матерь богов

Вокруг стоял запах пыли, которая клочьями лежала в углах, и старой ДСП. Нагито погладил нетвёрдыми руками Изуру по бокам, большим пальцем любовно очертил полоску тёмных волос внизу живота. В ответ тот поскреб ему кожу головы, как любимому коту. – И не страшно тебе совсем? – подначили его самую малость. – Ну так же только веселее, – Комаеда постарался звучать беспечно. Повезло, что под столом Григорьевич не видел, как подрагивают у него руки, пока он возится с застёжкой на его штанах, и как лихорадочно блестят его глаза. Эта их странная связь, которой он не мог подобрать названия, длилась совсем ничего; Нагито не мог сказать точно, сколько – дни его с тех самых пор, как Камукура запустил корни в его жизнь, слились в единую карусель незнакомых прежде желаний, переживаний, удовольствий. Ещё пару недель назад он и вообразить себе не мог, что он станет заниматься чем-то подобным, что такое бывает. Перед тем, как взять у Изуру в рот, он медленно провёл головкой себе по нижней губе и прижался к ней в коротком, влажном поцелуе. Камукура стиснул корни его волос покрепче, и уголки рта Нагито дёрнулись в радостной улыбке. С каждым движением он старался заглатывать поглубже. Приходилось глубоко, размеренно дышать, чтобы к горлу не подкатывала то и дело тошнота. Как глупо, наверное, это выглядело. – У меня получается? – с запинкой спросил он, вытащив член изо рта. Ладонь, которой он осторожно придерживал ствол у основания, стала влажной от волнения. – Да. Продолжай. Хотелось набрать темп, но с каждым толчком вперед он делал тягучие паузы, смакуя на языке приятную тяжесть. Хотелось стонать, чтобы Изуру знал – ему сложно, но хорошо, до ноющей челюсти и капающей с подбородка слюны хорошо. К сожалению, они были не дома. Что уж там, даже дома у стен были уши. Нагито не видел его лица, но хватка на его волосах, которая временами судорожно крепчала, давала ему понять, что он всё делает верно. Через марево усталости и удовольствия – его собственному члену было тесно в застёгнутых брюках – он не сразу расслышал отдалённый скрип двери. Когда Григорьевич отдёрнул его от себя, он опомнился. Раздался чей-то низкий, мужской голос. Изуру ему что-то ответил, скучающе и прохладно. Нагито не расслышал, что; так громко зашумела кровь у него в ушах. Ему между внутренностей как будто вогнали кусок арматуры и провернули. Он в ужасе уронил голову Камукуре на бедро. Разговор тянулся вяло. Камукура отвечал бесстрастно, его напряжение выдавало только то, какими твёрдыми стали мышцы, к которым Нагито прижимался щекой. Он судорожно уткнулся носом в ткань его штанов. Рука в его волосах погладила по голове. Прошла по ощущениям целая вечность, прежде чем дверь грохнула о раму снова. – Вылезай, – с ноткой разочарования цокнул Камукура. – У меня всё упало нахер, пока этот хрыч выговорился. Пока он заправлял член в штаны, Нагито выбрался из-под стола. Он стёр с подбородка полоску слюны, которая неприятно холодила кожу. Напряжение отступало, оставляя за собой детское желание уткнуться Камукуре в плечо и разрыдаться. Как и тогда, на квартирнике, он чувствовал себя ужасно странно. Словно он спит и видит чудесный сон. Потому что так не бывает, никак не может быть; есть мир их с Изуру отношений, а есть – блёклая реальность. Ему и в голову не приходило, когда он падал на колени под обшарпанный библиотечный стол – два мира разделяет такая тонкая граница. Тот голос за спиной как будто отвесил ему хлёсткую пощёчину. Комаеда вздохнул и взял себя в руки. – Дома продолжим, да? – вяло предложил он. – Гардероб закроется скоро, пойдёмте… В тускло освещённом фойе он мучительно долго рылся на дне сумки в поисках номерка, пока гардеробщица прожигала его взглядом. Камукура в это время уже был снаружи, курил и ждал его. Осторожность, всё меры предосторожности. Временами Нагито радовался, что ему достался любовник сильно старше и опытнее. Была бы его воля, он бегал бы за Изуру как собачка на привязи. Но ходить вместе слишком часто – нельзя. Висеть каждую перемену на его библиотечной стойке – нельзя. Любовно таскать булки с повидлом из буфета, надевать его свитер, когда утром на первых