Jedem das Seine

—Со мной. Её, до жути истощëнную, толкают в плечо крепким прикладом: вынуждают выйти вперёд. Истерзанную и покрытую синяками правую руку грубо переворачивают, не предлагая выполнить приказ добровольно. Кайзер удовлетворëнно хмыкает, поглаживая пальцем коричневый треугольник с буквой "д" по центру: она пригодна к использованию—не худшая из унтерменшей. Ставить эксперименты над расходным материалом почти невозможно—его товарищи так грубы, что евреи и прочая шваль просто не доезжают до освенцима целыми. Их измученные тела годны разве что на удобрение почвы. А она твёрдо стоит на ногах, почти поспевает за ним, не досаждая лишними вопросами и всхлипами, как её ныне мёртвые предшественницы. Конвой пинками ведёт её в машину и впихивает на заднее сиденье—она не смеет возразить: смотрит в пол, как полагается приличной заключëнной. Её полосатая рубашка разорвана в нескольких местах—на измочаленном вороте, поясе и бедре. провозглашëнная подопытной крысой, она держит руки на сбитых коленях, вжимается в спинку оббитого кожей сиденья и засыпает, утомлëнная долгими работами. Его право самостоятельно отбирать своих подопытных ему очень помогает: ему неприятно марать руки об уродливых старых пленников, давно потерявших все зубы и переставших представлять из себя хоть какую-нибудь ценность. Эти опыты бесполезны: они все дохнут в первые же пару часов, и Кайзер в очередной раз отдаёт приказ сжечь тела. Огромные печи работают почти без остановок. Вчера, кажется, вывезли вагон польского праха. В его жизни почти всё смешивается воедино: и блядские опыты, в последнее время не приводящие ни к чему изумительному и новому, и эти худые лица, надеющиеся на пощаду и его доброту. Кайзер не способен ни на то, ни на другое: ему просто нужно добиться своего. За его недостижимые цели могут сдохнуть хоть миллионы людей—ему плевать на каждого, потому что никто из них не достоин жизни. Жизни достоин он, чистокровный ариец, вырвавший право существовать у своего отца, когда-то душившего его своими отвратительными толстыми руками. Он давно переплюнул его: лишил кислорода сотни людей, закрыв их в герметичных барокамерах и понаблюдав за их предсмертными судорогами с выдержанной хладнокровностью. Чтобы чувствовать себя человеком, нужно разрушать чужие жизни. На вершину можно забраться только по чужим непропорциональным черепам: лучшие из врачей попадут в ад⁴. Осмотром его новой спутницы можно заняться уже в лаборатории—нечего делить такую достойную добычу с его помощниками, вечно норовящими забрать у него лучших подопытных, чтобы присвоить себе его заслуги и выслужиться перед фюрером, показав свои ничтожные способности. Пускай они довольствуются падалью: ещë тёплыми жидовскими телами. Их попытки всё равно тщетны: первое место займёт Кайзер; однажды он превзойдёт и Менгеле, и Брандта, и Хандлозера, потому что у него талант, и он проводит в лаборатории целые дни. Девчонка должна стать его лучшим творением: у него на неё огромные планы, потому что в ней что-то есть. Не что-то хорошее, нет: в людях с клеймами нет ничего хорошего, но что-то полезное и особенное. У неё особенные глаза и невероятно отчаянный взгляд, а ещё она очень старается быть сильной. Она здесь совершенно одна: не оглянулась ни на одну из девушек, когда её под руки увели в машину. Она не нашла здесь даже простых товарищей—это тоже будоражит мозг: человеческая психология устроена так, что любой из этих лагерных тараканов будет хвататься за других, чтобы выжить и найти силы на новый день. Она справилась сама: судя по чуть отросшим волосам, она там уже немало времени. Кайзеру до ужаса интересно разобраться в ней: он провёл недели за книгами и готов разложить её по клеточкам. Водитель нещадно наезжает на кочки на неровной польской дороге; её слегка потрясывает—крупная, сжатая плотной казённой тканью грудь подпрыгивает так, будто норовит вырваться. Кайзер лениво