матерь богов

Трясясь и потея в набитом трамвае, Нагито осаждали совсем не радостные мысли. Его плохая успеваемость никогда не была ни для кого сюрпризом, но вслед за вопросами преподавателей, что он там вообще делает и за чем туда пришëл, он стал задавать себе то же самое. А ответов найти никаких не мог. Он пошëл туда учиться, потому что надо. И потому что никак не мог отвязаться от установки "высшее образование любой ценой". Но бросать всë было слишком поздно — Комаэда уже проделал такой длинный путь, и по сравнению с ним ему действительно оставалось потерпеть совсем немного. Только это также не отменяло того, что это никак не облегчало его мучений прямо сейчас. И, кроме учëбы, у него хватало и своих проблем. Их с Изуру Гробычем "совместная жизнь", мягко говоря, была далека от того, что Нагито себе нафантазировал в конфетно-букетный период. Следуя законам вежливости, которые вдолбили ему в подкорку, Комаэда пытался заставить Изуру понять, что он делает что-то не так, но последний имел абсолютный иммунитет к любым намëкам, а как сказать обо всëм прямо, Нагито не знал. И что он скажет? "Не уходи неизвестно к кому, пожалуйста?" "Тебе не надо уходить, я же делаю достаточно, правда?" Если с бескомпромиссностью Изуру Гробыча ещë можно было ужиться, притереться, то к его привычке приходить и уходить тогда, когда ему вздумается, Нагито смириться никак не мог, и каждый раз ему казалось, словно его покинули навсегда. И, в конце концов, он не думал, что имеет право говорить Камукуре не уходить и что он и правда "делает достаточно". Может, все действительно было бы лучше, если бы Комаэда был постарше. Или Изуру помоложе. Или Нагито любил как-то по-другому, менее эгоистично, более понимающе. Только как бы он ни пытался, понять самую большую любовь своей жизни он так и не мог. Камукура ничего не объяснял, Комаэда боялся засунуть нос не в своë дело. И в этом плане их дело не двигалось совсем никуда. Если бы тогда Яске не позвонил ему, что Изуру уже пять дней у него, Нагито бы точно сошëл с ума. Невысказанные слова и невыраженные эмоции выливались в срывы; в их время Камукура ничего ему не говорил — ни оправданий, ни ответных упрëков, просто выслушивал всë до конца и потом продолжал заниматься своими делами. Комаэда иногда сомневался, слышат ли его вообще, потому что у Изуру была ещë одна потрясающая привычка: внезапно замолкать во время разговора или не отвечать в принципе. Устало поворачивая ключ в замочной скважине, Нагито тяжело подумал, что нормально поговорить им нужно, а не так, как у них это обычно бывает — он стоит истерит, а Камукура пусто смотрит на него через толстые линзы очков. Изуру в то время должен был быть дома, потому что у него какой-то мудрëный график работы, в который Комаэда не очень вдавался, поэтому не было бы ничем необычным встретить его, но Нагито совершенно не ожидал увидеть его на кухне и почему-то в фартуке его бабушки. Поспешно сняв уличную одежду и сбросив рюкзак в коридоре, Комаэда поспешил на кухню, совсем позабыв о "серьезном разговоре", который он собирался устроить. — Что ты делаешь? — Я? Леплю пельмени, — невозмутимо пожал плечами Камукура, словно это было самой очевидной вещью на свете. — Но на что?.. — Я на свою зарплату всë купил. — Неужели ты вспомнил, что не только мои деньги должны на нас тратиться! Изуру ничего не ответил, а просто слегка поморщился, хотя через несколько секунд его лицо снова приобрело совершенно нейтральное выражение. Нагито тут же испугался, когда те неосторожные слова у него вырвались сами, и он снова всë испортил, но Камукура просто продолжил невозмутимо заворачивать в раскатанные кружочки теста фарш из миски. Иногда Комаэде хотелось, чтобы эмоции Изуру было проще понять, но жаловаться тогда он просто не имел права, потому что после кабачковой диеты у них в доме наконец появилась какая-то человеческая еда. Когда Нагито умылся и переоделся, он вернулся обратно на кухню; почему-то вид Камукуры за какой-то методичной работой его успокаивал. Комаэда не пытался навязать свою помощь, потому что к готовке еды его лучше не подпускать ни при каких обстоятельствах (то, что он смог выжить один, было не иначе