парах совсем холодно, говорить о нём с одногруппниками… Зато можно трахать Комаеду в рот посреди библиотеки. Или по-хозяйски просунуть в давке руку ему под свитер. Или жить в его квартире, сколько вздумается, сколько позволит Нагито – а Нагито бы оставил его у себя на целую вечность. Или целоваться до фейерверков под веками после выступлений, пока в дверь, к которой Комаеду прижимают, раздражённо колотит кулаком Яске. Где эта грань проходила, Нагито пока не прощупал. Но он умел быстро учиться. Ему хотелось быть лучшим. Идеальным. – Я чуть без тебя не ушёл, – проговорил Камукура уже на улице, затаптывая окурок. – И куда бы вы ушли? – хихикнул Комаеда не без тени тревоги. – Ключи-то у меня. – Думаешь, мне некуда идти?.. Тревога оформилась в комок внизу горла и заставила замолчать. На пустынной остановке горел медово-жёлтым фонарь, который наконец-то починили, и было безлюдно. Пока они ждали трамвай, Камукура всё курил, а Нагито рассматривал его большие ладони с узловатыми пальцами, и руки у него чесались от желания взяться за них, узнать, такие же ли они горячие в вечерний мороз. За окном трамвая, когда он наконец подъехал, грохоча запотевшими стеклами, закружились снежинками. Под слоями их зимней одежды, между их сидениями Нагито всё-таки нашёл чужие пальцы и оплёл их своими. – Я вас расстроил? – пробормотал Нагито, когда за их спинами сомкнулись двери лифта. – Нет. Всё в порядке, мальчик. Удовлетворившись ответом, Нагито мягко толкнул его к линолеумной стенке и ткнулся носом в шею, царапая кожу о щетину, вдыхая запах крепкого одеколона. На любом этаже дверь грозилась открыться перед соседкой-старушкой, что вышла в магазин за маслом, или школьником, направляющимся к мусоропроводу; но Нагито было уже всё равно. Изуру запустил пальцы ему в волосы, и его повело не хуже, чем от дрянного портвейна. Дорогу до квартиры и то, как поворачивался ключ в замочной скважине, Комаеда запомнил плохо. – Дай раздеться хоть, – усмехнулся ему в губы Григорич между удушающими, насквозь прокуренными поцелуями. – Не дам. Заниматься любовью – пошловатое слово для всей этой грязи – ему с Изуру нравилось до безумия, но его поцелуи, одни только поцелуи просто выбивали почву из под ног. Прижимаясь к его губам, чувствуя, как движется во рту чужой язык, царапаясь о его зубы, Нагито чувствовал, как тонет; как вода над его головой смыкается плотным покровом. Страшно было только подумать, что это однажды это может прекратиться. – Люблю, – хрипло прошептал он, влажными губами касаясь скулы, осыпая щёку невесомыми прикосновениями. – Так сильно люблю, всей душой люблю… Мнимая защищённость, уединённость его квартирки так ослабляла ему бдительность, что когда дверной звонок истошно забренчал, он не на шутку обомлел. С губ его слетел слабый возглас, он обмяк на мгновение в руках у Камукуры. Его вдруг настигли самые страшные догадки; так нетерпеливо звонить могли не из хороших намерений. Не могли же их увидеть. Или услышать. Или… – Уйдите в гостиную, – слабо шевеля губами, велел Нагито. – Я открою. На ватных ногах он подошёл к двери, дёрнул щеколду и нажал на ручку. Чтобы разглядеть того, кто стоял на пороге, пришлось поднять взгляд. – Ну здравствуй, – холодно поприветствовал его тот, кого Нагито увидеть совсем не ожидал. Он непонимающе нахмурил светлые брови. – Яске Максимович?.. – Где это чудовище? – только теперь убрав с измученного звонка ладонь, спросил Мацуда. В ответ Комаэда начал мямлить что-то совсем бессвязное; Яске понял, что от него он ничего не добьётся, поэтому внимательно осмотрел прихожую на предмет наличия определенной пары ботинок и куртки. — Я знаю, где это чудовище, будь добр пройди с прохода. Пытаться остановить эту лавину было бесполезно и себе дороже, поэтому Нагито встал боком к стене, чтобы пропустить Мацуду. Тот, прежде чем пройти в гостиную, снял уличную обувь, чему Комаэда про себя порадовался, потому что совсем недавно вымыл все полы. — Тебе нужно прекратить. — Что мне нужно прекратить? Изуру надвинул на глаза очки и бесстрастно глядел на Яске исподлобья, сложив руки на коленях. — Этот цирк! — Где ты тут видишь коней? В ответ Мацуда чуть не