Глупый родитель - умный ребёнок

      Уже который раз сентябрьский рассвет встречает Дилана, облачённого в безупречный костюм цвета воронова крыла, купленный по настойчивым мольбам и увещеваниям Харриса-старшего. Этот день — не просто дата в календаре, а тщательно отрепетированный балаган, приторно-лицемерное торжество, где каждый норовил предстать сияющей версией себя — обновлённой, отполированной до глянца и приукрашенной по сравнению с блёклым прошлогодним оригиналом. Так, с кислой миной и философией разочарованного скептика, думает Дилан, так и не сумевший нащупать зыбкую почву для перемирия с этим разношёрстным сборищем одноклассников.       И сейчас, стоя пригвождённым к месту под настырным, бесцеремонным оком сентябрьского светила, которое, казалось, задалось единственной целью — выжечь не только сетчатку глаз, но и последние крохи и без того прокисшего настроения, Харрис-младший ведёт молчаливый отсчёт. Каждая секунда — гиря на ногах. Он грезит о миге, когда сможет улизнуть змеёй из-под гнёта бессмысленного пафоса, чтобы не тащиться потом в душные стены класса ради жалких тридцати минут пустой болтовни преподавателя.       Костюм облепливает тело, словно вторая кожа, пропитанная зноем и раздражением. Пот, выступивший предательской испариной на лбу, затянул лицо влажной, липкой маской, склеивая волосы в непослушные, острые иглы, которые так и норовили впиться в глаза. Каждую раннюю осень Дилан возносит безмолвные мольбы всем мыслимым богам и высшим астральным сущностям, мечтая о том, чтобы стереть с лица земли этот картонный спектакль лжи и это нелепое, глупое «красивое стояние».       Секунды текут густой патокой, вязнут в пространстве, а частое зевание ведёт к намертво заклинившей челюсти. В голове, вытеснив все прочие мысли, правит пустыня чистейшего, раскалённого бешенства.       Где-то сбоку, подобно назойливому шелесту сухих осиновых листьев, шушукаются девочки. Их голоса, острые и тонкие, как вязальные спицы, вонзаются в виски. Они колдуют над образом новенького, рисуя в воображении его внешность и перетирая крохи информации, выуженные с чудесной ловкостью фокусниц из соцсетей и неосторожных на слова преподавателей. Этот змеиный шип под боком выводит из себя, доводя до исступления, но семиклассник не видит проку бросать слова на ветер — финал этой пытки уже маячит на горизонте. Ещё немного, и любимая, мягкая, как облако, постель поглотит его чёрную меланхолию, а четыре стены комнаты сожмут нелепость внешнего мира до размеров едва заметной точки.       И всё же едкие осколки чужой болтовни достигают слуха Дилана, впиваясь в сознание мелкими занозами: новенький — очередной «богатенький мальчик», пополнение в коллекции позолоченных безделушек, что составляли класс. Нет, затворник и молчун Харрис-младший давно похоронил наивные надежды и не строил иллюзий на счёт людей. Но крошечная, едва заметная тень разочарования всё равно легла на дно зрачков, словно лёгкая рябь пробежала по стоячей воде.       И вот — заветный миг, словно удар гонга. Объявлен конец.       Дилан не медлит, ныряет в пёстрое, галдящее месиво одноклассников, сливаясь с этой живой, колышущейся рекой из наглаженных воротничков и приторных улыбок. Слегка пригнувшись, как зверь, крадущийся в высокой траве, он прорезает толпу, двигаясь неумолимо и целеустремлённо — к спасительной арке главного выхода. Остаётся лишь выждать краткий миг, когда лавина из портфелей и громких голосов хлынет к дверям, и в тот же момент он срывается с места, стремительной тенью уходит за угол здания, подальше от любопытных взглядов. Там, в спасительной прохладе у кирпичной кладки, его шаг замедляется, становится размеренным, почти величавым. Дилан покидает территорию учебного заведения быстро, без единого взгляда назад и без тени сожаления, словно стряхивая с подошв дорогих туфель налипшую грязь фальшивого торжества.       