как чудом). — А откуда у тебя фартук моей бабушки? — В шкафу нашëл. — Но я не показывал тебе, где именно был фартук. Изуру снова равнодушно пожал плечами. Нагито вспомнил ещë одну привычку своего сожителя: он мог взять без спросу всë, что захочет, и совершенно не факт, что потом он это вернëт. Однако, Комаэда быстро опомнился, — сейчас ему всë-таки стоит быть благодарным, а не составлять список недостатков Изуру Грибовича. — Спасибо. Камукура приподнял брови и на секунду замер, но потом возобновил лепку и кивнул, давая Нагито понять, что его благодарность приняли. Через некоторое время все пельмени были долеплены — получилось две кухонные доски, одна из которых была отправлена в морозилку, а всë остальное было решено сварить. — А в честь чего такой банкет? — Я хотел... Тебя порадовать. Ты рад? Изуру сказал это с таким непроницаемым лицом и тоном голоса, что Комаэда сначала подумал, что ослышался. Но, судя по всему, он всë же не ослышался, потому что после этого Камукура уставился на него таким же нечитаемым взглядом, ожидая какой-то ответной реакции. Нагито почувствовал, как у него подкашиваются ноги. — Да, — тихо проговорил он. — Я рад. Изуру кивнул, принимая это к сведению. Из преимуществ Камукуры как сожителя — когда он готовит, он готовит вкусно. Комаэда почти плакал от счастья, когда наконец мог есть у себя дома нормальную, вкусную еду, а не ненавистные овощи с дачи Изур Грибыча. — Не спеши, подавишься еще. В какой-то момент Нагито даже стало как-то не по себе от такого количества заботы от Камукуры, но как следует задумываться над этим у него тогда не было никакого желания. — Коммуналка в этом месяце на тебе. Изуру вздохнул, но возражать не стал, пользуясь правом сохранить молчание. *** — Яске, открывай. С другой стороны двери, в которую названивал Изуру, раздавался истеричный звон, но открывать ему не спешили, хотя хозяин квартиры в то время суток уже должен был вернуться с работы. Его квартира находилась на третьем этаже, и еë номер был "30", но тройка, не без участия Камукуры, кажется, отвалилась, а потом её в качестве трофея потом подобрал Изуру. В итоге остался только нуль, что стало объектом шуток о том, что Мацуда живëт в "проклятой квартире" — тот парировал, что ничего проклятого, кроме забытой тетради старых стихов Изуру, там нет. Ещë через несколько трелей измученного звонка по ту сторону наконец залязгала щеколда. — Я не успел ещë из душа вылезти, ты можешь выбирать время для своих визитов ещë неудачнее? — Тебе тоже привет, Яске. Он выглядел помято, — с рубашкой, накинутой наспех, и мокрыми волосами, а у сверкающих исподлобья льдинок было совсем негостеприимное выражение. — Чем обязан? — Стихов принëс. Ещë новых. — Доброй ночи. Мацуда начал закрывать дверь перед его носом, но Камукура просунул в щель ногу, чтобы не дать ему сделать это. — Не про худые коленки и узкие плечи. — Я заинтригован, — совершенно невпечатлëнно пробурчал Яске, но всë же открыл дверь обратно, чтобы запустить его внутрь. — Ещë мне кажется, я у тебя какие-то свои вещи забыл, — сказал он, разуваясь в узкой прихожей и вешая куртку на крючок. — Они же у тебя? — Ну конечно, — всплеснул руками Мацуда, — Забирай их и проваливай. — Ну что ты так неласково, новые стихи тебе точно понравятся. Яске молча поставил чайник на плиту и угрюмо уселся на скрипучую трëхногую табуретку. — Показывай свои шедевры современной поэзии. Изуру сел рядом с ним и, покопавшись в рюкзаке, достал потрëпанную и всë время замаранную чем-то тетрадку, раскрыв еë на страничках с новыми стихами. С видом, говорившим, что он не ожидает от этого ничего хорошего, его собеседник всë же принялся читать. По мере чтения его хмурое лицо, которое подпирал кулак, постепенно разглаживалось; вдруг засвистел чайник, но Изуру сказал, что сам нальëт им чай, а Мацуда пусть не отрывается от чтения высокой литературы. — Это никуда не годится, — долистал он наконец последнюю страничку; удивительно, в его голосе не было ни капли злобы, — Но ты и сам ведь знаешь это. Камукура кивнул. Стишки и правда вышли средненькими, но главное, что не про коленки и серые глаза, которых Яске по какой-то причине просто терпеть не