захлебнулся от злости, но всё равно попытался успокоиться, сделав несколько судорожных вдохов. — Коней нет, но прямо перед собой я сейчас вижу одного клоуна. Камукура ему ничего не ответил, а лишь продолжил глядеть с выражением лица, которое называлось "Очень интересно, продолжай". — Тебе самому не надоело? Сколько тебе лет полтора месяца назад исполнилось, что ты всё шляешься? — Извините, — попытался влезть Комаэда, — Но Изуру Григорьевич с-сам способен выбирать... "Шляться ему или не шляться" он так и не озвучил. — А деньги содержать эту кобылу у тебя есть? — Так я клоун или конь? — Что вы имеете в виду, Яске Максимович? — непонимающе переспросил Нагито. — О, ты ничего ещё не знаешь, ничего! — Мацуда переставал владеть своим повысившимся голосом; Комаэда почему-то распереживался не потому, что Яске пришёл и начал скандалить, а потому, что если соседи услышат, то и милицию могут вызвать, а кому-то из них придётся объясняться. Камукура встал со своего места и взял Мацуду под ручку, чтобы усадить за стол. — Давай мы успокоимся и поговорим нормально. — Я абсолютно спокоен, это не видно? За столом Яске закрыл своё лицо руками и снова попытался глубоко дышать, чтобы как-то совладать с собой. — Нагито, поставь чайник. — Х-хорошо. Комаэда поспешно удалился на кухню, чтобы не попасть под горячую руку. — Ты знаешь, что это ничем хорошим не закончится. Изуру снова надвинул очки на глаза и отвёл взгляд. — Тебе не жалко ни себя, ни меня, ни Нагито. — Он не нуждается в моей жалости. — Ты просто чудовище. Мацуда отнял руки он лица и устало потёр переносицу. Тем временем Нагито вернулся с кухни и принёс стеклянную чашечку с печеньем и несколько тарелок на всякий случай, даже хотя потчевать гостя было особо и нечем; Камукура сразу взял себе одно печенье. — Я-яске Максимович, а как вы узнали, где я живу?.. Вам Изуру Григорьевич сказал?.. — Неважно, как узнал, — огрызнулся Мацуда. Комаэда в ответ пожал плечами, нет так нет. Больше никто из них ничего не сказал; когда чайник засвистел, Нагито снова поспешно удалился на кухню. — Изуру Григорьевич, замочите пожалуйста в следующий раз тарелку после гречки в воде, во второй раз об этом забываете, — сказал тот с кухни. — А ты чего хотел, сам решил с этим чудовищем трахаться, — едко прокомментировал Мацуда. — Яске Максимович! — не выдержав, набрался храбрости Комаэда и пришёл с кухни обратно, — В-вы просто не знаете... — он так и не придумал, чего не знает Яске Максимович, — Не знаете, какой Изуру Григорьевич на самом деле! — Это ты не знаешь, какой Изуру Григорьевич на самом деле, — снова начал заводиться Мацуда. — Ты ничего про него не знаешь! Нагито вспыхнул и начал злиться сам; эти слова действительно задели его за живое. — Ты думаешь, ты у него единственный такой волшебно-пузырьковый? Что он сможет тебе дать? — Он меня любит! — Он всех так любит! — Н-нет! Может, — наконец не выдержал Комаэда, — Он просто любит вас не так, как любит меня. — Ах так. Яске вскочил со своего места, взял со стола одну тарелку и разбил её со злости об пол. — Бабушкин сервиз... — бессильно промямлил Нагито. Мацуда дико уставился на разлетевшиеся осколки, словно сам от себя такого не ожидал; ничего больше не сказав, он вылетел из квартиры, громко захлопнув за собой дверь. Уже потом, сметая веником то, что осталось от тарелки, в совок, Комаэда вдруг тихо рассмеялся. — Я рад, что я для вас особенный. *** "15 февраля 1982 года. Яске хочет открутить мне голову. Всего первый раз за этот год, когда-то это должно было произойти снова. Не знаю, что с этим делать, надеюсь, со временем перебесится и успокоится, как это было всегда. Уже некоторое время живу у Нагито, он любит меня сильно. Не знаю, правда, за что. Он хороший мальчик, кажется мне интересным. Весь белый и тоненький, как Царевна-Лебедь. То и дело кажется, что ветром снесëт, но есть в нëм какой-то внутренний стержень, поэтому верю, что всë-таки не снесëт. Может, под его влиянием я даже смогу измениться, совсем не хочется мне его портить. Тогда не стоило бы ему в меня влюбляться совсем, что такой, как я, мог бы ему дать?" Рука Камукуры нерешительно замерла над пожелтевшим