поглаживает широкое бедро, внимательно изучая черты её талого лица. Типичная мишлинговская внешность—тëмные брови, густые волнистые волосы и большие выразительные глаза. Она холодная и уставшая, изнурëнная непосильным трудом, но поразительно живая. *** У неё родинки на бëдрах и на пояснице. Михаэль раздевает её, ещё спящую, мешком принесëнную в лабораторию и внимательно оглядывает загрубевшую кожу: несколько синяков на спине, пара ссадин на лодыжках и мозоли на небольших женских ладонях. Непривычно спокойная и тихая, она неподвижно лежит на хирургическом столе. Слишком неподвижно—Кайзер порывается проверить её пульс каждые несколько минут. Руки сами собой ложатся на упругую грудь и сжимают её так, что на теле остаются красные следы его пальцев. —Вы убьëте меня?—открывает глаза, но не шевелится. Она не связана, на ней даже нет наручников—она по своей воле послушно лежит на накрытом белой тканью столе и заинтересованно смотрит на Михаэля. —Не исключено,—категорично отвечает он. —ощущаете мои прикосновения? Она может оказаться лишена чувствительности, и тогда весь интерес пропадёт: она не сможет провизжать, что ей больно и страшно, когда ляжет в ледяную ванну. Такое уже случалось, и ему интересно разобраться в этом феномене, но не на её примере. Девчонка не должна смешаться с серой массой: Кайзер хочет подержать её здесь подольше перед газовой камерой. Она всё равно окажется там рано или поздно—пускай ещё немного подышит, раз уж ей удалось выжить в борьбе за существование в концлагере. Ему гадко думать о том, что у них есть что-то общее, потому что она мерзкая цыганка, а у Кайзера безупречные светлые волосы, прямой нос и длинные гладкие пальцы, но у неё на шее такие же разводы и шрамы, как у него. Она тоже цеплялась за что-то, пыталась отдышаться и глотала воду. Дура: ей не выйти из лагеря живой. Лучше б она сдохла там: теперь ей придётся сидеть в пробирке, спать на кровати и ожидать своей мучительной гибели. Её органы, может, будут съедены бактериями, Кайзер может подсадить ей что угодно, совместить в её уставшем тельце тиф и малярию, и она не сможет возразить: она жива, и ей придётся мучаться. И в этом тоже большая разница: Кайзер боролся, чтобы стать великим, чтобы прославиться, чтобы есть вкусную еду и ни в чëм себе не отказывать, он боролся за лучшую жизнь—а она цеплялась за своё мерзкое существование просто ради того, чтобы её сердце билось. —Да. Как я могу к вам обращаться? —Герр Кайзер. Хотите, чтобы вас звали по имени? Он перебирает бумаги, добытые за время её полуобморочного состояния. Её порванный и истоптанный паспорт и аусвайс валялись в огромном пыльном мешке, и его люди, должно быть, устали его искать. В паспорте она даже красивая—насколько это возможно при её-то национальности. Еë имя необязательно было заменять на номер: её фамилию можно использовать вместо кличек для вшивых собак; она короткая и крутится на языке. Он не будет звать Несс по имени: она не заслужила, в ней надо стереть всякое самоуважение, если таковое ещё осталось на дне её грудной клетки. С ней можно работать: она уже почти лишена его. никто бы не стал лежать на операционном столе так спокойно—обычно он привязывает людей ремнями, но Несс не двигается и без них, стараясь угодить ему, и по безразличному личику видно, что она не надеется на эту пресловутую пощаду. Может, она не знает, какие ужасы ждут её впереди, но что-то подсказывает Кайзеру, что даже подробное описание предстоящих ей экспериментов не спугнëт её и не заставит её биться, вырываться и сопротивляться. Она с таким же смирением претерпит прижизненное вскрытие или снятие кожи, он уверен. Он будет разговаривать с ней часами, чтобы понять, как она мыслит, а после её смерти обязательно изучит её мозг. Может, она не способна чувствовать страх—тогда она бракованная и сломанная. С бракованными, конечно, никакого дела иметь не хочется, но она выглядит слишком интересно, чтобы отказаться от неё и немедленно решить её участь в одно слово. Кайзер подержит её подле себя, пока она ему не наскучит. Пока не смешается с серой массой и не запросит наконец убить её, чтобы только перестать терпеть адские мучения. —Как Вам угодно. —Перевернитесь на бок,—приказывает.