мог. Он мог бы постараться и получше, но считал, что уже сделал достаточно. — Из них не получится никаких песен. Единственное, что вышло удачным, это "голубиные котлеты", — он постучал пальцем по одной строчке. — А всë остальное решительно никуда не годится. — Знаю. Впрочем, к чëрту стихи. Изуру спрятал тетрадку обратно в рюкзак и отломил себе печенье, которое до этого достал из шкафа; Мацуда тем временем вынул себе сигарету из пачки со стола и закурил. — Твоя вонючая дрянь, кстати, — передал он Камукуре ту пачку, которая тут же отправилась в рюкзак. — Не сказал бы, что прямо дрянь, — пожал плечами последний в ответ, — Расскажи, как на работе дела. — Когда это ты стал интересоваться, что мы делаем у нас в НИИ? — недоверчиво вскинул одну бровь Яске, — Хотя, к нам в отдел недавно один лаборант перевëлся. Милый мальчик, носит на работу печенье, чтобы было, чем перекусить в перерывах. — Лаборант? — очень серьëзно переспросил его Изуру, опираясь на стол. — Только не говори, что ты приревновал его ко мне, собака на сене. Между прочим, ему уже самому где-то под тридцать, рассказывал что-то про жену и дочь. Камукура ещë какое-то время сверлил его тяжëлым взглядом, но Мацуда выдержал его, не дрогнув, поэтому тот снова откинулся к стене и махнул рукой. — Впрочем, к чëрту лаборантов. Изуру встал со стула и навис над Яске, опираясь одной рукой на стол. Затем он вынул из его губ недокуренную сигарету, чтобы закончить еë самому; его взгляд скользнул по мокрой от волос рубашке, так и не застëгнутой до конца, и затем спустился к застиранным домашним штанам. Сложив окурок в стеклянную замызганную пепельницу, он опустился перед Мацудой на колени, глядя на него таким невинным взглядом честного добропорядочного гражданина, на который он только был способен. — Давай не здесь, — сощурил глаза Яске и повëл их в гостиную, где стояло раскладное кресло. Пока они шли туда, к Камукуре стал ластиться кот Мацуды (его, насколько он помнит, зовут Игорем или Егором, но это не имело значения, потому что он отзывался и на простое "кот"), которому он по какой-то причине очень понравился. Это был дворняжка с черной шерстью и горчично-желтыми глазами, но, несмотря на неприглядную родословную, он был умëн под стать своему владельцу. В гостиной-спальне подоконник был заставлен горшочками с разными сортами фиалок, а фикус, которого Яске никак не соберëтся подрезать, грозил скоро закрыть собой всë окно. Изуру был равнодушен к растениям, да и у Нагито если и был какой-то кактус, то от него осталась только светлая память, потому что он ухаживать за растениями не умел, а у Камукуры подобные вещи из памяти улетучивались с пугающей скоростью. Однако, видя, как всякая живность и растения как будто сами тянутся к Мацуде, он всë равно не мог не испытывать какие-то странные чувства. Его старый друг был совсем не похож на него — ответственный, надëжный, добрый, возможно (то, что он столько лет терпит Изуру, уже говорит о многом), и, в отличие от него, его даже можно назвать "состоявшимся членом общества", которому не нужно перебиваться на "халтурках", чтобы просто не подпасть под статью о тунеядстве. И вот, Яске всë равно выбрал в каком-то роде связать свою жизнь с таким неправильным, ненужным своей же Родине человеком, выпутывать его из неприятностей и всячески покрывать. Но он уже привык, что Мацуда просто есть в его жизни, и по-другому уже быть не может. Когда тот сел наконец в кресло, раздвинув ноги, он сразу запустил пальцы в волосы Камукуры, ещë больше растрëпывая и так небрежный хвостик, и слегка оттянул их, наблюдая, как Изуру едва слышно ахнул от этого. На дне холодных серо-голубых глаз плескалось что-то тëмное и собственническое. Камукура не стал дожидаться приглашения и приспустил растянутые домашние штаны; длинные пальцы обвились вокруг вялого члена — пары лëгких движений хватило, чтобы Яске усилил хватку на его волосах. Пробное движение языком от основания до головки было встречено судорожным вдохом — Изуру не спешил, уделяя всему своë время и изредка поглядывая на реакцию Мацуды. Его язык ещë несколько раз провëл по всей длине, прежде чем сухие обкусанные губы обхватили поалевшую головку. Не