листком в клеточку. "Яске говорит мне перестать дурачиться, потому что мне давно уже не двадцать, чтобы так глупо себя вести. Но что-то тянет Кощея к его Царевне-Лебедь, и сам готов бы уйти, но не хочу. Хочу защитить его, заберите всë, но Нагито не трогайте. Писать больше не о чем. " *** Флëр сказочности всего происходящего постепенно спадал, и Нагито примирялся с тем, что его совместное с Изуру Григорьевичем настоящее — это его новая реальность. Просыпаясь по ночам и видя его на другой стороне узкой кровати, Комаэда каждый раз чувствовал, словно приливная волна эйфории вот-вот снесëт его, и ему хотелось так наблюдать за спящим Камукурой до самого утра. Но кроме того, что это само по себе очень странное желание, занятия с утра пораньше ещё никто не отменял, поэтому ему приходилось почти заставлять себя засыпать снова. Ходить в политех на пары вдруг стало так странно — никто из других поклонников Изуру Григорьевича оттуда даже догадываться не мог, что только у него, именно у него есть привилегия видеть его каждый день у себя дома, слушать его не только во время квартирников, а просто так. Поэтому каждый раз, когда разговор с одногруппниками заходил о Камукуре, Нагито чувствовал себя очень неловко. К нему один раз даже подошли и потребовали познакомить с его девушкой, с которой Комаэда поссорился и недавно помирился, отчего теперь все время ходит на седьмом небе от счастья. Отвертеться тогда не удалось, и его заставили хотя бы описать, как выглядит его избранница — Нагито начал мямлить что-то про длинные чëрные волосы и карие глаза с красноватым оттенком, но он так раскраснелся, что все подумали, что ему стало плохо, и отстали. Комаэда был очень этому рад, потому что память стала подкидывать ему совсем непристойные картины с участием Изуру Григорьевича, и если бы он продолжил рассказ, то с пар пришлось бы уйти намного раньше и надеяться, что Камукура дома. Нагито до этого даже не подозревал, как всë это время ему не хватало простой человеческой близости, и, к его счастью, Камукура был не против удовлетворять его ненасытность. Но больше всего Комаэде хотелось узнать о нëм побольше — хоть что-то, потому что его имя было почти всем, что он об Изуру Григорьевиче только знал. Последний же не собирался ничем делиться, что только разжигало его любопытство. В тот день Камукура ушëл по своим каким-то делам, и внимание Нагито почти сразу приковала к себе тетрадь с его стихами, которую оставили на столе в гостиной. Сначала Комаэда пообещал себе, что ни за что не откроет еë без разрешения. Однако потом любопытство начало брать над ним верх, и он почему-то убедился, что если прочтет стихотворения оттуда, то ему откроется чуть ли не всë про Изуру Григорьевича. И так, сделка с совестью стала вопросом времени, и он наконец открыл заветную тетрадку в клеточку, надеясь там найти ответы на все вопросы. Только чтение стихов Изуру Григорьевича оказалось непростым занятием — когда он их пел, смысл, казалось, сам просился на руки, но на бесстрастной бумаге продираться через слои метафор и абстракции было в разы труднее. Некоторые строчки имели смысл только при прочтении вслух, потому что они были завязаны на повторении определенных гласных и согласных, и это работало в общем контексте. Нагито же в поэзии был не искушен, и его познания в этой области ограничивались уроками литературы в школе. После минут пятнадцати вдумчивого чтения у него просто заболела голова. — Что, интересно? Комаэда чуть не подпрыгнул там, где сидел, услышав за спиной голос Камукуры. Он снова так утонул в своих мыслях, что совсем не заметил, как вернулся Изуру Григорьевич — а он, между прочим, без спросу взял его тетрадь со стихами. — Извините, — на последнем дыхании прохрипел Нагито, залившись краской и отложив видавшую виды тетрадку на край стола от греха подальше. — Что там? — заглянул ему через плечо Камукура, — А, стишки мои. Ну, читай, раз интересно. После этого он наоборот совсем потерял к этому всякий интерес и устроился в кресле, взяв со стола какую-то книжку, которую до этого принëс с собой. Нагито судорожно схватил тетрадь обратно — раз уж ему разрешили, раз уж ему даже