В мире серых простыней

Céline Dion — My Heart Will Go On (slowed + reverb), edited by cinnamone Остаток ночи Нортону снились странные сны. Кажется, Лисса влюбилась в него — эта искренняя, трогательная остальская Лисса. А он всё бегает, бьётся, пытается заставить её вспомнить прошлое… Форменное издевательство. Надо извиниться, но как? Она ничего не подозревает. Даже согласилась на эту дурость — прыгнуть с моста! Он же был уверен, что вот-вот, в нескольких метрах от земли увидит голубовато-прозрачные крылья, раздвоенные снизу. Даже на мгновение пришлось вызвать свои, чисто для подстраховки. А им не двадцать лет! Когда Лисса проснулась около полудня, на прикроватной тумбе лежал конверт с билетами в Большой. — «Драгоценности», — с удивлением прочитала она. — Мечтала увидеть этот шедевр Баланчина вживую… Как тебе удалось? Спектакль же сегодня вечером! Нортон загадочно улыбнулся и пожал плечами. — Сварить кофе или позавтракаем в центре? — Давай дома, мне ещё собраться надо. И к себе заехать. — Зачем? — За платьем, конечно, — фыркнула Лисса. — Не пойду же я на свидание дважды в одном? Пусть Белая Королева и оказалась заперта на Остале, своим повадкам она не изменила. Нортон отвёз её в квартиру, где ещё недавно развернулась драма с мордобоем, и остался ждать в машине. Собиралась Лисса чуть меньше часа — благо, время позволяло. Он не имел ничего против женских сборов и их естественное желание прихорошиться уважал; главное, чтобы не опаздывали. Только пятнадцать минут, которые шнуровка корсета, макияж и укладка занимали на Эфларе, без часодейства увеличивались в четыре-пять раз минимум. С непривычки Нортон даже задремал. А когда Лисса постучала в окно закрытой машины, он сдавленно выдохнул и едва нашёл в себе силы выйти и открыть ей дверь. Это было то самое платье. С того самого бала в Змиулане, когда они с Диаманом сбежали из Каменной залы на восточную стену и не станцевали ни единого танца, зато он впервые увидел в приёмной сестре девушку. Платье, превратившее озорного подростка в элегантную часовщицу — никто бы не сказал, что она неродная дочь Чёрной Королевы. Из красного шёлка с тончайшей чёрной сеткой, с высокой талией под грудью и открытой спиной. Белые оперные перчатки, собранные в сложную причёску рыжие кудри, красная помада и серебряное колье — Лисса точь-в-точь повторила образ двадцатилетней давности. Будто что-то подсознательное щёлкнуло в её потерянной памяти, что-то надёжно скрытое. Нортон внутренне содрогнулся: может, заботливые друзья специально стёрли все её воспоминания? И какое-то слово, какое-то действие должно послужить триггером. Например, балет «Драгоценности» — чем не символ её дара камней настроения?.. Историческая сцена Большого встретила их благородным контрастом красной обивки сидений и позолоченных лож. Лисса села в мягкое кресло амфитеатра и помахала программкой как веером, спасаясь от сентябрьской духоты. Нортон со скукой рассматривал людей: большая часть в партере пришла сфотографироваться «у люстры» или «у сцены» и ничего не понимала в искусстве. Да, они тоже не великие знатоки — но род Огневых с Осталы, их предки были дворянами, меценатами, любовь к балету у них в крови. После третьего звонка свет едва погас, оставляя зрительный зал живым продолжением ярко освещённой сцены. Открывшийся занавес первым делом привлёк внимание к заднику — ярко-зелёному с тёмными полосами. Грянули первые аккорды. Артисты, отмирая, двигались совсем как мелкие камушки рассыпавшегося по ковру ожерелья. И мягкие шопенки балерин наводили на мысль о главном: Изумруды. Париж. Габриэль Форе. С Лиссой они были во Франции лишь однажды. Астрагор отправил их исследовать Норт-Дам — первое самостоятельное изучение часов. И пока Нортон не без удовольствия рассматривал механизм восемнадцатого века, заменённый