А тем временем, в заоблачной выси делового центра, за зеркальными стёклами, отражающими лишь бескрайнее небо и собственное тщеславие, Джон Дейви Харрис пожинает плоды своей холодной, выверенной до миллиметра инженерии власти. Контрольный пакет акций — лакомый кусок, ради которого плелись многоходовые интриги — теперь покоится в его цепких руках, словно трепетное сердце поверженного зверя. Планы по созданию новой корпорации, этого стального спрута будущего, близки к осуществлению, как никогда. Мешающие должностные лица — безымянные пешки на шахматной доске его амбиций — аккуратно устранены с пути. Договоры подписаны, чернила на бумаге высохли, превратившись в нерасторжимые оковы для оппонентов. Изобретатель больше не чувствует, как липкая паутина формальностей и документации сковывает его гениальные порывы.       Чувствуя себя ликующим демиургом, только что сотворившим новый мир из хаоса цифр и параграфов, он шествует по стерильному, залитому искусственным светом коридору офиса к своему кабинету. Позади осталась ожесточённая деловая баталия, словесная бойня, из которой он вышел единоличным триумфатором. Плюхнувшись в податливые, дышащие роскошью объятия кожаного кресла, он прикрывает глаза, и на его губах расцветает улыбка сытого, уверенного в своем превосходстве хищника. Назойливые лучи небесного светила, пробиваясь сквозь панорамные окна, яростно целуют стеклянную гладь стола, отзеркаливая в глаза учёному назойливые солнечные зайчики. Но Харрис лишь тихо посмеивается этой дерзкой атаке света, поправляя на переносице дорогие солнцезащитные очки — щит от внешнего мира и символ его непоколебимого статуса — и устраиваясь поудобнее в родном гнезде из дорогой кожи и прохлады кондиционера.       Вибрация. Мелкое, назойливое дребезжание, ворвавшееся в симфонию его покоя.       На дисплее высвечивается холодная россыпь цифр незнакомого номера. Харрис, снисходительно уронив на экран взгляд, так бы и оставил этот электронный вопль без ответа, если бы не знакомое, ядовитое сочетание трёх последних цифр. Рука лениво, словно уставшая от дел змея, скользнула к столу и поднесла телефон к уху. Прибор балансирует в пальцах так небрежно, будто вот-вот готов был соскользнуть с этих длинных, аристократичных кончиков в пропасть забвения.       Из динамика хлынул поток претензий — резкий, недовольный женский голос, острый, как осколок стекла. Снова о Дилане. Харрис выслушает ровно столько, сколько требуется, чтобы понять суть очередного бессмысленного, ритуального причитания. С той же ленивой, почти скучающей усмешкой, с которой он давил конкурентов, учёный обрывает тираду коротким «Всего доброго» и бросает звонок, словно прихлопнув надоедливую муху. Он уже объяснял этой женщине, что пустые разговоры даже слушать не станет. Классный руководитель Харриса-младшего, по глубокому и непоколебимому убеждению учёного, была существом, «чей разум давно иссох до состояния прошлогоднего гербария».       Попросив бесплотного электронного ассистента отправить ребёнку короткое, сконструированное из дежурного одобрения сообщение, в котором взрослый не без скрытой иронии хвалит отпрыска, Джон небрежно бросает телефон в сторону, как ненужную больше деталь механизма. Он вновь облокачивается в кресле, погружаясь в бархатную тишину кабинета, нарушаемую лишь ровным гулом климат-контроля, и продолжает упиваться сладким, ничем не замутнённым чувством собственного величия и абсолютной правоты.