церемонясь, потом он одним движением насадился до конца и снова взглянул на Яске. Откинувшийся на спинку кресла с подкатанными от удовольствия глазами, направленными куда-то вверх, он выглядел восхитительно. — Что-то ты покладистый больно, помяукай мне ещë тут. — Мяу, — выпустив член изо рта, совершенно серьëзно откликнулся Камукура и легонько толкнулся головой в его руку, чтобы, видимо, ему почесали за ушком. Брови Мацуды вскинулись и он прерывисто вздохнул. — Больше никогда так не делай, полудурок. Изуру равнодушно пожал плечами прежде чем вернуться к начатому делу. На этот раз глаза, голодно сверкавшие под тусклой электрической лампочкой, которая была единственной рабочей из всей простенькой люстры, были устремлены на него. Камукуре это не заняло много времени, прежде чем Яске сжал его волосы ещë сильнее и непроизвольно подался бëдрами вперëд с судорожным вдохом сквозь плотно стиснутые зубы. — Я скучал, — сглотнул Изуру; тон хриплого голоса было практически невозможно как-либо интерпретировать, был ли он искреннен или нет. — В следующий раз постарайся звучать поубедительнее. Они провели в этом положении ещë некоторое время, пока Яске восстанавливал дыхание. — Останешься? В усталом голосе эхом отзывались нотки тоски. — Заберу свои вещи и уйду. — Я понял. Положив забытую до этого одежду и кое-что по мелочи, что Мацуда любезно собрал и предварительно сложил на комоде, к себе в рюкзак, Изуру направился к выходу, ворча себе под нос что-то про больные колени; пока он совсем не скрылся за входной дверью, ему вслед был устремлëн долгий взгляд двух льдинок. *** С тех пор Нагито действительно больше не пришëл ни на один квартирник, как бы ему ни хотелось увидеть Изуру Григорьевича ещë раз. Он проигрывал события того вечера чуть ли не постоянно, и каждый раз его с головой захлëстывало чувство вины — Комаэда выучил наизусть, что ему тогда стоило делать, а что не стоило, и каждый раз он приходил к всë более неутешительным выводам насчëт себя. Перед группой студентов, которые пригласили его на самый первый его квартирник, он объяснился, мол, хочет сосредоточиться на учëбе, чтобы подтянуть свои оценки, которые уже давно стали ниже среднего. И в этом объяснении всë же была доля правды. За книжками Нагито удавалось немного отвлечься, и библиотека в его политехе пользовалась достаточно низким спросом, чтобы никто не увидел, как он некрасиво плачет, марая конспекты. А если засидеться допоздна, то, когда он после тряски в трамвае всë-таки доползает до дома, на дополнительные самокопания перед сном лишних сил уже не останется. А ещë Комаэда узнал, какому немаленькому количеству людей оказывается не всë равно на его состояние — каждый, кому было не лень, спросил, расстался ли он с девушкой, из-за которой совсем недавно мечтательно смотрел в одну точку на всех занятиях и отвечал на любые вопросы через раз и всегда невпопад. Но Нагито всë равно не мог отвязаться от мысли, что некоторые из таких расспросов были просто ради того, чтобы поиздеваться над ним. Однако, независимо от предположительной цели собеседника, он всегда старался нацепить приветливую улыбку и ответить, что просто чувствует себя нехорошо из-за погоды с постоянными оттепелями и заморозками. А ведь Нагито никогда не отличался крепким здоровьем и в детстве был частым гостем различных санаториев, и так далее, и тому подобное. И так, в один вечер после занятий он как обычно собрался в библиотеку, чтобы дополнительно почитать что-то по теме последних занятий, но как только Комаэда открыл тяжëлую дверь, ему показалось, что его поразила молния там же, где он стоял. На месте привычной старушки-библиотекарши, которая постоянно копалась в формулярах и не обращала никакого внимания на мир вокруг, сидел Изуру Григорьевич. Первой мыслью Нагито было то, что он спит и видит сон. Второй — у него галлюцинации. Потом он подумал, что ему нужно уносить ноги и больше никогда туда не возвращаться. Жаль, а ведь библиотека стала ему почти вторым домом за всë это время. Перед тем, как сорваться с места и бежать, куда глаза глядят, Комаэда в последний раз непроизвольно взглянул на фигуру за столом; но когда он встретился