отшибе почти у берега, и, наверное, это был самый умиротворённый период его существования. — Ваше Высочество?.. Именно тогда Сонхун влюбился в море. Оно приснилось ему во время первой спячки там, и после этого Сонхун не мог думать ни о чём другом. Он не мог избегать настойчивого зова и не мог не выходить к берегу, где плескались грязные волны. Он не мог не смотреть на бесконечное тёмно-синее море. А ещё не мог войти в него. — Я тоже… должен обращаться к вам… Ваше Высочество?.. — Сону облизывает пересохшие губы, и Сонхун замечает его пока что короткие клыки. — Чего?.. — Кажется… что-то горит… — неразборчиво бормочет Сону. Сонхун заторможенно качает головой. — Пахнет к-костром… Нет. Не костром. Здесь пахнет солёным морем после грозы, когда свежий воздух полон озона и ты присаживаешься на корточки у уходящей воды, готовый окунуться. Но не окунаешься. Потому что ты мёртв, а вода — это жизнь. — Да что с вами? Его резко дёргают назад. Сонхун косолапо отшагивает, врезаясь в Гаыль. — Истинный Господи, нашли время! — Вы пялились друг на друга, как пялятся те Новорождённые из «Шизы». Гонук передёргивает плечом, и Сонхун промаргивается. Постепенно воздух меняется, возвращаясь к запаху благовоний Гаыль. Сону, осознав, что его больше не держат, начинает пятиться в сторону хрустального блюда с костяными фигурками, но Гаыль подтаскивает его обратно за локоть. Сонхун продолжает пялиться и не может оторваться. Кто-то утомлённо выдыхает ему в ухо, вынуждая поёжиться. Ощутив тяжёлую ладонь на надплечье, Сонхун оборачивается, чтобы встретиться взглядом с встревоженным Гонуком. — Теперь серьёзно, Сон. Что мы будем делать?..