***

      Общий чат захлёбывается в конвульсиях виртуального общения, разрывая тишину комнаты беззвучными, но назойливыми импульсами. Уведомления сыпятся, как перезревшие плоды с дерева в бурю, сменяя друг друга с быстротой, достойной биржевых сводок. Дилан даже не удостаивает экран прямым взглядом. Его расфокусированное зрение лишь краем сознания выхватывает короткие, рваные обрывки фраз, мелькавшие в шторке уведомлений, словно вспышки далёких зарниц. И вновь — вязкое, бесконечное пережёвывание одной и той же темы. Новенький. Свежая кровь для этого болота пустых сплетен и надуманных ожиданий.       С глухим, безразличным стуком смартфон отправляется в мягкий плен подушки, погребённый под складками одеяла, словно нежеланное письмо в недрах почтового ящика. Дилан поднимается, чувствуя, как привычная тяжесть дня сползает с плеч невидимым плащом, и движется к мерцающему алтарю своего цифрового убежища — компьютеру. Пара кликов, и вот уже вентиляторы взвывают, словно гончие перед охотой, а на мониторе разворачивается сумрачная, угловатая вселенная любимого шутера. Здесь, среди рваных вспышек выстрелов и гулкого эха шагов по бетонным коридорам, всё просто и честно. Есть враг — есть патрон. Есть цель — есть выстрел. Никакой липкой паутины социальных условностей, никаких фальшивых улыбок, натянутых поверх оскала. На сегодня событий было более чем достаточно. Дилан сыт по горло фарсом реальности. А чат… Он прочитает его ближе к ночи, когда синеватый свет монитора станет единственным маяком в сгустившейся тьме комнаты. Семиклассник свайпает пальцем по экрану, смахивая назойливую шелуху непрочитанных сообщений, просто чтобы не мозолили глаза этим вечным, немым укором красных кружочков уведомлений.       А в это же время, в стерильном, пропитанном запахом дорогого кофе и амбиций пространстве офиса, Джон Дейви Харрис вершит свой малый, камерный суд. Он кружит, словно гурман над изысканным блюдом, вокруг новоиспечённых сотрудников — некой семейной пары, имевшей дерзость явиться на собеседование вдвоём, словно на светский раут, наивно уповая на снисходительность и широту души учёного. Харрис испытывает их, прощупывает каждым острым, как скальпель, вопросом, проверяет на прочность, стараясь досконально выверить, соответствуют ли эти двое хотя бы паре пунктов из его бесконечного, выгравированного в мраморе списка личных требований. И, к его сдержанному, почти ленивому удивлению, в уме одна за другой начинают ставиться невидимые галочки. Супруги держатся достойно, их ответы не лишены остроты ума, а реакции — почти адекватны. Харриса, по большому счёту, ни на йоту не заботило, как эта двуногая ячейка общества будет уживаться в его отлаженном, как часы, механизме офиса. Справятся — молодцы, не справятся — будут сброшены с палубы без лишних сантиментов. Но потенциал, едва уловимый аромат будущей полезности, определённо имеется.       Контракт подписан. Чернила ложатся на бумагу жирной, обязывающей чертой. Пара расцветает в сияющих, немного нелепых в своей искренности улыбках и, то ли от переизбытка чувств, то ли от врождённой бестактности, приглашает его на ужин. Это предложение вырывает из груди Джона короткий, сухой смешок — звук, похожий на треск ломающейся ветки под начищенным ботинком. Конечно, он убил на препарирование этих двух экземпляров более двух часов драгоценного времени, обсудил ворох бизнес-вопросов и, надо признать, провёл этот отрезок дня не столь удушающе скучно, как предполагал изначально. Но это вовсе не означало, что он обязан и дальше расточать крупицы своего высочайшего внимания на эту пару.       Однако одно невзначай оброненное упоминание вынуждает его внутренний калькулятор удовольствий выдать иной результат. У пары есть сын. Ровесник Дилана. И в этот миг в голове учёного вспыхивает картинка грядущего спектакля. Дилан терпеть не может незнакомцев, а уж знакомиться с кем-то для него — пытка, сравнимая разве что с прогулкой босиком по раскалённым углям. Это может превратиться в восхитительную, тонкую шутку, в маленькое представление, где главным действующим лицом станет вечно хмурая физиономия отпрыска.       В итоге, Джон растягивает губы в той самой, особенной улыбке — самодовольной ухмылке кукловода, дёргающего за нужную ниточку, — и отвечает утвердительно. Дилан будет безумно «рад».       И от одной этой мысли Джон ощущает, как по венам разливается теплое, тягучее удовлетворение, сдобренное предвкушением чужой неловкости. Он поправляет запонку, сверкнувшую в луче света безмолвным обещанием грядущего веселья. Сынок, кажется, ещё не подозревает, какой восхитительный сюрприз ему уготовил заботливый родитель.