сказали это, то он прочитает всë, что там есть — поймëт он это или нет. Комаэда ужасно нервничал, потому что думал, что Изуру Григорьевич будет судить его — за то, что он читает слишком медленно или наоборот слишком быстро, но потом успокоился, увидев, как на него действительно больше не обращают никакого внимания. Ещë через несколько страничек, через которые Нагито продрался с большим трудом, он наконец добрался до стихотворения, на которое положена его любимая песня — к его стыду, он всë равно не мог до конца понять, что всем этим хотел сказать Камукура, но совокупность образов всë равно вызывала в нëм какое-то тëплое чувство. Это было почти единственное такое произведение среди всего остального холодного, тяжелого, металлического и насквозь прокопчëнного заводским дымом. Сам того не осознавая, он начал подмурлыкивать мелодию по мере чтени и снова не заметил, как к нему сзади подошëл Изуру Григорьевич. — Я не знал, что ты умеешь петь, — последний забрал у него из рук тетрадку. — А я вам и не говорил... — обернулся Комаэда, снова сильно раскрасневшись. — Ты занимался музыкой? — В детстве ходил на скрипку. А потом бросил. Здесь на антресолях где-то должна быть, но она всë равно уже слишком маленькая для меня. Камукура многозначительно хмыкнул, и Нагито снова не был до конца уверен, как это понимать. Более того, как бы много они теперь ни проводили времени вместе, он по-прежнему не имел ни малейшего представления о том, что происходит в голове его самой большой любви в его жизни. — Нотную грамоту помнишь? — вдруг спросили его. — Помню... У Комаэды всë не укладывалось в голове, какое значение имеет умеет ли он петь или нет и помнит ли он нотную грамоту, но если его ответы как-то удовлетворили его собеседника, то он был только рад. После этого Изуру Григорьевич снова не менее многозначительно хмыкнул и сел за стол напротив него, раскрыв тетрадку на страничке с чем-то недописанным. Надвинув очки на переносицу, он начал что-то чиркать там затупившимся простым карандашом, изредка поглядывая на Нагито напротив. Последний же совсем не понимал, что ему делать — то ли уйти, то ли остаться, но раз его не прогоняют, то, значит, и творческому процессу он не мешает. Или так он хотел надеяться. Комаэда не считал, сколько они провели в таком положении, пока Камукура что-то писал и зачëркивал, а он просто продолжал неловко сидеть там, где сидит, стыдливо рассматривая трещины на столе под редким взглядом карих глаз. Ещë через несколько зачëркиваний и переписываний Изуру Григорьевич наконец встал со своего места и подошëл к нему, положив перед ним тетрадку на страничке, которую он только что мучил. Напротив каждой строчки был небрежно нарисован нотный стан с мелодией, и везде было так много исправлений, что разобраться во всëм этом с первого раза было очень трудно. — Прочитаешь с листа? Только тогда Нагито понял, что это всë написали для него. Специально, чтобы он спел. Внезапно дышать стало очень тяжело. — Ты побледнел что-то. Комаэда прокашлялся. — Извините. Я попытаюсь прочитать, н-но ничего не могу обещать. Ещë раз прокашлявшись, он начал нетвëрдым голосом напевать по слогам то, что было на страничке с его, по праву принадлежащим ему стихотворением. Иногда Камукура поправлял его, показывая, как именно нужно спеть тот или иной кусок, и поначалу Нагито очень пугался и расстраивался, что у него не получается всë сделать с первого раза. Но Изуру Григорьевич был просто бесконечно терпелив и не ругал его за это. Так Комаэда и сам немного успокоился и больше сосредоточился на нацарапанных трудным почерком строчках. И несмотря на то, что бóльшую часть внимания он концентрировал именно на этом, задним числом он также пытался разобраться в том, о чëм именно был текст. Это было стилистически классическое для Камукуры произведение с уже привычным нагромождением сравнений и метафор, но на этот раз все они отличались какой-то почти детской лëгкостью, и сам язык стихотворения стал намного проще для понимания. Центральным же образом была какая-то птица – сказочная, наверное, он до конца так и не смог понять. После того, как они разобрали всë вместе от начала до