взглядом с карими глазами, которые так часто стали ему сниться, Нагито понял, что никуда уже не сможет уйти. — Изуру Григорьевич?.. — слабо протянул он, до последнего надеясь, что просто видит его там, где никакого Изуру Григорьевича и в помине нет. — Да, а ты кто и откуда знаешь, как меня зовут? Последняя надежда Комаэды на то, что зрение его все же обманывает, с треском разбилась, когда он услышал слишком любимый и слишком знакомый голос. Камукура продолжал сверлить его взглядом из-под очков, и только через несколько секунд Нагито опомнился, что так ничего и не ответил на его вопрос. — Я был на ваших квартирниках... — запинаясь, заставил себя промямлить Комаэда. Память о том вечере, когда его поцеловали и потом неласково выперли, снова заполонила все его мысли, и ему опять захотелось расплакаться. Изуру стал выглядеть так, будто вдруг вспомнил что-то. — Я так и думал, что где-то видел твоë лицо. Просто где-то видел его лицо? Он недостоин даже того, чтобы его запомнили? Ну, вообще, да. — А вы что тут делаете? — само собой вырвалось у Нагито, прежде чем он мог подумать, что говорить всë, что попало, перед Изуру Григорьевичем не стоит. — Работать устроился. А что? Точно, а что Комаэда думал, он может ещë тут делать? Не пришëл же Камукура, который уже лет 10 точно не студент, в библиотеку для студентов почитать про радиотехнику. — Н-нет, ничего... — снова промямлил Нагито, опять неуютно почувствовав испытующий взгляд Изуру. — Тогда будь хорошим мальчиком и не болтай лишнего. После этого собеседник Комаэды посчитал разговор оконченным и продолжил листать какую-то газету, больше не обращая на него никакого внимания. Из хороших новостей: раз Камукура даже не запомнил его, это значило, что он также не помнил и его позора. Одна эта мысль сняла с его плеч огромный груз; да, он всë ещë был виноват, но, по крайней мере, Изуру плохо о нëм не думал. Если он вообще о нëм думал. С менее скорбным настроением Нагито вошëл с порога в библиотеку и направился к своему обычному месту. Он же не делает ничего страшного и предосудительного. Комаэда просто пришëл в библиотеку после занятий ещë поучиться. Он же свои оценки поднимать собрался, это просто естественно, что он уделяет дополнительное время после занятий освоению старого и нового материала. С такими мыслями Нагито тогда засиделся там допоздна. А потом он стал засиживаться ещë более допоздна день после этого, а потом второй, третий, четвертый день подряд. Судя по всему, с тех пор Комаэда даже выглядеть стал лучше — те, кто ранее сочувствовал его разрыву с любимой девушкой, теперь стали спрашивать, помирились ли они. Нагито оставалось только удивляться, когда это его несуществующая личная жизнь успела стать достоянием всего курса. Когда Комаэда снова и снова приходил в библиотеку поучиться, они с Камукурой едва ли обменивались хотя бы парой слов, но со временем Нагито стал чувствовать, как их странные отношения на грани парасоциального даже как-то потеплели. Он точно надумывал и видел то, чего на самом деле не было, но Комаэде иногда казалось, что Изуру смотрит на него теплее, чем обычно, когда он входит в библиотеку или когда их взгляды случайно пересекаются. Им как будто совсем не требовалось слов, чтобы познакомиться поближе. Когда Нагито задерживался у стеллажа, пытаясь найти нужную книгу, Камукура сам понимал, что ему нужна помощь, и моментально находил то, за чем он туда пришëл. Со стороны их обмен деловыми репликами выглядел очень сухо, но Комаэда видел в этих взаимодействиях что-то почти интимное и всегда потом очень сильно разволновывался. Ему оставалось только молиться, что его покрасневшее лицо не видно за каким-то внушительным томом, из которого он всë равно уже не мог разобрать ни слова. Комаэда тактически не упомянул одногруппникам, с которыми он ходил на квартирники "Гришки Отрепьева", ничего о том, что их кумир устроился у них библиотекарем, но таким образом он лишь оттянул неизбежное. Было вопросом времени, когда наступил тот вечер, когда Нагито, вместо привычной тишины и "свойского" кивка от Изуру Григорьевича, встретило настоящее столпотворение. Вокруг библиотекарского стола были наставлены