***

      Старая квартира встречает тяжёлым, застоявшимся вздохом запустения. Как бы ни старался Дилан вылизывать углы, как бы ни тёр до скрипа выцветшие половицы и ни выметал серые комья пыли из-под рассохшихся плинтусов, дух этого места остается неизбывным, въевшимся в саму плоть стен. Запах — сладковато-затхлый, с горькой ноткой старой бумаги и сырости, — висит в воздухе незримой паутиной, и никакие химические отдушки не могут его перебить. Повсюду, куда ни кинь взгляд, темнеют немые свидетели ушедшего времени: расплывшиеся желтоватые архипелаги пятен на обоях, глубокие царапины на паркете, похожие на шрамы, чёрные потёки на стеллажах — следы давно забытых кружек с остывшим чаем.       Когда-то, в первые, самые удушливые недели под прессом «отцовского» давления, эти стены казались ему спасительным коконом. Сюда он заползал, словно раненый зверь в нору, чтобы зализать невидимые глазу ссадины самолюбия. Здесь он пил тишину, как лекарство, наслаждаясь её густой, обволакивающей консистенцией. Здесь, в этом обветшалом склепе былого, он впервые за долгое время ощущал нечто похожее на безопасность — зыбкое, призрачное, но такое драгоценное чувство. Ему было по-настоящему комфортно и спокойно среди этой разрухи, которая странным образом гармонировала с разрухой внутри него самого.       Но теперь всё изменилось.       Теперь потрепанные стены давят на плечи всей тяжестью накопленных воспоминаний. Они не защищают, а душат. Старые лампы под потолком горят тусклым, болезненно-жёлтым светом, режущим глаза похлеще солнечных бликов. Их назойливое гудение напоминает монотонное жужжание пойманной в банку мухи. А скрипучий пол под ногами больше не казался уютным ворчанием старого дома — теперь он взвизгивал при каждом шаге, словно обличая само присутствие Дилана в этих стенах.       Сюда больше не хотелось возвращаться. Не хотелось, потому что стоило лишь на мгновение замереть в этой пыльной тишине, как в мутной воде рефлексии начинали всплывать осколки прошлого — острые, как битое стекло. Слова Джона, холодные и выверенные, словно скальпель патологоанатома, поднимались из глубин памяти наравне с давними, травмирующими образами. Они переплетались, сплавлялись в единую ядовитую амальгаму, и вот уже истина, изречённая учёным с бесстрастностью арифмометра, начинала свою разрушительную работу. Она била точно в цель, дробя в пыль идеализированный, детский, выстроенный из розовых грёз образ матери. Единственного человека, который когда-то был не просто важен, а составлял собой ось вращения всего его маленького мира. Тогда.       Теперь же, стоит только бросить взгляд на выцветшее пятно на стене, оставшееся от давно снятой фотографии, как перед глазами оживают отголоски былых конфликтов. Крики, застывшие в этих стенах невидимыми ледяными кристаллами. Гробовое молчание последующих наказаний, тяжёлое, словно могильная плита. Каждый угол здесь дышит прошлым поражением, каждая трещина на потолке кажется маршрутной картой его детских обид.

______________________________

      И снова. Слёзы. Всхлипы.       Я хотел порадовать мамочку. Везде пропылесосил, везде убрался, всё-всё почистил и даже сам сделал свое первое домашнее задание. Мне тяжело смотреть, как она грустит каждый день. Я просто хотел помочь и сделать ее счастливее. Поэтому буду учиться хорошо.       По приходе даже не посмотрела на меня. Не стала слушать — прошла в гостиную, села и заплакала. Мне тоже стало грустно, что в груди сжалось всё. Она мне ничего не говорит, но я понял, что какой-то мужчина сделал ей больно. Пусть этот человек исчезнет уже наконец, надоел портить настроение моей маме.       Я аккуратно подошел к ней и обнял. Это всегда помогало, когда мне было плохо. Маме тоже должно стать хорошо от объятий. Я же люблю её.       Она оттолкнула меня. Кричала, что я слишком напоминаю ей Его. Расплакалась еще сильнее и кричала. — Почему он бросил меня?! Это из-за тебя! Из-за тебя! — Ты всё больше похож на своего отца! Что не посмотрю на тебя, вижу Его. — Почему Он меня бросил? Это из-за тебя, да?! Да, это из-за тебя!       Крики продолжались.       И снова. Слёзы. Вслипы. Но мои.       И всё в мгновение прекращалось. Мама подбегала, прижимала к себе и извинилясь. Извинялась долго, что я терял значение этого слова спустя пару секунд.       Я виноват во всем?