конца, Нагито вздохнул с облегчением, радуясь, что это наконец закончилось. — Ты молодец, — похлопал его по плечу Изуру Григорьевич, и Комаэда приложил максимум усилий, чтобы не завизжать, потому что похвала из его уст имела над ним очень странную власть. — Давай я за гитарой схожу, попробуем наложить это на аккорды. Споëшь мне ещë раз? Комаэда опять почувствовал, как у него спëрло дыхание, поэтому просто очень энергично закивал. Ради Камукуры он готов на что угодно. Принеся из другой комнаты гитару, Изуру Григорьевич быстро настроил инструмент и сказал Нагито начинать, а он будет подбирать аккорды в процессе. На этот раз дело пошло бодрее, потому что Комаэда уже намного лучше ориентировался и в мелодии, и в тексте. Таким образом он уже чувствовал себя почти полноправным соучастником творчества — даже несмотря на то, что всю работу по факту уже сделали за него. Некоторые кусочки они переигрывали несколько раз, потому что сразу после того, как они их отыгрывали, Камукура придумывал сочетание удачнее, а Нагито был просто рад, что они делают что-то вместе. Так он словно узнавал своего загадочного любовника? сожителя? кем бы они ни были получше совсем без слов. — Я считаю, получилось неплохо. После того, как они отыграли новую песню ещë раз, Изуру Григорьевич отложил гитару и начал вписывать в страничку со стихом получившиеся аккорды. — Мне тоже... понравилось. Очень понравилось. Спасибо. Его собеседник многозначительно хмыкнул в третий раз, и Комаэде вдруг стало очень смешно. — Знаете, я же совсем ничего про вас не знаю. — А это проблема? Нагито смутился, потому что совсем не ожидал такого прямолинейного ответа, но почему-то решил на этот раз не отступаться. — Н-ну, я думаю, это естественно хотеть узнать человека рядом... Получше? Наверное. Камукура дописал аккорды в тетрадку и задумчиво отложил карандаш. — У меня прапрапрадед декабристом был. Только его не повесили, а в Сибирь сослали. Так моя родословная и оказалась тут, а такие видные аристократы в Петербурге были. Комаэда готов был услышать что угодно, но только не это. Он сначала подумал, что Изуру просто шутит, но, взглянув на него, увидел такое серьëзное лицо, что ему даже стало стыдно, что он усомнился в его словах. — Как там его фамилия... — нахмурил брови Камукура, словно пытаясь что-то вспомнить, — Нет, сейчас не могу сказать. Жаль, вдруг ты про него в учебниках по истории читал. — Так вы правда, — слабо начал Нагито, от изумления широко распахнув глаза. — Чистая правда. Я и в эмиграцию с Бродским ездил. И так широко распахнутые глаза Комаэды стали ещë шире. — Вместе из СССР вылетали. Интересный собеседник. Показывал свои стишки, ему понравилось. Так и сказал — мол, хорошие у тебя стихи, брат, так держать. Нагито и сам не заметил, как у него от удивления раскрылся рот. Изуру говорил так убедительно, что если бы он сказал ему что-то в духе того, что на самом деле Ленин был грибом, а броневик — его грибницей, то Комаэда поверил бы этому, не задумываясь. — Получается... Вы и в Америке были? — Разумеется, — невозмутимо пожал плечами Камукура. — И в Париже был. — А как там, в Америке? — Не... не так, как у нас, совсем не так. Нагито всегда очень волновало то, как там в такой далëкой, запретной и оттого ещë более желанной Америке, но он не мог позволить себе за один раз спустить две зарплаты инженера на какой-то заморский элемент одежды, поэтому его интерес ограничивался только досужими размышлениями и мечтаниями. — Иногда сам вспоминаю Париж и думаю, снова бы туда как-нибудь съездил. Была бы возможность, — тут Изуру Григорьевич как-то тоскливо вздохнул. — А что потом?.. — Вернули меня годика через два. Оказывается, нужен ещë я своей Родине. — Но зачем?.. — А ты думаешь, Яске там в НИИ своëм дурака валяет? — усмехнулся Камукура, — Мы с ним в одних секретных разработках участвовали, но потом я ушëл. Не нравилась мне та жизнь. Он достал из кармана брюк сигареты и зажигалку, чтобы закурить одну; Комаэде не нравилась сигаретная вонь, но если это цена, которую нужно заплатить за то, чтобы быть так близко к Изуру Григорьевичу, то он был более чем готов на это. — И вот, об этом вспомнили