стулья, и некоторых юношей и девушек Комаэда в его политехе до этого еще никогда не видел, а в центре всего этого сидел Камукура и читал какие-то стихи, наверное, свои. Нагито был почти обижен, что "убежище", которое он считал чисто своим, было обнаружено кем-то ещë. Только потом он всë же одернул себя — ничего ему никогда не принадлежало, и чувствовать себя так у него не было никакого права. Даже несмотря на то, что учиться в таких условиях уже было невозможно, Комаэда продолжал ходить в библиотеку, что стало каким-то аналогом квартирников, только там Изуру не пел, а просто читал свои стихи вслух, и платить за это было не нужно. Естественно, такие студенческие собрания не могли не привлечь внимание администрации, но в их время кто-то постоянно стоял "на шухере", и, когда к ним собирался войти кто-то не из "своих", все принимали благонадëжный вид, и наиболее благонадëжный из них всех, сам Изуру Григорьевич, начинал громко декламировать: " Дым. Табачный. Воздух. Выел. " В итоге всë обходилось только осуждающими взглядами, и к тому же из чтения стихов Маяковского даже при всëм желании нельзя было выдумать чего-то вредительского. Но Нагито этого быстро стало недостаточно; он очень хотел вернуть то время, когда в библиотеке сидели только они вдвоëм. И он нашëл способ — оставаться ненадолго после того, как другие студенты уже ушли, и Камукура начинал готовить библиотеку к закрытию. Иногда он даже помогал ему раскладывать книги по своим местам и убираться; уборка была одним из единственных занятий, которые давались ему с относительной лëгкостью. — Зачем ты остаëшься со мной допоздна? Этого вопроса Комаэда должен был ожидать, хотя он не думал, что его сформулируют настолько прямо. — Знаете, — запинаясь, начал он, отвернувшись со стопкой книг в другую сторону, чтобы Изуру не увидел его покрасневшего лица, — Мне просто хочется помочь. Совершенно нормальное желание, правда? В ответ Камукура лишь хмыкнул; Нагито не был уверен, как правильно интерпретировать это, но по крайней мере это значило, что Изуру не возражает насчëт его компании. Однажды Комаэда задержался настолько (его план по поднятию своей успеваемости провалился просто с оглушительным треском), что из здания политеха он вышел вместе с Изуру Григорьевичем. На улице последний достал сигарету и начал курить, пока Нагито нерешительно плëлся рядом с ним, мешая ботинками тающий снег с грязью. — Хочешь попробовать? — Камукура вскинул бровь, когда заметил, как Нагито всë это время пожирал его взглядом. Последний вздрогнул и тут же отвëл взгляд. — Давайте... Комаэда принял из рук Изуру сигарету и попытался затянуться, имитируя то, как это делал Камукура; однако не прошло и нескольких секунд, как он жутко закашлялся и выронил сигарету в снежное месиво. — Извините, — прохрипел Нагито, когда немного опомнился. Ему показалось, что идущий рядом мужчина едва заметно ухмыльнулся, так ничего и не ответив. — Я помню, ты когда-то упоминал, что ходил на мои выступления? — наконец прервал повисшее неловкое молчание Изуру. Нагито же просто продолжал идти рядом с ним, не зная (да и не очень желая этого), как им наконец разойтись. Последний кивнул, всë ещë страдая от першения в горле. — Значит, нравится, как я пою? Комаэда снова кивнул, на этот раз с бóльшим энтузиазмом. Просто "нравится" было бы преуменьшением. — Я сейчас как раз на квартирник иду. Давно тебя на них не видел. Он ослышался? Камукура действительно хочет, чтобы он пришëл? Если это сон, то он не хочет просыпаться. — Тогда я-я пойду с вами. Изуру снова ничего не ответил, и Нагито решил воспринять это так, что он принял это к сведению и не против того, что он действительно пойдëт с ним. Всю дорогу Комаэда думал, что на самом деле всë это происходит не с ним. Осознание реальности настигло его только тогда, когда Камукура привëл их к какой-то хрущëвке и, после того как ввел код от домофона, придержал ему дверь, чтобы он вошëл туда вместе с ним. Нагито почувствовал, что готов взорваться прямо тогда и прямо там. Однако он всë же попытался собраться и не начать кататься по грязному полу заплëванного подъезда от эйфории. — Кого это ты привëл? — тут же нелюбезно спросил