_________________________________

      Нет. Хватит.       Дилан ловит себя на мысли, что желает уйти. На мгновение представляет, как разворачивается к выходу. Вовремя отдёргивает себя, чувствуя, как липкий, тягучий страх перед этим местом сменяется холодной, отрезвляющей решимостью. Он просто не будет больше смотреть на эти пыльные декорации собственной драмы. Просто зайдет на кухню, сядет на стул и направит все внимание в смартфон, включив очередной шутер.       На сегодня сеанс болезненной ностальгии окончен. Пора возвращаться туда, где вместо скрипа половиц — мерный гул компьютерных кулеров, а вместо ядовитых слов отца — сухой треск виртуальных выстрелов. Там, по крайней мере, можно убить достаточно времени, чтобы не думать о том, кого или что на самом деле хотелось бы пристрелить в реальности.       Вибрация. Резкая, требовательная дрожь, пронзившая карман острым электрическим импульсом.       И вся свинцовая тяжесть мыслей, только что давившая на плечи неподъёмным грузом, испаряется в одно мгновение — словно кто-то щёлкнул невидимым выключателем в голове. Дилан хищным, почти отчаянным движением хватает прибор и подносит к уху. И в тот же миг густой, родной голос сочится сквозь динамик, обволакивая сознание теплом: — Алло?       Этого хватило. Одного короткого слова, произнесённого знакомой интонацией, чтобы сорваться с места.       Дилан встаёт со стула так резко, что несчастный предмет мебели жалобно скрипнул и откатился к стене. Ноги сами несут его в прихожую, а руки лихорадочно, с какой-то голодной поспешностью находят кроссовки. Шнурки не поддаются, пальцы путаются в петлях, но Дилан лишь зло и радостно усмехается собственной неловкости. Расставание длиной в месяц — целая вечность, спрессованная в тридцать бесконечных дней и ночей, — наконец подходит к концу. И сейчас, в этом пыльном коридоре старой квартиры, он точно знает: предстоящий долгий, экспрессивный, перескакивающий с темы на тему монолог будет греть душу сильнее, чем самый терпкий глоток свежесваренного кофе, и бодрить крепче, чем самый глубокий и целительный сон.       Харрис-младший выходит на улицу, и мир бьёт по лицу ледяной пощёчиной. Холодный ветер, острый, как наточенное лезвие, пропитанный сыростью приближающейся осени, пронизывает насквозь. Он пробирается под тонкую ветровку, под плотную толстовку, впивается в кожу тысячей невидимых игл, но Дилан лишь прибавляет шаг, почти переходя на бег. Он двигается к заветному месту встречи — к старой, облупившейся детской площадке, что затаилась в паре десятков метров, словно реликвия ушедшей эпохи, спрятанная в лабиринте дворов.       Он идёт туда, где время когда-то замирало, подчиняясь только правилам игры. Туда, где ржавые качели становились пиратским фрегатом, а покосившаяся горка — неприступной горной вершиной. В этом маленьком, обветшалом королевстве, купаясь в бурных, фантасмагорических грёзах друга, он — ребёнок с трудной, надтреснутой семейной ситуацией — мог позволить себе роскошь забвения. Здесь домашние эмоциональные бури стихали до едва слышного шёпота, уступая место тому самому, настоящему «детству», которого у него, по сути, и не было.       Сейчас, когда жизнь облегчилась в разы, словно кто-то ослабил тугую удавку на шее, когда подросток мог позволить себе всё что угодно и, переступая порог дома, больше не вжимал голову в плечи в ожидании новой беды, на душе всё равно зияет значительное, выжженное пятно. Пустошь, которую ничем не засеять. И недоверие к людям, и болезненная, въевшаяся под кожу мнительность, и глухая, почти родовая злость ко всякому встречному — всё это лишь крепло, пускало корни всё глубже.       Ко всем, кроме одного.       