и поэтому вернули. Сам понимаешь, государственная тайна. Так и мотаюсь — везде лишний, и места своего у меня быть уже не может, — в его голосе снова послышалась какая-то невыразимая тоска. От этого грустно стало и самому Нагито — следуя какому-то внутреннему порыву, он приблизился к Камукуре и взял его большую шероховатую руку в свои. — Но теперь у вас есть я, правда? Если хотите, можете остаться у меня на сколько угодно. Я буду только рад. Неожиданно для него самого, Изуру притянул его к себе и прижался своими губами к его; Комаэда надеялся на поцелуй, но вместо этого ему в рот выдохнули едкий сигаретный дым. Из-за этого ему пришлось тут же отстраниться, чтобы прокашляться. — Извини, — без капли сожаления проговорил Камукура с каким-то лукавством, играющим в его глазах. Когда Нагито наконец прокашлялся, Изуру потушил сигарету о пепельницу на столе, которую ранее принëс с собой, и снова притянул его к себе, чтобы поцеловать — на этот раз по-настоящему. До кровати его донесли на руках, потому что Комаэда просто отказывался отлипать от Камукуры; то, с какой лëгкостью его несли завело Нагито только больше, что это стало почти невыносимым. Чужое тепло пьянило его — хотелось быть ближе, ещë ближе, слиться в единое целое, залезть в чужую грудную клетку и остаться там навсегда. Изуру обходился с ним очень бережно, слишком бережно на вкус Комаэды, но непослушный язык никак не мог сформулировать просьбу причинить ему боль, да и он не был до конца уверен, что такую инициативу оценят. Раньше Нагито мог только фантазировать перед сном о больших, тёплых руках Камукуры, но теперь его действительностью стало то, как эти же руки доносят его до кровати, расстёгивают пуговицы на рубашке и залезают под майку. Они занимались сексом так часто, как Комаэда себе раньше и вообразить не мог; Изуру потакал его желаниям, когда тот только хотел, а хотел его Нагито постоянно. — Я хочу те... вас. — Я знаю. Нагито был благодарен за то, как быстро его раздели и как быстро Камукура разделся сам. Его пьянил вид Изуру без одежды, и больше притворяться, что думает о чём-то кроме широкой груди, плеч, рук, бёдер, он не мог; по какой-то причине Комаэда любил сравнивать свою комплекцию с комплекцией Камукуры, и каждый раз приходил к выводу, что он самый счастливый человек на свете. Пока Нагито любовался им, Изуру уже достал баночку вазелина и растирал его между руками, — опомнился первый только тогда, когда его ноги положили на талию и приставили ко входу сначала один палец. Комаэда уже всё знал, поэтому постарался расслабиться, чтобы легче было ему самому. Растягивали его медленно, давая время привыкнуть в новым ощущениям; Камукура горячо дышал куда-то ему в шею, и от предвкушения сквозь немного неприятное чувство внизу живота у него сладко тянуло. Через ещё некоторое время к его большой радости Изуру наконец счёл его готовым и приставил головку ко входу, потом аккуратно войдя до самого основания. Его член был большим, ни в какое сравнение с тонкими пальцами Нагито; даже несмотря на то, как хорошо его подготовили, он всё равно испытывал дискомфорт, но больше всего он расстроился если бы Камукура перестал, — ему хотелось сказать, что всё хорошо, всё просто отлично, он может продолжать, но слова никак не складывались в связную просьбу. — Дыши. Низкий хриплый голос немного заземлил его, и Комаэда сосредоточился на том, чтобы размеренно дышать. Так он смог обратить большее внимание на том, что чувствует, и в итоге пришёл к выводу, что если Изуру не начнёт двигаться, то он сойдёт с ума. Камукура понял это без слов и один раз толкнулся на пробу; из-за этого всё тело Нагито сотрясла судорога, на его глаза невольно навернулись слёзы, и он не смог сдержать стона. — Тише. Комаэда нервно сглотнул, — если они не хотят неприятностей, то им нужно было быть тихими, а если ему снова придётся объясняться перед соседями, на ходу придумывая историю, как он привёл какую-то девочку, то ему лучше сразу лечь в гроб. Чтобы сделать с этим что-то, Нагито первой мыслью пришло в голову прикусить губу; конечно, можно было поменять позицию, и подушка частично заглушала бы все звуки, но ему тогда