на новый циферблат спустя столетие, Лисса погрузилась в просмотр вероятностей, а через несколько минут удивлённо отшатнулась: — Представляешь, Собор скоро сгорит… — Когда? — Лет через двадцать. Так жутко — люди ведь не восстановят бесценные артефакты. Отсюда навсегда уйдёт время. Нортон вспомнил, что такие монументальные сооружения вбирают в себя дух всей страны и народа. Выходит, года великой Франции сочтены. А они, часовщики, вынуждены молча наблюдать на ходом истории, не имея права вмешаться. И тот настоящий Норт-Дам они с Лиссой не увидят уже никогда. Сбылось. Мелодия сменилась на плавную, грустную. Вторая вариация по звучанию понравилась Нортону куда больше первой, но Лисса, кажется, в целом была не очень довольна происходящим — на её лице не было даже тени улыбки, она смотрела с интересом, но строго оценивала каждое движение и каждый музыкальный такт. Огнев не удержался, спросил через полчаса в антракте: — Тебе не понравилось? — Нет, почему. Артисты прекрасно слышат музыку. Но она сама… как будто не об изумрудах, понимаешь? Я всегда чувствовала их чем-то весёлым и счастливым. А здесь много сожаления и тоски, оживление только ближе к концу. Хотя это определённо про Париж, про ностальгию по Старому порядку и угасшим ценностям. Лисса замерла перед зеркалом в Белом фойе. Он не удержался, сфотографировал их отражение на телефон. Сюда бы часофот… И россыпь изумрудов на красный ковёр. Но природный дар Лиссы молчал, не откликаясь на зов музыки и его сердца. Вернулись в зал, начался второй акт. Лисса ёрзала в кресле от нетерпения, готовясь увидеть любимые драгоценности — те, что про её самый сильный и искренний гнев. Рубины. Нью-Йорк. Игорь Стравинский. В Штатах он не был ни разу — не самый чародейный материк — но культуру уважал. Ярко-красный свет бил по глазам, словно кровавое пятно растекалось по рукаву белой рубашки. И солистка в коротенькой юбочке, так и манившая конвенциональной красотой, всем видом демонстрировала скрытую опасность. Лёгкий азарт. Нортон чувствовал, как рубины скребут по коже. Ломаные ритмы Стравинского, дрожь в ладонях, быстро стучащее сердце. В глазах Лиссы плясали искорки гнева. Страсти. Желания. Ему даже не нужно было косить взгляд, чтобы понять — почувствовал. Красный так хорошо сочетался с рыжими волосами Лиссы, так шёл ей в тканях и украшениях, что если бы по амфитеатр сейчас осветила рассыпавшаяся по ковру горсть рубинов, он бы только обрадовался. Но сложный рисунок танца, постановленный на сложную мелодию так живо напоминал о всех противоречиях между ними, что Нортон едва дотерпел до антракта, ещё на поклонах выскочил на улицу — благо, из партера до колонн всего несколько метров — и закурил. Лисса смотрела на него с плохо скрываемым удивлением. — Теперь ты делись впечатлениями, — потребовала она. — Очень… правдиво. — Рубины про страсть или про гнев? — Про сильные и разрушающие эмоции, которые душат и уносят тебя в водоворот тревоги и страхов, не давая вырваться и вздохнуть. Лисса выгнула бровь, но промолчала. Оба ждали третьей части — с ней ни «Изумруды», ни «Рубины» не могли сравниться по торжественности момента. Бриллианты. Санкт-Петербург. Пётр Чайковский. Когда открылся занавес, весь зал ахнул — такой красоты были сиявшие в ярко-синем свету задника классические белые пачки. И с первых нот в глазах Лиссы застыли слёзы. Это было абсолютное попадание в её натуру: мягко крадущиеся в душу ноты, отблеск надежды, едва уловимый замах жасмина. Лёгкое дуновение от взмаха прозрачно-голубых крыльев и перезвон хрустальной стрелы. Адажио она смотрела не дыша — все десять минут. И Нортон боялся дотронуться до её мраморной кожи, будто и впрямь мог разбить. Но ведь сердце Лиссы он уже разбил однажды. На вариациях всё смешалось — идеальные линии танцовщиков, русский народный лейтмотив