Дилан замечает его издалека — стремительный, немного нескладный силуэт, несущийся к площадке со всех ног. Он бежит так, будто за ним гонится стая призраков прошлого, и в этой отчаянной, немного нелепой спешке столько жизни, что у Дилана предательски щиплет где-то под рёбрами. И в тот самый миг, когда бегущий умудряется запнуться о собственную ногу буквально в шаге от цели, едва не пропахав носом асфальт, Харрис-младший без единого слова распахивает объятия — широко, настежь, словно двери в единственное место, где ему не страшно.       Он крепко, до хруста в костях, хватает запыхавшегося, взъерошенного друга, вжимаясь щекой в чужое, пахнущее улицей и ветром плечо. И довольствуется — жадно, ненасытно — самим фактом чужого присутствия. Дилан радуется этой встрече так, словно они не виделись год и больше, хотя календарь бесстрастно утверждал обратное. Но внутренние часы Дилана, отмерявшие время одиночества, всегда шли иначе — медленнее, тяжелее, мучительнее.       Он нехотя, с ощущением, будто отрывает от себя часть собственной кожи, разжимает руки и отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть перед собой родной, до мельчайших деталей знакомый образ. Привычные запутанные, взлохмаченные пряди — вечный хаос, неподвластный расчёскам и законам физики. Фирменные синие очки с тёмными линзами, за которыми прятались глаза, умевшие видеть Дилана насквозь — дальше, чем он сам позволял себе. И яркая, ослепительная улыбка, вспыхнувшая на лице, словно солнце, прорвавшееся сквозь грозовые тучи. Та самая улыбка, что не раз вытаскивала его из самых тёмных закоулков сознания, что служила ему якорем в шторм и молчаливым обещанием: «Ты справишься, я рядом».       Взгляд Дилана машинально, но с каким-то трепетным вниманием скользит по одежде друга. Белая куртка с тёмно-синими вставками — словно осколок зимнего неба. Чёрные штаны — лаконично и привычно. Никаких новинок, никакой показной мишуры обновлений. И от этого консервативного постоянства на душе становится ещё теплее, ещё спокойнее. Потому что в мире, где всё непрерывно рушилось, перекраивалось и предавало, этот человек остаётся единственной незыблемой константой.       Единственным, ради кого стоило разжимать кулаки и учиться снова дышать полной грудью. — Ди, потеряно выглядишь. Что случилось? — интересуется Лололошка. Дилан вопросительно глядит на друга, усмехается и отвечает: — Да так, на дурачка смотрю и удивляюсь, как ты еще на ногах стоишь. — Ты нисколько за лето не изменился. А у меня сто-о-олько изменений, ты не представляешь! — разводит руками Лололошка. С весёлым блеском в глазах смотрит на Дилана, жаждет рассказать всё, что накопил за время отсутствия. А Дилан только рад сполна поддаться рассказам друга, бескрайне весёлым, жизнерадостным и «живым».       И Лололошка начинает монолог. Пересказывает веселые события в лагере, рисует образы людей из отряда, своих новых знакомых и «друзей», с особой радостью поддаётся ностальгии по прошедшим забавным ночам и уютным посиделкам у костра. Дилан изредка угукает, смотрит то куда-то вдаль, то на собеседника, запоминает, вместе смеется над моментами, и легкость на душе ложится приятной пеленой, тело расслабляется, как и разум, несмотря на неприятно холодный ветер, бьющий в лицо. Садятся на лавочку, по просьбе Дилана, и Лололошка не заканчивает поток историй, будто подготовил целый лагерный альманах. На улице загораются лампы, люди вокруг все меньше и меньше суетятся, и Дилан не хочет, чтобы это заканчивалось.       Приглашение погостить на ночь приходит в голову резко, словно удар снежком со спины. Мысль взбодрила, как крепкий кофе, освежила, как холодная вода после активного урока физкультуры, и подросток всё-таки надеется получить утвердительный ответ от долгожданного собеседника. Конечно, тот сразу задумывается, сомневается, будто готовится отнекиваться, пока сам Дилан не хватает с кармана чужой телефон с известным ему паролем и не звонит матери Лололошки, с которой давно знаком. И, без сомнений, Харрис-младший получает разрешение. Дилан не думает о реакции Джона, не считает нужным спрашивать у того разрешение: он просто предупредит. Учёного не особо должно волновать это, верно?       