Изуру второй и последний член "Гришки Отрепьева", когда они оба вошли в квартиру. Комаэда снова укололо чувство вины, и он попытался спрятаться за широкой спиной Камукуры. — Он со мной. — А я-то было думал, что за тобой просто какой-то мальчишка увязался, а ты не заметил, — язвительно отозвался его собеседник. Больше он ничего насчëт Нагито не говорил, и последний попытался убедить себя, что никто на этот раз выгонять его не собирается. Перед выступлением, пока основная масса слушателей ещë не собралась, Изуру настроил гитару, которую принесли туда заранее, и начал разыгрываться, прогоняя вместе со своим музыкальным коллегой какие-то куски из сегодняшнего репертуара. Комаэда пристроился в углу дивана у стены, стараясь занимать как можно меньше места, и всë это время глупо улыбался, смотря куда-то сквозь. Он не мог не чувствовать себя особенным — Камукура же не станет кого попало лично приглашать на свои квартирники? Он же не станет про кого попало говорить "он со мной"? И, кроме этого, у него была привилегия заранее узнать, что будет звучать на этом вечере. Только это уже окупило все его страдания до того, как Изуру устроился к ним библиотекарем; возможно, все его страдания за всю его несчастливую и неудачливую жизнь. Он и сам не заметил, как гостиная наполнилась другими слушателями, и выступление наконец началось. Судя по всему, пока Нагито не ходил на выступления Камукуры, он написал новых песен, поэтому весь репертуар того вечера он слышал впервые. Комаэде было очень трудно концентрироваться на тексте, но всë равно старался изо всех сил; в какой-то момент он задал себе вопрос — а песни Изуру Григорьевича всегда были такими... безнадëжными? Беспросветными? Словно сам Нагито спускался по бесконечной спирали вниз, только сколько бы он ни прошëл, ничего не менялось. Он даже вообразить себе не мог, через что прошëл Камукура. Тогда есть ли у него хотя бы какая-то возможность понять своë новое Солнце? От не очень утешительных мыслей его отвлекало то, что Изуру иногда сам поглядывал на него, из-за чего Нагито только больше заливался краской, но взгляда не отводил. В качестве последней песни, как потом объявил Камукура, он выбрал не свою песню. Комаэда ожидал чего угодно, но когда Изуру начал петь "Луч солнца золотого", ему внезапно очень сильно поплохело. Даже не потому, что "Бременских музыкантов" он пересматривал ребëнком просто невероятное количество раз. "Ночь пройдëт, наступит утро ясное. Знаю, счастье нас с тобой ждëт. " Нагито почувствовал, как начал задыхаться. "Ночь пройдëт, пройдëт пора ненастная, Солнце взойдëт. " До самого конца он сидел не шелохнувшись, боясь лишний раз вдохнуть. Потом у него очень заболело сердце. Когда всë закончилось, Комаэда никак не мог собраться с силами, чтобы встать с дивана, где он пристроился, и уйти — если он снова задержится в чужой квартире, то может получиться так же, как и в прошлый раз. Из неудобного положения его, удивительно, вывел сам Изуру Григорьевич; он знаком показал ему, что хочет вместе с ним куда-то выйти, и Нагито с радостью ухватился за эту возможность перестать чувствовать себя так, будто он занимает не своë место. Камукура привëл их на кухню и прикрыл за ними дверь. — Я вспомнил, где видел тебя до этого, — он открыл бутылку какого-то дешевого коньяка и щедро налил себе в стакан. — Мы с тобой целовались после одного квартирника. Комаэда подумал, что умрëт прямо там. — П-припоминаю, — прохрипел он, — Налейте и мне. Изуру понимающе кивнул и налил ему тоже в какой-то дурацкий стакан с непонятными узорами. — Тебя тогда ещë за шкирку Яске выпроводил. — Яске?.. — Ну, тот, с кем я играю. У него просто характер такой. В таком случае, Нагито предпочëл бы больше никогда не иметь дело с таким страшным и ужасным Яске. Для более успешного переваривания всей этой информации, Комаэда заставил себя влить внутрь несколько глотков того коньяка, что совсем неблагоприятно повлияло на его и так здóрово пошатнувшееся мировосприятие. Получается, он не виноват? Получается, он всë это время мучился зря? — Я люблю вас, — бездумно выпалил Нагито. — Я знаю. Невозмутимость Камукуры только больше сводила его с ума. Алкоголь, ощущение