очень, очень хотелось видеть лицо Изуру. Тот же счёл подобные меры удовлетворительными и ещё несколько раз неторопливо толкнулся внуть; когда он нашёл идеальный угол проникновения, Комаэда снова задрожал, почувствовав на языке солоноватый вкус крови. — Нет, так не надо. Камукура слизнул капельки крови с его губ и снова утянул в поцелуй, который немного скрадывал его непристойные звуки. Дискомфорт от непривычного чувства наполненности скоро сменился волнами удовольствия, накатывающими каждый раз, когда простату Нагито задевали снова и снова; чужой язык лениво шевелился у него во рту, пока Комаэда пытался жадно подаваться навстречу, чтобы быть ещё ближе, принять его ещё глубже. — Ты у меня такой хороший, моя Царевна-Лебедь. Дыхание у Нагито сбилось, — он не мог понять, от чего его кроет больше: от того, что его назвали хорошим, Царевной-Лебедью или что Изуру назвал его своим; однако это стало неважно, когда из-за этого Комаэда не смог сдержаться и кончил в первый раз. Ему было немного стыдно, что ему достаточно так мало, чтобы кончить, в то время как Камукура мог продолжать ещё довольно долгое время. Изуру остановился, и Нагито почти захныкал от того, как ему всё ещё хотелось большего, чтобы в следующее мгновение он уже сидел на Камукуре, а его сильные руки поддерживали Комаэду. Ему дали немного времени освоиться, прежде чем те же сильные руки немного приподнял Нагито, чтобы потом насадить на член обратно; чтобы сдержать ещё один бесстыдный стон, тот не придумал ничего лучше, чем зажать между зубов край одеяла. От того, с какой лёгкостью Изуру проделал всё это, Комаэда натурально поплыл, и внизу живота снова скрутило удовольствием. И так, Нагито даже не требовалось ничего делать самостоятельно, пока Камукура сам его так трахал, — Комаэда любовно оглядел вздымающуюся широкую грудь, полуоткрытые в полубеззвучных вздохах губы и слипшиеся темные пряди волос на лбу Изуру. До последнего он всё не мог поверить, что это происходит с ним, что это всё дейтвительно взаправду. От чувства, как сильные мускулистые руки держат его и как его простату задевают при каждой фрикции, которые Камукура постепенно ускорял, Нагито ощутил, что снова долго продержаться не сможет; с подбородка холодная слюна капала ему на грудь, а с головки члена срывались капли предэякулянта. Ему хотелось ещё раз сказать, как он любит Изуру, какой он хороший и замечательный, но соображать у Нагито уже получалось совсем туго, — его взгляд встретился с Камукурой, и выражения тепла и любви, промелькнувших на дне карих глаз, было достаточно, чтобы Комаэда кончил снова, сжавшись вокруг него. Шумно выдохнув, Изуру прижал его к себе как можно ближе, прежде чем излиться внутрь. — Молодец, ты отлично справился. *** — Я-яске Максимович... — нерешительно протянул Нагито, подойдя к нему после одного квартирника и ужасно нервничая. — Чего тебе, шкет? От крайне неприветливого взгляда и неприкрытой неприязни в голосе Комаэде стало ещë неуютнее, но он собрал в кулак всю решительность, которая у него тогда только была. — А Изуру Григорьевич... А вы с Изуру Григорьевичем... П-правда?.. То есть... Вы правда участвовали в каких-то разработках, из-за чего Изуру Григорьевича из эмиграции вернули?.. К концу его голос совсем сорвался на нерешительный шëпот, потому что с каждым новым словом лицо Мацуды всë больше приобретало какое-то неописуемое выражение. — Даю тебе совет совершенно бесплатно, — Нагито похлопали по плечу, — Побольше слушай того, что мелет своим длинным языком твой ненаглядный Изуру Григорьевич. — Так это всë правда или нет? — Я умываю руки, — Яске развернулся и пошëл к выходу с кухни, демонстративно помахав ему напоследок на прощание. И так, Комаэда остался переваривать эту информацию наедине. Неужели Камукура ему просто наврал? Постояв так ещë какое-то время, он всë же поплëлся с кухни вслед за Мацудой. В гостиной его встретил Изуру Григорьевич, и Нагито даже показалось, что он как-то незаметно улыбнулся, когда увидел его. От одного этого все безрадостные мысли сами собой растворились — в конце концов, какая разница, наплели ему чуши или не наплели, когда тогда они просто были вместе.