Гудки. Харрис, разрабатывая бизнес-план на ближайшие двадцать пять лет и одновременно думая над косметическими компонентами его нового и великого изобретения, злится на входящий вызов, но улыбается, видя на дисплее «Мини бука😡». С ехидной ухмылкой подносит к уху и протяжно произносит: — Слу-у-у-ушаю. — Я приведу к себе друга на ночевку. — безэмоционально говорит Дилан. Харрис-старший недоумевающе моргает пару раз, молча пару секунд, и равнодушно, без прежнего настроя, спрашивает: — С какого перепуга я должен буду принять твоего «друга» в мой дом? Может, надо было сначала попросить, чем прямо сейчас нагло констатировать своё решение? — Да тебе какая разница, а? Я каждого встречного другом не называю, и я думал, что ты прекрасно это знаешь. — ответные обвинения вызывают в учёном громкий смех. Он чувствует, что Дилан вскипает, оттого, получив желамое, решает не подливать масла в огонь: — Я прекрасно это знаю, дорогуша. Дай угадаю, это тот самый друг, по которому ты плакал всё лето, да? Ну приводи, хотя бы посмотрю на того человека, кто способен выдержать твою кислую мину и успешно занимается этим на протяжение нескольких лет. У меня кстати есть сюрприз для тебя. И он тебе очень понравится! — Дилан сквозь трубку чувствует, как учёный злорадствует. Закатив глаза, Дилан скидывает вызов и недовольно глядит на восторженного Лололошку. — Чего какой радостный? — Наконец-то побываю в твоем новом домике и познакомлюсь с самым известным учёным и бизнесмэном нашего города! Надо будет попросить, чтобы он мою маму повысил!       Дилан смеётся. Так громко, что эхо раздаётся по стенам старых многоэтажных домов. И Лололошка недоумевает, почему Дилан так отреагировал.

***

— Знаешь, а твой папа очень заботливый. Сам нам такси вызвал, да еще и комфорт! — Лололошка не прекращает восторгаться. Дилан лишь закатывает глаза от каждого подобного заявления. Он прекрасно понимает, почему Джон Дейви Харрис так «беспокоится» о нём: выпендривается и стебется, как и делает это на протяжение многих долгих лет. — Да-да, он у меня такой замечательный, что аж приторно становится. Не буду портить тебе утопию — наслаждайся ей, пока можешь. — раздраженно кидает Дилан. — Всё равно скоро всё поймешь. Лололошка ничего не отвечает: лишь демонстративно обиженно отворачивается к окну и рассматривает каждый роскошный коттедж, который попадётся взгляду. А Дилан вовсю представляет, какой начнётся «цирк» перед ним. Будто в прошлом ему этого не хватило.       Такси подъезжает к крыльцу. Лололошка чуть ли не с блеском в глазах рассматривает каждый сантиметр возле себя, а Дилан, тяжело выдохнув, проходит по каменной дорожке к двери и молится всем всевышним силам во вселенной, чтобы всё прошло более-менее терпимо. Повернув ручку, он раскрывает глаза и искренне удивляется увиденному.       Ничего. Ни красной дорожки, ни музыки, ни самого Джона с тортом в руках — Дилан ожидал всего, кроме тишины и спокойного прихода домой. Оглядывается и видит фигуру, сидящую за кухонным столом и попивающую что-то из кружки. Дилан с непривычки бесшумно разувается, проходит вместе с Лололошкой на кухню, и Джон опускает очки, внимательно разглядывая зашедшего гостя. Усмешка, шаг, и Джон протягивает руку, широко улыбаясь. Вежливо здоровается, просит гостя присесть и лично наливает чай и Дилану, и Лололошке. Дилан с широко раскрытыми глазами наблюдает за неестественной картиной, молчит от удивления и страха разрушить эфемерную идиллию раньше самого Харриса.       