того, что это всë не взаправду, и уже давно мучившая его влюблëнность взяли над ним верх, и Комаэда, пошатываясь, подошëл к Изуру ближе и отчаянно вцепился ему в плечи. Его поняли без слов; Камукура почти небрежно запустил свою руку в его волосы и притянул за талию ещë ближе. Мягкий тëплый поцелуй сухих обкусанных становился голоднее с обеих сторон, и Нагито почти забыл, как дышать, иногда отчаянно втягивая воздух через нос. Его тело горело, и ему казалось, что он уже сошëл с ума. Весь его мир сузился только до одного человека, который был так близко, что это было почти мучительно. Поцелуй был на вкус, как дешëвый коньяк и сигареты. Когда Изуру отстранился, Комаэда начал тяжело отдышиваться, и потом его начали куда-то тянуть за рукав; он мог только послушно последовать на ватных ногах, куда бы его ни вели. Это оказалась обшарпанная ванная комната, освещëнная одной тусклой лампочкой на одном проводе, из-за которой всë смотрелось ещë более паршиво, но это было последним, на что он тогда обратил внимание. Камукура закрыл за ними дверь на хлипкую щеколду; Нагито опëрся на облицованную кафелем стену и немного сполз по ней, всë ещë тяжело дыша. — Ты хочешь? Он хочет чего? Мозги Комаэды работали с большим скрипом, и его уже начала захлëстывать паника из-за того, что он не может понять, чего от него хотят. Изуру, присев на край ванны, терпеливо ждал, пока он разберëтся. А потом Нагито всë же настигло осознание, и он судорожно вдохнул. В штанах стало просто невыносимо тесно. — Хочу! — бездумно вырвалось у него, — Хочу, очень... — Я понял. Камукура поднялся с края ванной и уложил его так, чтобы он сидел на полу, прижимаясь затылком к холодной плитке, а сам он сел перед ним так, что Комаэда оказался зажат между стеной и его большими бëдрами. — Я-я... — слабо протянул последний, не в силах заставить заплетающийся язык сформулировать свои мысли, когда его кольнул страх. — Не волнуйся, всë будет хорошо, — тихо проговорил Изуру близко к его уху и положил свою руку ему на живот. Из-за этого Нагито не смог сдержать слабый скулëж; если бы Камукура сказал ему раньше, что всë будет хорошо, то, возможно, он был бы намного счастливее по жизни. Комаэда в ответ смог только кивнуть, и после этого Изуру быстро расстегнул молнию на его штанах и высвободил его болезненно возбуждëнный член. Нагито мог только громко ахнуть. — Будь потише, хорошо? Он кивнул снова и прикусил тыльную сторону ладони, чтобы хоть как-то приглушить непроизвольно вырывающиеся звуки. Камукура прищурил глаза и затем расстегнул и свою ширинку; он взял оба члена в свою широкую руку и сделал пару пробных движений. Комаэде стоило просто титанических усилий сдержать стон. Так хорошо ему не было никогда, и в самых диких фантазиях с участием Изуру Григорьевича он даже вообразить себе не мог, что это будет так хорошо. Нагито заметил, что на подушечках пальцев Камукуры есть мозоли от игры на гитаре, и почему-то от этого он завëлся только сильнее, как будто до этого он и так совсем не думал перед сном об этих больших сильных ладонях на его теле. Другой рукой, которой он не закрывал себе рот, Комаэда судорожно вцепился в широкое плечо Изуру, потому что это было единственной вещью, которая хоть как-то его ещë заземляла. Со временем ритмичные движения вдоль стали быстрее, и Нагито больше не мог сдержаться от возбуждëнного ëрзания, пытаясь ещë подаваться бëдрами вперëд. Он едва обрабатывал то, что происходит с ним и вокруг него, и единственной его мыслью было то, как ему тогда было хорошо. Было чудом, что Комаэде удалось продержаться так долго; снова толкнувшись бëдрами в руку Камукуре, он кончил, содрогнувшись всем телом. Через ещë несколько движений за ним последовал и сам Изуру. Следующие несколько мгновений Нагито тяжело дышал, глядя на вздымающуюся грудную клетку напротив, не в силах отвести взгляд куда-то ещë. — Спасибо, ах... — он не был уверен, что ему нужно говорить после секса в ванной комнате с самым важным человеком в своей жизни, когда ещë некоторое время назад он был в контексте их отношений совсем никем. — Пожалуйста. Обращайся, — легко отозвался Камукура с тенью насмешки в его низком голосе.