—Вы понимаете, зачем Вас привели сюда? —Нет,—отвечает она. —Я собираюсь доказать, что Вы недостойны называться человеком. —Да, —легко соглашается. Что-то не позволяет ему выразить ей всё странное и неожиданное омерзение, которое она вызывает своим отсутствием воли при такой силе духа. Несс открытая и податливая, согласная на всё—он заметил это ещё во время обхода. видимо, это ещё одна гадкая черта унтерменшей. Кайзер бы не дался живым. Гнить заживо, наверное, очень неприятно. Он проводит рукой по её волосам, оттягивая локоны по одному. Её следовало бы обрить, но ему не хочется, без волос она будет выглядеть только хуже, неприятнее—сейчас на неё можно подолгу смотреть. Она не прячет грудь, не прикрывается руками, лежит так, как её оставили. Уникальная личность—Кайзеру давно нужен был перерыв от рыдающих узников. Он предлагает ей руку, чтобы она смогла встать, и она тотчас же поднимается и аккуратно слезает на пол. Ей тяжело стоять на ногах: она наверняка не ела ничего человеческого уже много дней. собачья похлëбка из воды с брюквой не могла дать ей достаточно сил, чтобы ходить и работать, и у неё на теле остались следы от нагайки, которой её, видимо, били каждый день. Следы от неё очень красивые; подходящие. пожалуй, Кайзеру тоже стоит её приобрести. Несс почти сваливается на него, извиняется своим тихим голосом, и он берёт её за плечи, чтобы она могла дойти до своей комнаты. Она медленно переставляет ноги, но держится молодцом, не опирается на стены и пытается не горбиться. Её рубашка совершенно истрепалась, Кайзеру нужно найти ей новую одежду и покормить её, чтобы она не умерла. Её нельзя баловать, но для опытов ему нужно как минимум живое тело, и поэтому Несс будет получать достаточное количество еды и воды. Пожалуй, если будет хорошо себя вести, Кайзер даже побалует её чем-то кроме каши. Он практически втаскивает её в её комнату, и она хлопает своими большими ресничками, не понимая, куда её привели. она привыкла жить в бараке с обречëнными на смерть, а здесь есть кровать, лампочка и письменный стол—не для неё, конечно, а для Кайзера. Несс заметно удивлена: это поразило её больше, чем процедурный кабинет, прикосновения ко всему её телу и все замеры, которые он ей устроил. забавная—может, у неё вообще никогда не было своей комнаты. Она же цыганка, у них, кажется, детей по двадцать в каждой семье. он не нашёл информации о её братьях и сёстрах, но они наверняка должны быть. Она ждёт приказа, не решаясь сесть на кровать без разрешения, и он аккуратно опускает её туда. Она забирается под холщовое одеяло, укладывается на подушку и продолжает смотреть на него во все глаза; у неё большие глазные яблоки, и с каждой секундой Кайзеру всё сильнее кажется, что её тело будет лежать в формалине после её смерти, потому что он хочет смотреть на это дольше: едва ли она протянет больше недели, а ему этого недостаточно. Он хочет запомнить каждую черту её отвратительной внешности и сохранить её. Целиком и по отдельности. —Вас надо покормить. —Почему Вы ко мне... так обращаетесь? —Потому что Вы больше не в бараке. Не из уважения,—фыркает он. —Как в бараке привычнее... —Хорошо. Тебя надо покормить. Не засыпай, пока не поешь. Она кивает и ждёт его в своей комнате. Он принципиально не запирает дверь: если она сбежит, она тут же потеряет свою ценность, и он найдёт себе другую крысу. Конечно, она остаётся на своём месте, Конечно, не засыпает, хотя у неё совершенно нет сил. Он кормит её сам, смотрит, как она глотает горячую серую субстанцию. Он ещё никогда не опускался до такого: обычно подобным занимались его бесполезные помощники, портящие