Подросток садится рядом с другом, не отводя взгляда от взрослого, медленно отпивает из кружки чай и бесшумно ставит посуду на стол. Лололошка выглядит потерянно, не понимает, как себя вести и что делать, и резко по комнате раздается громкий смех. Джон Дейви Харрис смеётся над поведением детей и решает разрушить искусственно созданную напряженную атмосферу, понимая, что Дилан специально ждёт от него действий. — Ой, да расслабьтесь, чего вы такие напряжённые? Кстати, красивые очки, Лололошка. В отличие от Дилана в тебе еще чувствуется хоть какое-то понимание стиля. — подмигнул JDH, приспустив собственные очки. — Расскажи-ка, как тебе удаётся общаться с таким злюкой, как Дилан? Мне очень интересно. — широко улыбается учёный, положив руки на стол и наклонившись. — А… ну, эм, ну вот так вот. Дилан, вообще-то, — очень хороший человек и отличный друг! Дело не в том, что Дилан «злой», как вы говорите, а скорее проблема — в вас, я думаю. — спокойно отвечает Лололошка, в конце мило улынувшись. Харрис-старший вновь смеётся, отпивает чай из кружки и весёлым тоном парирует: — Ох, ну конечно, как я сразу не догадался. Лололошка, ты такой смышлёный, я поражён, — очередной смешок от взрослого. — Наверное, да, тебе действительно лучше знать нашего злюку. А ты стал выглядеть…лучше после нашей последней встречи. Не такой оборванец теперь. — Не люблю тратить время на прихорашивания. Если уж планирую погулять по полной, то и наряжаться незачем. — парирует Лололошка с лёгкой ухмылкой. — Хах, имеет смысл. Эх, ладно, не буду мешать вам, голубкам, наслаждаться долгожданной встречей, а то, я смотрю, Дилан уже ревнует, — миловидно ухмыляется Джон и встает со стола.       Харрис-младший не понимает, что чувствовать: злость или легкое раздражение. Он немо наблюдает за уходом взрослого и переключает взгляд на друга, совершенно спокойного. — Интересный у тебя отец, всё-таки.

***

— Как я смогу, якобы, утихомирить Дилана и подготовить его к возможному упоминанию его матери, если я даже не понимаю, что именно с ним происходит, — шепчет возражения Лололошка. — Сегодня же все хорошо было… — Если я мимолётно упоминаю его прошлое, то сразу получаю очень злобное выражение, а затем и игнор на весь день вперёд. Решил, что не буду сегодня портить ему настроение, учитывая твой долгожданное возвращение. Ты его близкий человек и буквально подушка для слёз, я решил использовать такой прекрасный шанс и через тебя расшевелить Дилана, — откидывается на спинку стула Джон. — Перейду сразу в делу. Всё до банального просто, что даже скучно. Через неделю у меня и у Дилана будет ужин, на который нас пригласили, и если от мимолетного упоминания матери он разревётся и пошлет всех и вся куда подальше, я не исключение, моя корпоративная репутация будет слегка расшатана. Не люблю мелкие неприятности, они обычно занимают времени и сил феноменально больше необходимых энергетических затрат. — крутит пальцем по краю чашки Джон. — Поэтому я хочу, чтобы ты обсудил с ним его прошлое. Тебя он послушает с большей вероятностью, чем самого компетентного и умного психолога. Мне не нужен окончательный результат, чтобы Дилан прям раскрылся и тому подобное. Просто сделай так, чтобы его это не задевало так сильно. Повысь пиковое значение терпимости до «Неприятно, но можно потерпеть и не уделять внимание», сможешь? — Я постараюсь. Я делаю это только ради Дилана. А вы постарайтесь быть аккуратнее с ним, — слегка повышает голос Лололошка. — Всё-таки, порой, вы перегибаете. Порой.       JDH соглашается, и чашка с чаем опустошается за мгновение. И удивительно странный ночный разговор наконец-то кончается. Лололошка теперь всецело соглашается с Диланом, что его опекун — самый «нетипичный» человек во всем мире. Остаётся надеяться, чтобы Дилан не услышал уход Лололошки из комнаты и чтобы секретное сотрудничество с Харрисом-старшим не вскрылось. Всё-таки подросток сам понимает, что его другу давно пора помочь, затронув одну из неприятнейших тем для разговора.