с полонезом. В острых акцентах он слышал перезвон огранённых алмазов. Это была дворянская Россия. Не загадочная древняя Москва, нет — императорская роскошь Петербурга. Та, которой её запомнил Родион Хардиус и которую невозможно было описать словами. Дед часто переиначивал слова Талейрана: кто не жил в царской России, тот не жил вообще. Не видел венца балетного искусства — русского академизма; не видел заснеженных усадьб и дворцов; не видел блеска бриллиантов Большой императорской короны. Грянула мощная кода. Лисса сжала в темноте его ладонь, внутреннее расслабляясь — да, дальше пойдёт явная мажорная тема без каких-либо лиричных подтекстов, и она украдкой утрёт слёзы. Поклоны. Занавес. Чуда не случилось. Он тщетно надеялся на камнепад, взрыв драгоценностей всех цветов… Но Лисса в красном платье, казавшимся кроваво-бордовым благодаря тончайшей чёрной сетке, была глуха к часодейству. И Нортон понял, что пришёл момент окончательно похоронить все мечты об идеальном будущем. Это точка невозврата, это необходимость принять Лиссу обычным человеком и, возможно, прожить остаток дней здесь, на Остале. Они вышли из театра молча, каждый, по обыкновению, думая о своём. Лисса, казалось Нортону, наверняка находится под впечатлением от гения Баланчина, а вот его мысли поглощены донельзя мирским и материальным. Небо сверкало бриллиантами звёзд — так непривычно для центра Москвы; люди толпились на Театральной площади; пели какие-то современные молодёжные песни уличные музыканты. Нортон скосил взгляд на Лиссу — выпорхнув в ночную прохладу и глубоко вдохнув свежий воздух, она светилась от счастья. Такого, которое он за столько лет не смог ей подарить. Сначала жили в неволе у Духа Осталы и скрывались от цепкой опеки матушки, потом ненавидели друг друга за душевные раны, продолжая в глубине сердца любить. — Слушай, я же тебе цветы ещё не дарил… — нахмурился Огнев, опомнившись, только когда у метро замаячила бабка с букетами. Лисса скупо улыбнулась: вроде не надо, но будет приятно. Розы были так себе: мелкие, почти что чахлые — с полями Хрустальной долины не сравнятся — но хоть что-то. Нормальные магазины уже закрыты, да и там цветы мёртвые, словно клонированные, все как на подбор, будто из блестящего пластика. А тут бабушка сама растила… Забрав все красные розы и щедро заплатив сверх рыночной цены, Нортон протянул их Лиссе с фирменным невозмутимым лицом и взял под руку. — Пройдёмся? Рухнула самая последняя надежда. Каждый год, в День подарка под подушкой он дарил ей бутон красной розы. Она не вспомнила. Зато кивнула, соглашаясь на предложение немного погулять, путь и была в туфельках на каблуках и в платье с длинным шлейфом. Перешли Театральный проезд, дальше по площади Революции к Кремлю. Словно подсознательно шли к Спасской — той самой, где обитала эррантия маленького Руниса. Часодейное место. Несмотря на обилие людей на Красной площади, Лисса всё равно ощутила прилив знакомой энергии. Вдохнула запах часовых механизмов, почувствовала дыхание времени. Ударили колокола, пропела благополучие державе птица Сирин. — Я тебя люблю, — прошептал Нортон, очевидно принявший самое важное в жизни решение. Что-то внутри неё упало. Как запущенный им в детстве снежок, как ливень в Драголисе при попытке сбежать от Астрагора, как выброшенная из окна Черновода ваза — его подарок на день рождения. Губы Лиссы мелко задрожали, а кончики пальцев начало жечь. Всё — рухнул морок. И перед тем, как первый изумруд со звоном упал на Красную площадь, она поцеловала его, обвив голову руками и не давая шанса увидеть камни настроения. Долгих пяти секунд ей хватило, чтобы начать вновь контролировать дар — а Нортон, ухмыльнувшись, спросил: — Ты хотела сказать «и я тебя»? — И я тебя. Лёгкое дуновение ветра укрыло их теневыми крыльями. Это был Огнежар.