ему все экземпляры. Он не может позволить испортить её товарный вид. Товарный не в привычном понимании слова, нет, у неё целая куча изъянов, и Кайзер никогда бы не позволил ей ничего лишнего и не осквернил бы своё тело соитием с ней. Она товарная в плане своих восхитительных увечий. Синяки и ссадины. Клеймо. Жуткие рубцы. Некрасивые мозоли. Несс набивает полные щëчки, и Кайзер про себя отмечает, что она наверняка должна была быть пухлой до всего этого. У неё широкие кости, она не крошечная, может, поэтому она и выстояла. Смертность в лагерях очень большая, она наверняка раздражала там большую часть надзирателей, и поэтому ей постоянно попадало. Её просто не за что было бить: она самая послушная на свете. Исполняет все приказы ещё до того, как Кайзер заканчивает предложения. Она так старается выслужиться, ей наверняка не хватало внимания в детстве, и она потеряла всякое желание бороться. Она просто существует, не сбегает, не строит планов, не видит своего будущего, которое Кайзер заберёт в один взмах своей руки. Может, она подсознательно хотела стать особенной—в любом случае, у неё получилось. Она идеальна для опытов: Кайзер уже видит, как она дёргается и плачет, но не просит остановиться; как она задыхается, как подолгу лежит на своей постели, не в силах даже заговорить. У него огромный опыт, а она ещё ничего не видела в жизни: она очень молодая и проводит свои лучшие годы жизни вот так. Она никогда не будет счастлива—такова расплата за её национальность. И ещё идеальнее для вымещения эмоций: она проглотит его вспышки агрессии, позволит ударить себя без причины, добровольно подставится под пощëчины или электрический ток, потому что она собака. Она не возразит ему, не станет перечить, но не потому что он запугал её, а потому что она такая с самого начала. С рождения, может. Если бы подобное было зашито во всех унтерменшах на генетическом уровне, может, им было бы чуть проще жить. Это всё равно не поможет им, не сделает их более достойными: Кайзер презирает тех, кто пресмыкается, но их участь должна быть именно такой. Кровь должна быть чистой—или должна красоваться на стене внутреннего двора в лагерях. Кайзер впихивает в неё последнюю ложку: нужно заканчивать, иначе ей будет плохо. Она слишком давно не ела. Несс невыносимо клонит в сон, и он коротко кивает ей, позволяя уронить голову на полутвëрдую подушку. Его пальцы блуждают по её мягкому телу и почти ласково гладит её по груди и по плечам. У неё фигура какой-нибудь актрисы со старых кассет, а если закрыть глаза, можно представить, что вместо неё лежит кто-нибудь покрасивее. Она не может быть девственницей: Кайзер не поверит, что её не поделили между надзирателями в лагере с такими-то формами. Он был бы, пожалуй, не прочь посмотреть, как её имеет кто-нибудь другой: у Кайзера есть чёткие принципы, а вот у несчастных эсэсовцев, ходящих по коридорам и разливающим похлёбку, никаких принципов нет. Ходить в бордель бывает дорого, и там такие же девчонки, только поцелее. И им без разницы, им плевать, они имеют всё, что ещё живо, а потом опускаются до трупов. Кайзеру гадко от таких: он бы не стал иметь мёртвых. Несс должна была им понравиться, она даже хорошенькая для кого-то столь грязного. Она была ещё красивее, когда её только привезли, пока её не заморили голодом: бедняжке худо пришлось. Хорошо, что он вырвал её из рук у Менгеле. Тот, видать, недоглядел, не заметил её. Он бы смешал её с кучей женщин, которых он пытал, сотворил бы с её маткой самые страшные вещи. Кайзер не допустит такого, он видит в ней её уникальность. Ему не нужны балерины, танцовщицы и певицы. У таких обычно есть жуткая воля к жизни, они же верят, что вернутся на сцену. Их хрупкие ножки бесполезны: куда интереснее будет разбираться с Несс. За неделю он откормит её, и она даже пойдёт за здоровую. Кажется, у него впервые так горят глаза при одной мысли о том, что ему предстоит.